День рождения Айзека


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «С.Соболев» > День рождения Айзека Азимова
Поиск статьи:
   расширенный поиск »

День рождения Айзека Азимова

Статья написана 2 января 14:26
Размещена в рубрике «Юбилеи и памятные даты ФиФ» и в авторской колонке С.Соболев

Сегодня — день рождения Айзека Азимова  (2 января 1920 —  6 апреля 1992), великолепного писателя фантаста, придумавшего три закона робототехники, психоисторию и массу других изумительных идей, воплотившихся в замечательных книжках.  Недавно на русском языке вышло два тома его автобиографии (1 и 2), о которой еще лет пять назад очень интересно  высказывался Сергей Бережной:

цитата

Энциклопедическая эрудиция, тонкая самоирония, полная открытость перед читателем, идеальная память... Эти мемуары читаются как репортаж развесистого симпатяги, который готов говорить обо всём, что он видит и что приходит ему на ум. Мысль уклонилась вправо, в сторону, вверх, наискосок, поклон, а вот ещё кусочек — так много всего забавного, важного, познавательного, столько интересных наблюдений, портретов, тем, книг!

Как ему удавалось при всей этой свободе движений ни разу не потерять равновесия, не сдвинуть фокус, не выйти из луча прожектора? Поразительно. На примере этой книги легко показать, что автор суть текст. В художественных произведениях и в популяризаторских книгах он был более скован условностями и задачами, но эта книга было и его, и о нём, и в ней он мог перелиться в текст совершенно свободно. И он это сделал с фантастической органичностью. Между Азимовым и его текстом нет никакого зазора. Они — одно целое. И если Азимов вам интересен как человек, то вы можете купить эту книгу — и получить именно его, завёрнутого в суперобложку.

Нужно ли это переводить? Не уверен. Но то, что это стоит читать — безусловно. Каков герой! Аптечный сиделец, отличник-прогульщик, запойный журналоед, дебютант в 18 лет, практически классик в 24 года, позитронный мозг, встроенный в пишущую машинку. Кэмпбелл выдерживал его без публикаций до тех пор, пока этот восторженный щенок не научился ставить перед собой действительно серьёзные задачи, решать их, усложнять на порядок, снова решать. Публика не успевала развиваться нужными ему и Кэмпбеллу темпами, университетские профессора шипели ему вслед, погремушками хвостов загоняя его в угол. Он уходил сквозь стену. Он знал, как.

Вы думаете, это было фуэте? Это была битва. Кровь, предательства, напрасные надежды, минные поля и просроченные чеки. Там было всё. Удивительно: Джек Уильямсон в воспоминаниях тоже был скрупулёзен в отношении всяких мелких деталей, но из его мемуаров я запомнил именно что отдельные детали. Спрэг де Камп в мемуарах создал великолепные портреты своих друзей и знакомых, а сам остался в них большей частью ароматом трубочного табака и мягкой повествовательной интонацией. Аимову удалось всё это срастить с собой, остаться неразделимым со временем, идеями, соратниками, историей и фантазией.

Если романы Азимова сделали меня его читателем, то его мемуары приучили меня видеть в нём друга.

Да, я не объективен. Даже не пытаюсь. Ну и чёрт со мной.

Перевод действительно очень огромный —  78 авторских листов, постраничных сносок и авторских комментариев на 4,5 авт.листа.

В 1980 книга получила «Локус», номинировалась на «Хьюго», однако в голосовании уступила фундаментальной энциклопедии Питера Николса (в последствии энц. Клюта). Клютовку так и не перевели на русский язык, но до Азимова руки наконец-то дошли. Предлагаем вашему вниманию выдержки из первой главы его мемуаров.

.

.

Где я родился

1

Начнем с того, что родился я не в Соединенных Штатах, а в России. К моему рождению Российская империя уже не существовала и сменилась множеством федеративных социалистических республик, из которых тремя самыми главными были Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР), Белорусская Советская Социалистическая Республика (Белорусская ССР) и Украинская Советская Социалистическая Республика (Украинская ССР). Устаревшими названиями их были Великороссия, Белоруссия и Украина соответственно.

Через два года после моего рождения в России эти республики вместе с остальными объединились в Союз Советских Социалистических Республик (СССР), в который вошла буквально вся территория старой Российской империи, за исключением некоторых провинций, потерянных в ходе Первой мировой войны и Российской Революции.

Строго говоря, я родился не в России, и не в Советском Союзе, а в РСФСР (Великороссии). Место моего рождения в шестнадцати километрах (десяти милях) к востоку от границы с Белорусской ССР. Здесь жили мои родители и их предки неведомое количество поколений.

Само по себе это обстоятельство было необычно для моей семьи, потому что семья была еврейской, а евреям теоретически не разрешалось жить на священной почве Великороссии, что было установлено еще при Иване IV (Грозном) и Петре Первом (Великом).

Однако начиная с 1772 года при Екатерине Второй (Великой) Россия захватила территории обширного, аморфного и анархического королевства Польского. Со временем Белоруссии и Украина разрешили полякам и евреям, жившим в Польше, жить на прежнем месте. Больше того, евреев приветствовали как представителей среднего торгового класса. Россия, захватившая эти территории, вместе с ними получила и евреев.

Русские цари не пытались изгнать евреев: евреи оставались полезным средним классом. Однако они могли жить только на прежних польских территориях Белоруссии и Украины, а также в балтийских провинциях, отнятых у Швеции, и все это вместе составило территорию еврейской оседлости.

Однако в таком неэффективно управляемом государстве, как Россия, евреи постоянно переселялись за пределы черты оседлости, и иногда в периоды более жесткого управления их выгоняли назад.

Во времена Николая I, который правил Россией с 1825 по 1855 год, положение стало трудным. Николай был традиционалистом, он намерен был сохранить автократию в России (и во всей Европе, если это возможно) и боролся с демократией, начавшей наступление после Французской революции. Помимо всего прочего, начали исправлять нарушения территории оседлости и евреев возвращали на прежние места.

Это коснулось и города моих предков, который, как я уже сказал, находился в 16 километрах от Белоруссии, то есть в шестнадцати километрах за границей оседлости. Что произошло при этом, рассказал мне отец, который к концу жизни начал (по моей просьбе) писать мне письма и рассказывать, что мог вспомнить о своих предках и о жизни в России.

Очевидно, это было время «доброго землевладельца» (чтобы евреи запомнили русского землевладельца «добрым», он должен был быть поистине святым), который владел многими квадратными милями земли по обе стороны границы Белоруссии и России. Узнав, что еврейские поселения за пределами границы Белоруссии должны быть снесены, он перенес пограничные столбы с запада от города к востоку от него, таким образом переместив его в Белоруссию и позволив евреям остаться.

Это было явно незаконно, но царь Николай, каким бы автократом он ни был, находился в Санкт-Петербурге, почти точно к северу в 415 милях от места моего рождения, а владелец земли был здесь. Поскольку автократия обычно сдерживается неэффективностью, коррупцией, инерцией и еще десятком смягчающих обстоятельств (иначе она была бы невыносима), победила власть на месте, а не далекий Отец государства.

2

Город, в котором я родился, назывался Петровичи. Я не знал о конечном «и», пока не вырос, потому что мой отец, когда я его спрашивал, всегда говорил «Петрович».

Когда я был ребенком, он часто об этом говорил «Дома в Петровичи». Он никогда не говорил «Дома в России». Я всегда считал, что Петровичи — большой город или даже область, а позже испытал большое разочарование, узнав, что это небольшой поселок, не имеющий никакого значения.

Отец иногда видел в моих учебниках карту Европы или России и всегда пытался найти Петровичи. Ему это никогда не удавалось. Он в отчаянии смотрел на то, что произошло с западной границей России, удивленный тем, что многое отошло к Польше, что независимыми стали Финляндия и балтийские страны.

Все это казалось ему очень странным. Как у еврея, у него не было причин любить Россию или русских, и тем не менее он был русским. Он говорил по-русски, он читал русскую литературу и каким-то образом идентифицировал себя с Россией.

Но потом он начинал искать Петровичи, и его раздражение усиливало то, что он постоянно находил небольшие города, окружавшие Петровичи. Он, например, находил Хиславичи, Мстислав, Климовичи и Кричев. (Я помню эти необычные названия из-за отвращения, с которым он их произносил, но, конечно, я проверил по карте, как они пишутся.)

Он звал мою маму и говорил: «Смотри, у них есть все эти деревушки и поселки, и нет Петровичей».

Я говорил: «Может, они больше не Петровичи, папа».

Он с ужасом смотрел на меня и говорил: «Они были меньше. Они были ничем. Не понимаю, почему нет Петровичей».

Наверно, он подозревал какой-то картографический заговор.

Позже, когда я подрос, я принялся искать сам, думая, что, возможно, это был мираж, а я мог родиться в открытом поле или в бездорожной пустыне. Потом, во время Второй мировой войны, я купил большую карту Европы и вкалывал в нее разноцветные булавки, чтобы проследить за передвижениями армий. И изучая тот район России, в котором тогда велись боевые действия, я с удивлением обнаружил Петровичи. Тогда я впервые увидел этот город на карте. Я отметил его булавкой такого цвета, который больше нигде не использовал. Где бы в Европе ни проходили бои, эта булавка оставалась. В конце концов мне нужно было доказательство, что я действительно где-то родился.

Затем, в 1967 году, вышло новое издание Атласа «Таймс», распространявшееся моими издателями «Хьютон-Мифин», и я купил экземпляр. Я обратился к карте юго-западной части СССР, и там действительно оказались все города, которые называл мой отец сорок лет тому назад, и среди них Петровичи — в целости и сохранности.

Атлас «Таймс» давал точные координаты: 53º58′ северной широты и 32º10′ восточной долготы. И это все, что я знаю. За исключением расположения и географических координат по отношению к другим городам и поселкам, я не смог узнать ничего, даже какого его нынешнее население. Этого города, например, нет в «Новом географическом словаре Уэбстера».

Вероятно, если бы я захотел, мог бы найти советские справочники, которые могли бы мне помочь, но прилагать такие усилия не стал.

Положение Петровичей — для меня крайность. Очевидно, я никогда постоянно не жил восточней места своего рождения, поскольку с самого раннего детства рос в Соединенных Штатах и никогда больше не бывал в стране своего рождения дольше нескольких недель.

Также справедливо, что я никогда не жил северней места своего рождения. По широте это Гамбург в Германии, Ливерпуль в Англии и Эдмонтон в Канаде, провинция Альберта. Это северней любого штата США, кроме Аляски, а я никогда не был на Аляске.

3

До того как «добрый землевладелец» изменил границы, Петровичи находились в составе Смоленской губернии, то есть вблизи Смоленска в Великороссии. Термин «губерния» в Советском Союзе больше не используется; думаю, сейчас следует говорить о Смоленской области.

Смоленск, главный город области, в 55 милях к северу от Петровичей. Это старинный город в верховьях реки Днепр и был основан в 9 веке. Он долго был объектом пограничных споров между Россией и Польшей и последний раз изменил свою принадлежность, когда в 1654 году перешел к России. В ходе наполеоновского вторжения в 1812 году здесь была большая битва. Нынешнее население Смоленска около 220 тысяч.

После переноса границы Петровичи стали частью Могилевской области Белоруссии. Могилев, в 75 милях к западу от Петровичей, тоже на реке Днепр, примерно на 110 миль ниже по течению от Смоленска. Он не был русским городом до 1772 года, и его население почти такое же, как в Смоленске.

Вблизи обоих этих городов находится Рославль, в 30 милях восточней Петровичей. Для Петровичей он был рыночным городом, и население его примерно в четверть населения Смоленска и Могилева.

После Русской революции Петровичи вернулись в состав Смоленской области, хотя ограничений для жизни здесь евреев больше не было. К этому времени я и родился. Следовательно, я родился в Смоленской области России. И могу слегка идентифицировать себя с ней.

Например, 12 апреля 1961 года Юрий Алексеевич Гагарин стал первым человеком, вышедшим на орбиту вокруг Земли в управляемом космическом корабле. Оказалось, что он родился в Гжатске, городе в 155 милях к северо-востоку от Петровичей, но тоже в Смоленской области. И это вызвало у меня нелепую местечковую гордость, какую может испытывать человек, родившийся, например, в Цинциннати, из-за того, что первый человек на Луне родился в Уапаконете, штат Огайо.

Еще одно слово о физическом расположении Петровичей. Поскольку ни один мой знакомый никогда не слыхал о таких городах, как Рославль, Могилев или Смоленск, расположение рядом с ними не слишком помогает. Я могу только сказать, что родился в городе в двухстах пятидесяти милях на юго-запад от Москвы. Или, если бы Москва находилась на месте Нью-Йорка, я бы родился Фредериксбурге, штат Виргиния. Вот так!

.

Мои предки

.

1

Самый ранний предок, о котором мог говорить отец, был его прапрадед, которого, как и моего отца, звали Иуда. Мой отец не называл никаких дат, по очень простой причине: он, вероятно, их не знал. Принимая длительность поколения за 25 лет, можно предположить, что этот предыдущий Иуда родился за сто лет до моего отца, то есть примерно в 1800 году. Соединенные Штаты тогда были совсем молодым государством, а Белоруссия находилась под правлением Великороссии всего одно поколение.

Думаю, даже если бы я отправился в СССР, я бы не нашел никакой информации об этом Иуде или еще о ком-то из своих более ранних предков. В обычном смысле никаких архивов не было, а, если еврейская община вела записи, они были бы на еврейском, и даты соответствовали бы литургическому календарю. Даже если бы я смог найти переводчика, я считаю, что все записи были уничтожены в ходе Второй мировой войны.

Возможно, если бы я проявил упорство (как Алекс Хейли в «Корнях» ), я смог бы найти поразительные факты относительно свого родословного древа, но буду честен: мне это не интересно!

Меня не интересует мое происхождение, потому что, даже если бы я смог возвести его к Иуде Маккавею или царю Давиду, это ни дюйма не добавило бы к моему нынешнему состоянию, физическому, умственному или этническому. Больше того, что можно сказать о других моих предках? В столетие жизни царя Давида должны были существовать бесчисленные тысячи человеческих существ, каждое из которых могло участвовать в моем происхождении, и каждый из этих людей, помимо царя Давида, мог быть преступником и пьяницей. (Впрочем, и сам царь Давид не слишком выделялся своими этическими стандартами.)

Возможно, мои предки вообще не имели отношения к древнему Израилю.

Примерно в 600 году н.э. тюркское племя хазаров жило на территории современного юга России. Хазары основали империю, которая достигла высшего расцвета к 750 году н.э., протянувшись с востока на запад от Каспийского моря до Карпатских гор и с юга на север от Черного моря до района современной Москвы. Примерно в это время хазары приняли иудаизм в качестве государственной религии. Думаю, это единственный случай в истории Европы, когда какой-то народ добровольно принял иудаизм. Несомненно, это был политический ход, призванный не дать хазарам попасть под влияние византийского христианства или арабского мусульманства, которые в это время вступили в долгую, длившуюся столетиями борьбу.

Примерно к 900 году Хазарская империя ослабла и в конечном счете погибла под ударами новых кочевых племен, печенегов, с востока и русских с севера. После 965 года государство хазаров прекратило существование, но иудаизм мог сохраниться, и, возможно, многие восточноевропейские евреи происходят от хазаров и других народов, которыми правили хазары, а не от древнего населения Израиля. И вполне вероятно, что я один из потомков евреев, происшедших от хазаров.

Кто знает? И кому какое дело?

Если покопаться в предках и при этом не стараться подбирать только тех, о ком хочешь говорить, вполне вероятно окажешься потомком полных ублюдков.

Моя мать выглядит как типичная русская крестьянка. Никогда не видел небольшого роста славянскую женщину из низших классов, которая более или менее не напомнила бы мне о матери. Она настолько похожа на русскую, что в России ей приходилось доказывать какому-нибудь чиновнику, что она еврейка (если бы она стала это отрицать и ее поймали, у нее могли быть неприятности), и предъявлять паспорт, хотя зачем кому-нибудь в России тогда могло понадобиться подделывать свое еврейство, выше моего понимания. Это все равно как на старом Юге человек стал бы доказывать, что он черный, будучи белым.

У мамы были голубые глаза и в молодости светлые волосы. Хотя у отца глаза карие, а волосы каштановые, должно быть, и здесь были рецессивные гены голубых глаз, потому что у моего брата, у сестры и у меня — у всех голубые глаза. У меня волосы каштановые, но у брата и сестры рыжеватые. У дочери моего брата ярко-рыжие волосы и голубые глаза, а у моей собственной дочери светлые волосы и голубые глаза. Больше того, у меня широкие славянские скулы.

Откуда взялось все это? Разумеется, не от средиземноморских или тюркских народов. Должно быть славянское, а до него скандинавское происхождение, с примесью монгольского, что объясняет мою кровь типа B. Я уверен, что мой отец яростно отрицал бы вторжение всякой нееврейской крови в наше семейное древо; во всяком случае отрицал бы, когда пришел бы в себя от такого ужасного предположения. Так что я никогда ему не говорил об этом.

Я буду придерживаться того, что говорил мне отец, и постараюсь не выходить за пределы этого.

2

Этот ранний Иуда, его семья и потомки (говорил мой отец) «торговали рожью, которую в нашей части России сеют осенью. Семена зимой находятся в тепле под глубоким слоем снега, и такой вид ржи называется «озимым хлебом» (Полагаю, по-английски это означает winter grain — зимнее зерно).

В те времена евреи по библейской традиции именовались по отцу, то есть такой-то, сын такого-то. Согласно этой системе, я был бы Айзек, сын Иуды, или на еврейском — Айзек бен Иуда.

Это неэффективная система обозначения людей, если только не живешь в маленьком городке или в устойчивом племени, и по мере того как усложняются управление и экономика, нужно что-то сделать, чтобы классифицировать людей и расставлять их по алфавиту. Поэтому в одной стране за другой евреи вынуждены были принимать фамилии на манер неевреев (как сделали когда-то и сами неевреи: такие имена, как Томас Джексон, ясно указывают на патронимическое происхождение — Томас, сын Джека).

Вынужденные принимать фамилии, евреи следовали тенденции выбирать красивые или лестные фамилии, обычно на немецком языке, потому что в зоне еврейских поселений основными землевладельцами были немецкие аристократы, а сами евреи говорили на средневековом диалекте немецкого языка — идиш. Поэтому появлялись Гольдштейн (золотой камень), или Голдберг (золотая гора), или Розенбаум (розовое дерево), или Финкельштейн (бриллиант), или Бернштейн (янтарь) и т.д.

Конечно, человеческая история и человеческое лицемерие таковы, что у презираемых людей не может быть красивых фамилий. Люди меняют свойства своих имен, и такие фамилии со временем стали считаться «еврейскими» и превратились в предмет насмешек.

В других случаях фамилия подбиралась по занятию. Так происходило повсюду. В английском очевидными примерами служат Смит (кузнец) и Миллер (мельник). Тот ранний Иуда стал называться Азимый (или Озимый) — по озими, зерну, с которым он работал. Это очевидное производное от слова «зима». Думаю, в английском это звучало бы примерно Уинтеринг.

Немного позже в семье решили, что Азимый — слишком нерусское имя и потому непривлекательно. Отсюда возникает русский патронимический суффикс –ов. (Иванов — русский эквивалент Джонсон, Петров — Петерсон и т.д.). Поэтому фамилия становится Азимов. Ближайший английский эквивалент — Винтерсон (сын зимы).

Конечно, по-русски эта фамилия писалась на кириллице и выглядела так — АЗИМОВ. Евреи использовали свой алфавит, на котором большими буквами (читая справа налево) будет I.JKD’nK, а курсивом — [[IC/OIC.

Однако когда мой отец приехал в Соединенные Штаты, возникла проблема. Для иммиграционных властей он должен был написать свою фамилию по-английски, и, хотя он был прекрасно знаком с кириллицей и еврейским алфавитом, но если что-то и знал о латинице, то только в связи с немецким языком. Латинский алфавит, на котором пишут по-английски, ему был незнаком.

Он обходился воспоминаниями о названиях разных импортных предметов и надписей на них, но допустил одну ошибку. Многим русским домохозяйкам была знакома швейная машина, а их привозили из США. Это были швейные машины «Сингер» (по имени Айзека Меррита Сингера, одного из первых производителей швейных машин).

Слово «сингер» со звуком с на идиш ничего не значит. А вот слово «Зингер» означает «певец» и имеет смысл. Немецкое s произносится как английское z, и если представители русского среднего класса были знакомы с латинским алфавитом, то обязательно в немецком варианте. Соответственно швейную машину «Сингер» все русские евреи называли «Зингер», и поэтому мой отец был абсолютно уверен, что в латинском алфавите s обязательно означает z. Поэтому он записал фамилию через s — Asimov, — и такой она и осталась. Произносится фамилия так, словно написана через z, а написана через s, и я чувствую себя обиженным, когда ее пишут через z.

Я говорю себе, что это потому, что мне важно, чтобы мою фамилию узнавали. Люди должны с первого взгляда видеть, что это моя книга, а если мою фамилию будут писать по-разному, это вызовет смятение, помешает продажам и сделает меня нищим. Но, конечно, это чепуха. Я просто хочу, чтобы мою фамилию использовали так, как я к ней привык, вот и все.

В России и на идиш эта фамилия всегда произносилась с ударением на втором слоге, с первым гласным, как а в father¸ и с конечным в которое звучит наполовину как ф. То есть произносилось а-зИ-моф. Однако в английском языке ударение перешло на первый слог, и произношение стало А-зи-моф.

С этой фамилией у меня всегда были неприятности. Фамилия неописуемо простая. Шесть букв; три гласных и перемежающиеся три согласных; все гласные краткие; s произносится как z. Тем не менее когда я служил в армии и производилась перекличка и какой-нибудь новый сержант пытался справиться с этой задачей, превосходящей возможности его ограниченной грамотности, мне всегда оставалось только молча ждать мучений.

Казалось, нет имени, которое не смог бы одолеть этот доблестный военный, сколько бы согласных в нем ни было. Если есть солдат по фамилии Wrziewyloczszky, сержант без колебаний возьмется за него и выйдет с противоположной стороны со сломанными зубами, но с зажатой в них какой-то версией этой фамилии.

Но потом он сталкивается с фамилией, которая даже ему не под силу, и замолкает в недоуменном молчании. Подождав три секунды и убедившись в том, что сержант молчит, я выкрикивал «Здесь!» И никогда не ошибался. Всегда именно моя фамилия побеждала непобедимых и поражала неуязвимых.

Я и сегодня получаю открытки, в которых меня спрашивают, как произносится моя фамилия, и при этом упоминаются гомерические пари относительно различных альтернатив. Обычно я отвечаю что-нибудь в таком роде.

«Есть три простых английских слова: has, him и of. Произнесите их вместе самым обычным способом: has-him-of. Теперь уберите обе h и произнесите снова, и вы получите Азимов».

Вот и все. Что же здесь трудного?

3

Петровичи были тем, что называется «штетл» — небольшой город, в котором сосредоточено еврейское население. Население замкнутое, и в нем было несколько Азимовых. Я даже предполагаю, что все Азимовы в Соединенных Штатах, вероятно, имели предка родом из Петровичей, то есть являются моими дальними родственниками.

Написать эту фамилию можно по-разному: Azimov, Azimow, Asimoff, Azimoff. Конечное w — это просто немецкий способ передать русский звук, поскольку немецкое w произносится как v. Но в США конечное mow должно произноситься, как слово haw, что значительно искажает произношение фамилии.

Сравнительно недавно я узнал, что не все Азимовы обязательно из Петровичей — больше того, они даже не евреи.

Одной из составляющих СССР республик является Узбекская ССР, в Центральной Азии, южнее и юго-восточнее Аральского моря. Ее столица — Ташкент, современный город с населением в 1,3 миллиона человек, но ее самый знаменитый город — Самарканд, который шестьсот лет назад был столицей великого завоевателя Тамерлана. Узбеки, составляющие две трети населения этой республики, мусульмане.

Как оказалось, семья, к которой принадлежал Мухаммед, была хашимитами, и поэтому я не удивляюсь, что среди большой группы мусульман Азим является очень популярным именем. Добавьте русский патронимический суффикс –ов, и получится Азимов. Очевидно, в Узбекской ССР это распространенная фамилия.

Сейчас, когда моя фамилия благодаря моим книгам стала известна в СССР, появились узбеки, считающие, что по происхождению я узбек. Один путешественник совершенно серьезно рассказывал мне, что некий узбек уверял его, что американский писатель Азимов — родной брат одного из жителей его города. Что ж, весьма лестно, когда о тебе так говорят, но это не так. Я Азимов из Петровичей, а не узбек Азимов.

4

Согласно моему отцу, тот самый ранний Азимов «был большим ученым».

Нет причин, почему бы мне не поверить этому, потому что нет ничего по сути такого, почему бы он не мог быть большим ученым. Поскольку я сам большой ученый , мне кажется разумным предположить, что я честно унаследовал свой ум от рода ученых.

Однако я слышал, как многие евреи говорят о своих предках в Европе, и все они (независимо от своего нынешнего IQ) происходят от длинной и непрерывающейся линии больших ученых.

Мне жаль, но в это я не могу поверить. Оглядываясь по сторонам, я вижу среди знакомых мне евреев немало недотеп и шлемилей (простаков), и не могу поверить, что они появились только в этом поколении.

Единственный вывод, к которому я прихожу, все это — благочестивое вранье. Евреи из восточной Европы не могут похвастаться герцогами или графами в своей родословной и находят только бедных и угнетенных предков, которые зарабатывали на жизнь под постоянной угрозой топора. И поскольку нужно чем-то гордиться, их предки становятся учеными.

Итак, говорят, что ранний Иуда был большим ученым, и кто знает, возможно, он им и был. По словам моего отца, этот ранний Иуда Азимов накопил денег, оставил семью и превратился в нечто вроде бродячего проповедника, ходил по городкам, куда мог добраться пешком, и «говорил евреям, что они должны придерживаться своих обычаев и быть более набожными».

Это все, что знал мой отец о своем прапрадеде.

5

У Иуды Азимова было два сына. Возможно, у него были и другие дети, но мой отец знал только двоих. Старшего звали Авраам Бер, младшего — Мойше (Моисей) Яков. Прадедом моего отца и, следовательно, моим прапрадедом был Авраам Бер.

Авраам Бер, должно быть, жил долго, потому что дожил до рождения правнука, моего отца.

Мой отец говорит: «Он умер, когда мне было года три, и я помню, что кто-то привел меня к его постели, чтобы он мог благословить меня, и он дал мне какое-то красное желе, но я не помню его лица». (Это означает, что Авраам Бер умер примерно в 1899 году.)

Мой отец продолжает: «О нем говорили, что он с рождения был очень умен и стал большим ученым. Это само собой разумеется». (Конечно!) Мой отец также говорил: «Как и его предки, он торговал рожью и другими продуктами и был хорошо известен в городе как справедливый и милосердный человек».

Милосердие — еще одно замечательное свойство, соперничающее с ученостью. Это было время, когда правительство не считало себя ответственным за благополучие подданых, а если царское правительство об этом и думало, то не о евреях. Поэтому беднякам евреям не на кого было надеяться, кроме тех евреев, у кого дела обстояли получше.

От первой жены у Авраама Бен Азимова было двенадцать детей. Первые одиннадцать умерли в младенчестве, и выжил только двенадцатый. Именно этот двенадцатый, которого звали Мендель, стал дедом моего отца и, следовательно, моим прадедом.

Мой отец говорит: «Представь себе, как много значил для него мой дед», имея в виду Авраама Бера.

Могу себе представить это. Авраам Бер, должно быть, пятнадцать лет оплакивал одного ребенка за другим и уже отказался от надежды иметь опору в старости, а потом появился маленький Мендель — и он ждал его смерти и с каждым годом обретал все больше надежды и в то же время боялся надеяться, чтобы и этого мальчика у него не отобрали.

Однако мой отец совсем не говорит о его матери, которой пришлось пережить двенадцать беременностей и тяжелых родов, чтобы спасти одного ребенка. Но до последнего времени о женщинах в этой связи вообще не думали. И поэтому мой отец, произнося имена своих предков, говорит только о мужчинах. Он не называет ни одного женского имени, даже имени своей матери.

Когда я был молод, отец, который любил рассказывать мне разные истории и притчи, чтобы укрепить мой дух и ум, цитировал стихи из Библии (Библию он знал наизусть, в смысле штетла он тоже был большим ученым — но еврейским, конечно). Так вот он читал стих по-еврейски, потом переводил на английский — или на идиш, если не мог вспомнить английское слово, но это все равно, потому что я был билингвом и с равной легкостью понимал и говорил на идиш, и по-английски.

Я помню, однажды он выбрал стих, который, как я позже узнал, относится к «Книге притчей», 10-1: «Сын мудрый радует отца, а сын глупый — огорчение матери».

Переведя это, мой отец с талмудическим распевом в голосе сказал: «Почему если мудрый сын радует отца, глупый сын делает несчастной мать, а не отца? Ответ таков: если сын умен, отец держит его при себе, а если он глуп, отец отсылает его к матери и больше о нем не думает».

Мне тогда было лет десять, я обдумал слова отца и сказал: «Разве это справедливо, папа? Почему сына отдают матери, только если он плохой? Почему бы им обоим не иметь сына, и умного, и глупого?»

У моего отца не было ответа на это. За всю жизнь у него ни разу не возникло еретических мыслей о равенстве полов, и я думаю, что он понял мою мысль не лучше, чем если бы я изложил ее на суахили .

6

Что касается младшего брата Авраама Бера — Моисея Якова Азимова, то он тоже дожил до времени жизни моего отца. Он пережил старшего брата, и мой отец помнит его «очень старым и полуслепым». Конечно, он тоже был ученым и много лет служил кантором в городской синагоге.

«Я помню его, — говорил мой отец, — когда он уже получал пенсию десять рублей в год, но, если бы ему разрешили, он продолжал бы работать кантором. Он считал, что никто лучше него не смог бы это делать».

Должно быть, это о своем двоюродном прадеде мне рассказывал отец, потому что я отчетливо помню, что, когда я был совсем молод, он рассказывал мне о слепом канторе, который требовал, чтобы ему разрешили продолжать службу, хотя голос ему совсем отказывал. Он пел своим дрожащим, хрипящим голосом, и из уважения к его возрасту его никто не останавливал, хотя голос его был так ужасен, что скрипели даже обои.

Но однажды при этом присутствовали неевреи, и замешательство было очень сильным. Кто-то подошел к старику и сказал: «Моисей Яков, перестань петь. Здесь неевреи, и такое пение не подобает».

Моисей Яков посмотрел своими старыми слепыми глазами по сторонам и сказал: «Невереи? Какие еще неевреи? Я никаких неевреев не вижу». И продолжал петь.

Для меня эта история важна по двум причинам. Во-первых, она показывает, что способность петь у Азимовых может быть врожденной. Во всяком случае я помню, как мой отец постоянно пел в стиле кантора (множество дрожащих нот в общем минорном тоне) и делал это хорошо.

Я тоже хорошо пою — баритоном или тенором, в зависимости от того, как я себя чувствую. Мне больше нравится петь тенором, потому что у главного молодого героя в кино всегда тенор, и именно он получает девушку. Признаю, что баритон звучит больше по-мужски, и, может, я пою баритоном лучше.

Но что мне особенно приятно в этой истории: я намерен писать, сколько живу, и, если доживу до такого возраста, как Моисей Яков, которого старость лишила возможности петь, я всю равно буду думать, что могу писать. И я иногда вижу, как мои редакторы бросают жребий: кто наконец должен сказать Азимову, что это неудобно перед неевреями.

Но какого черта! Мой прадедушка не слушал, и я не стану.

7

О потомстве Моисея Якова мой отец отзывался очень кратко: «У него были две дочери, и поэтому от него не родилось Азимовых». Иметь две дочери, очевидно, то же самое, что иметь две лошади. На них нельзя рассчитывать.

Авраам Бер, который имел двенадцать детей и один из них выжил, наконец овдовел. Он женился вторично, и у него был сын по имени Иуда, второй человек с таким именем в семье. Мой отец неодобрительно отзывается о нем: «Он не только не был ученым, но вообще был средним человеком».

Понимаете, его мой отец видел собственными глазами. Легко быть ученым, если между тем, кого описываешь, и описывающим, лежат изолирующие десятилетия.

«В моем возрасте, — говорил мой отец, — он женился, и у него была дочь. Уже приехав в Соединенные Штаты, я слышал, что она стала врачом, но больше ничего о ней не знаю».

Понимаете, после революции женщины могли учиться и стать профессионалами. Тем не менее она была женщина, и отец ею не интересовался.

Во всяком случае Мендель Азимов, дед моего отца и единственный сын Авраама Бера от его первой жены, стал тем, от кого зависел род Азимовых.

Мой отец говорит о Менделе: «Он не был ученым. Он умел читать по-еврейски и молиться, но не изучал Талмуд». Иными словами, в американских терминах, он окончил школу, но в колледже не учился. Однако, как говорит мой отец, «То, чего ему недоставало в науках, он возмещал своим умом».

Первым ребенком Менделя был Аарон Менахем Азимов. Он родился примерно в 1865 году. Он отец моего отца и, следовательно, мой дед.

.

Мои родители

1

Первым ребенком Аарона была девочка, которая умерла в младенчестве. Вторым тоже была девочка, потому что третьим стал мой отец Иуда, третий мужчина с таким именем в семье.

Мой отец родился 21 декабря 1896 года. Указание кажется точным, но за точность этой даты я бы не поручился. Прежде всего русское правительство в те дни не вело записи о рождении, за исключением, может быть, больших городов. Если в моей семье и вели записи, то по еврейскому календарю, а это лунный календарь, и его даты нелегко сопоставить с датами обычного христианского календаря.

Далее в России того времени (как и времени моего рождения тоже) использовался юлианский календарь, который на тринадцать дней отличается от грегорианского, использовавшегося на Западе, и это представляет еще одну сложность.

Во всяком случае, когда мой отец приехал в Соединенные Штаты, он должен был предъявить свидетельство о рождении, причем оно должно было соответствовать какому-нибудь европейскому календарю. Он получил такое свидетельство и день в нем указал по памяти. Мне кажется, колебание может быть всего в месяц в том или ином направлении, но какая разница? Точная дата рождения имеет значение только для астролога, а я не стал бы сообщать ее астрологу.

Хотя это ничего не значит, Иосиф Сталин тоже родился 21 декабря, но 1879 года. Если свидетельство отца верно, он родился в тот день, когда Сталину исполнилось семнадцать.

Кажется, мой отец был зеницей ока своего деда Менделя. Отец был умным и быстро развивающимся ребенком, и, как он говорил, «он меня так любил, что не задумываясь отдал бы за меня жизнь или убил кого-нибудь».

2

В пять лет отец начал учиться в еврейской школе. В школе училось десять мальчиков (конечно, никаких девочек), и отец оставался в школе до шестнадцати лет. Потом раввин учил ему талмуду. Таков был объем его официального образования.

В младенчестве у моего отца была нянька, нееврейская девочка лет двенадцати или тринадцати. Она прожила в доме четыре года, говорила по-еврейски, как евреи, и даже прекрасно изучила еврейские молитвы, чтобы помогать Иуде в уроках.

Однажды, когда отцу было восемь лет, эта девочка пришла за ним в школу, чтобы увести на обед, и увидела, что он плачет. С этим известием она бросилась не к его отцу Аарону, а к деду Менделю, решив, что дедушка сможет послужить тяжелой артиллерией.

Когда Мендель прибежал в школу, он не стал выяснять факты. Он считал их неважными. А важно было то, что рабби ударил его внука и поэтому рабби должен быть разорван на части. Рабби спасло только то, что мой отец изо всех сил кричал, что это не рабби; рабби как раз вмешался, чтобы помочь ему; а побил его другой мальчик, выше, старше и сильней; его рассердило, что маленький Иуда знает ответ, который он не знает, и он поэтому ударил его кулаком, чтобы научить уважать старших.

Мендель понял не сразу, но когда понял, не собирался так легко спускать это рабби. Он очень старательно объяснил рабби, что если кто-то ударил молодого Иуду, когда этот Иуда находится под заботой рабби, то виноват рабби.

Когда я думаю об этой истории, мне кажется, что мой отец заслужил тогда нахлобучку. Отец не говорил ничего такого, что заставило бы меня так считать, но я помню своего отца в возрасте гораздо старше восьми лет, и у него была весьма оскорбительная и обидная привычка всегда оказываться правым. Хуже того, он вел себя агрессивно и считал себя правым, даже когда ошибался. Ему никогда в жизни не приходило в голову признать перед лицом другого человека, что он допустил хоть небольшую ошибку, или не заметить хотя бы малейшую ошибку другого человека.

Нет, сэр, какой бы ничтожной ни была ошибка или если даже она была воображаемой, мой отец немедленно пускал в ход все войска, и все его пулеметы строчили, и все самолеты кружили над головой.

Конечно, в молодости, следуя по стопам отца, я был такой же, и можно ручаться, что очень многим трудно было считать меня приятным человеком. Но, взрослея, я менялся (во всяком случае я на это надеюсь).

В другой раз, когда отцу было одиннадцать и его отругал его отец, он немедленно отправился к дедушке и рассказал ему. Мендель отправился к Аарону и отругал его, не разбираясь, кто прав, кто виноват в этом случае. Этот случай очень расстроил моего отца. Он понял, что не выносит¸ когда его отца ругают, и решил больше никогда не жаловаться дедушке — и никогда больше не жаловался.

В 1916 году Мендель, которому тогда должно было быть лет семьдесят, заболел. Отец девятнадцати лет находился по какому-то делу в Борисоглебске. Это в 450 милях на юго-восток от Петровичей. Он получил телеграмму, в которой его просили немедленно вернуться, но к тому времени как он добрался до Петровичей, его дед уже умер.

Мой отец всегда старался не проявлять эмоций, но, когда он написал мне об этом больше чем пятьдесят лет спустя и старался не подчеркивать свои чувства, я все равно слышу его горе. Он написал: «Я не мог простить их, что не позвали меня раньше, но мне сказали, что, когда он только заболел, все надеялись, что он быстро поправится, но он слабел так быстро, что я ни при каких усилиях не мог приехать, когда он еще был жив, и вот моего любимого дедушку забрали у нас. А меня не было рядом с ним, и я не присутствовал при его смерти».

3

Что касается матери моего отца (моей бабушки), мой отец говорит: «Она происходила из семьи, в которой мать была важней ее отца. Отец ее был очень простой человек, но очень честный и набожный. Моя бабушка, его жена, дожила до глубокой старости, перейдя, я думаю, за сто лет. У нее было восемь детей, три девочки и пять мальчиков, и моя мать была самой старшей».

Однако отец ни разу не сказал, как ее зовут. Я узнал ее имя из другого источника. Ее звали Анна Чайя.

Мой отец был одним из шести детей, переживших младенчество, причем он был старшим. Я знаю о трех его младших братьях, потому что он часто говорил о них, когда я был маленьким. Их звали Эфраим, Сэмюэль и самого младшего — Авраам Бер. У самого младшего, очевидно, что-то было с ногой.

Мой дедушка Аарон никогда ни на одного ребенка не поднимал руку, но, согласно моему отцу, только разговаривал с ними. Я могу в это поверить, потому что мой отец тоже никогда не поднимал руку на детей, но только поучал их.

Однако это не делало жизнь легче, потому что моя мама, очень вспыльчивая женщина, не хотела следовать философии отца. Всякий раз, как считала, что нуждается в упражнении, она поднимала на меня руку, а только потом начинала воспитывать вдобавок, причем самым громким голосом и часами.

И при этом использовала огромный еврейский словарь уничижительных и бранных выражений, ярких, выразительных и не всегда мне понятных. Должен сказать, что мне эти слова, полные русских гортанных и шипящих согласных, очень нравились, и в раздражении я иногда повторял их в присутствии отца.

Отец, ужасно шокированный (сам он никогда такие слова не произносил), спросил: «Айзек, где ты слышал эти ужасные слова?»

Я ответил: «Мама их все время употребляет».

Мой отец, вдвойне шокированный, сказал: «Мама никогда не произносит такие слова». Я знаю, что он себе верил: он совершенно не умел лгать и давно отказался от таких попыток, и тем не менее, когда мама произносила эти слова, он должен был их слышать, потому что слышал весь квартал.

Однажды дед ударил отца рукой по лицу, причем отцу в это время было уже восемнадцать лет. Это длинная и сложная история, в конце которой мой дед Аарон и другой горожанин стояли перед рабби, который в Петровичах был Верховным Судом в едином лице. Мой отец при этом был наблюдателем.

Решение рабби было против моего деда, и мой отец в гневе осудил это решение. Дед ударил его по лицу за неуважение к рабби и сказал: «Решение принято, и мы не должны в нем сомневаться».

К счастью, мне никогда не приходилось так оскорблять величие, и у отца не было повода бить меня по лицу из-за своих принципов.

Очевидно, мой дед по стандартам Петровичей был зажиточным человеком. Он торговал всеми видами зерна, особенно гречей, владел мельницей, которая постоянно работала, у него были лошади и коровы, и вообще он считался богачом. Когда мой отец был совсем мальчиком, еще до поступления в еврейскую школу (то есть до пяти лет), ему начали поручать небольшие работы, связанные с семейным бизнесом. Это было вполне естественно. Ведь ему предстояло унаследовать этот бизнес, и чем раньше он начнет с ним знакомиться, тем более производительной и легкой будет его жизнь с самого начала.

Поэтому мой отец считал естественным, что мне, когда я был совсем маленьким, тоже пришлось работать в семейном бизнесе. Однако я совсем не собирался его унаследовать и искренне никогда в него не погружался.

4

Мою маму, которую я уже упоминал, звали Анна Рэйчел, и ее девичья фамилия была Берман. Она родилась (официально, но тут всегда приходится делать плюс-минус) 5 сентября 1895 года, то есть была на год старше моего отца.

Это была маленькая женщина, примерно четырех футов десяти дюймов ростом. Отец был ростом в пять футов девять дюймов, — как видите, средний рост, хотя, когда я был маленьким, он казался мне очень высоким. Когда впоследствии я понял, что он меньше шести футов, я был очень разочарован.

Дети в семье не вышли за пределы этих наследственных семейных особенностей. Я ростом с моего отца — пяти футов девяти дюймов, а мой брат на полдюйма ниже. Рост сестры ровно пять футов.

Отец моей мамы, мой дедушка со стороны матери, был, по словам моего отца, «большим ученым в талмуде, даже среди многих других больших ученых, которые были в нашем городе. Петровичи во всей округе были известны своими большими учеными, но даже среди них об отце твоей матери говорили с большим уважением. Если начинался спор по какому-нибудь ученому вопросу или о какой-то доктрине, достаточно было сказать, что отец твоей матери толковал это так, и спор сразу кончался».

Отца моей матери звали Исаак Берман, и меня назвали по нему.

Исаак Берман был женат дважды. От первого брака у него было несколько детей, из которых мой отец называл только трех: Давида, Мордекая и Иосифа. Мордекай умер молодым.

Иосиф — первый член семьи и моего отца, и моей матери, уехавший в Соединенные Штаты. Не знаю, в каком точно году он приехал в США, но это должно было быть до Первой мировой войны.

Когда первая жена Исаака Бермана умерла, он женился вторично на женщине по имени Тамара, и вот она-то и была матерью моей мамы.

Мой отец сказал о ней: «Она была похожа на всех еврейских женщин того времени. Была необразованной, потому что еврейское образование предназначалось только для мужчин, но очень умной. Когда в городе хотели похвалить ум женщины, говорили: «Она вторая Тамара».

Уже в пожилом возрасте у Исаака Бермана от Тамары родилось четверо детей. Первой была девочка, моя мама Анна Рэйчел, а дальше три сына. Исаак Берман умер в 1901 года, когда моей маме было шесть лет.

Очевидно, мой отец не хотел вдаваться в подробности, которые считал недостойными, но из другого источника я узнал, что перед смертью Исаак Берман развелся. «Твоя бабушка Тамара, — сказали мне, — развелась с ним, потому что он не хотел отказываться от своей учености и заниматься бизнесом».

После развода и смерти Исаака Бермана моей матери пришлось помогать в бизнесе и заменить мать трем младшим братьям. Тамара снова вышла замуж (в штетле никто не живет не замужем), и у нее были еще дети, так что у моей матери было два набора братьев и сестер, один от первого мужа своей матери, другой — от второго.

Второй муж моей бабушки владел тем, что мы назвали бы универсальным магазином, и моя мама вместе с младшей сводной сестрой и девушкой нееврейкой со временем взяла на себя этот магазин. Согласно полному восхищения рассказу моего отца, моя мама делала это эффективно и умно, всегда с улыбкой, быстро соображала, и все ее любили — так по крайней мере утверждал мой отец; впрочем, он всегда был к маме не вполне объективен.

Но такова была судьба моей мамы. Переезд в Соединенные Штаты для нее означал только смену страны. Почти всю жизнь ее мир был ограничен покупателями, товарами и прибылью, которая достигалась экономией каждого пенни.

5

Каково бы ни было положение евреев в других частях России, очевидно, в Петровичах все шло относительно хорошо — по крайней мере согласно окутанным золотой дымкой воспоминаниям моего отца полвека спустя. Он говорил: «Когда я думаю о Петровичах, то вижу, что все жители города были счастливы. Не думаю, чтобы мы жили богато, но среди самых состоятельных были мой отец и моя теща. У нас никогда не было погромов или чего-то такого».

Неудивительно, что, приехав в Соединенные Штаты, мой отец не был антирусски настроен.

Было даже возможно, чтобы евреи и неевреи дружили. Мой отец говорил: «В нееврейской части города был мальчик, на несколько лет старше меня, и мы с ним подружились. В Петровичах была христианская школа, где детей учили религии и как читать и подписываться. Мой нееврейский друг приходил ко мне, чтобы я помог ему в чтении».

Мои отец и мать родились в одном квартале Петровичей, но на противоположных углах. Мой отец ходил в еврейскую школу вместе с младшими братьями моей мамы и, когда играл с ними после школы, сказал: «Я заметил, что у братьев есть сестра. Я был еще совсем молод, когда мне понравилось с ней разговаривать, но она одевалась и уходила с подругами, и у меня было впечатление, что я ей совершенно безразличен».

Мою маму¸ которая была на год старше, конечно, раздражало внимание неуклюжего подростка, игравшего с ее братьями. Если в молодости мой отец был таким же, как в зрелом возрасте, он просто не мог быть ловким поклонником. Представляю себе, как он постоянно ходил за ней, так что она не могла повернуться, чтобы не наткнуться на него. Она вышла за него в июне 1918 года и, возможно, сделала это только для того, чтобы избавиться от него.

Помню, однажды моя сестра спросила у мамы: «Мама, а в молодости у тебя было много поклонников?»

Мама задумчиво посмотрела в свое прошлое и сказала: «Посмотрим. Пять или шесть — и я вышла за твоего отца, так что можешь себе представить, какие были остальные».

Насколько мне известно, отец, влюбившийся в маму еще подростком, ни разу не дрогнул. За все то время, что я его знал, он ни разу не посмотрел на другую женщину, не сказал ни слова в флирте, не делал никаких сомнительных замечаний и никак не показывал, что секс даже в самой легкой форме его интересует — конечно, не в связи с моей мамой, потому что каким-то образом (предполагаю, самым обычным) он все же умудрился заиметь трех детей.

Что касается моей матери, то она была земным созданием. Если сама мысль о безделье, о том, чтобы болтаться без дела, несовместима с моим отцом, сказать того же о маме я не могу. Если бы у нее была возможность — но, конечно, обстоятельства такой возможности ей не давали.

Я бы никогда не подумал сомнительно пошутить в присутствии отца. (Он вообще отказывался смеяться любым шуткам, считая их глупыми и недостойными). При маме я мог свободно шутить, и она смеялась моим шуткам.

Во всяком случае они оставались преданной семьей на протяжении всего брака, хотя, говоря «преданная», я имею в виду «неразлучная». Они нисколько не походили на воркующих голубков. Я никогда не слышал, чтобы они обменялись ласковым словом. А поцелуй при других? Да это вообще немыслимо!

6

Первая мировая война как будто не затронула моих родителей. Моего отца не призвали в армию, что вообще удивительно. Когда началась война, ему было почти восемнадцать лет, он был силен, здоров, и я не понимаю, как ему это удалось. Мой отец никогда не говорил об этом ни слова, а я никогда не спрашивал. Возможно, семья купила ему освобождение от призыва. Не знаю, это только моя догадка.

Моя мама часто ездила в Витебск, в 120 милях на северо-запад от Петровичей, за товарами для магазина. Не знаю, почему Витебск, когда Смоленск гораздо ближе. В войну это становилось все опасней, на дорогах встречались солдаты, а поражение за поражением приводили к дезорганизации управления и приближали революцию.

16 марта 1917 года царь отрекся, и Александр Керенский возглавил социалистическое правительство. На него напали с обеих сторон. Керенский пытался сохранить роль России в войне, но многие армейские офицеры и аристократы хотели возвращения царя, а большевики во главе с Лениным хотели покончить с войной и немедленно начать стоить коммунизм.

В сентябре 1917 года генерал Лавр Корнилов решил захватить российскую столицу, которая теперь называлась Петроград (русский вариант немецкого Санкт-Петербург), и восстановить правление царя. Корнилов приказал армии двигаться на северо-восток от линии фронта, но солдаты хотели домой, армия разбежалась, и попытка не удалась.

Однако примерно в это время моя мать отправилась в одну из своих поездок в Витебск, а когда вернулась на железнодорожную станцию, там был Корнилов со своей армией. Моя мать, маленькая, похожая на девочку женщина, была умна, умела убедительно говорить и обычно выпутывалась из любых неприятностей и заручалась помощью окружающих мужчин.

Она узнала, что не все поезда конфискованы Корниловым и что есть поезд, идущий на Рославль. Каким-то образом ей удалось перетащить все товары с того поезда, на котором она ехала, на тот, который шел дальше, и благополучно вместе со всем товаром добралась до Рославля. Мой отец «в тот день оказался в Рославле» со своей лошадью и фургоном и отвез ее домой.

Но это было все. Отец принял закон: мама больше одна никуда не ездит — слишком опасно. К этому времени весь город знал, что они поженятся и что они обручены, и это давало ему право распоряжаться. И действительно это было слишком опасно, потому что Россия погружалась в революционный хаос, немецкая армия последовательно продвигалась на восток, а армия контрреволюционеров (так называемая Белая армия) забавлялась тем, что убивала беспомощных евреев (это всегда безопасней, чем нападать на вооруженного врага), и никто не мог предсказать, что может произойти в Петровичах.

Потом в октябре 1917 года отец заболел тифом, и весь окружающий мир на три недели перестал для него существовать.

Моя мама ежедневно навещала его, хотя мама отца предупредила ее, что болезнь заразная и она сама может заболеть. Эти слова как будто свидетельствуют о том, что моя бабушка была тактичной и заботливой женщиной, и, возможно, так и было на самом деле, но в данном случае я думаю, она просто хотела отвадить мою мать. Ей не нравилась моя мама, и она не одобряла увлечения отца. То ли потому, что моя мама была слишком маленькой и потому не могла стать хорошей женой и матерью, или просто бабушка относилась к тем женщинам, которые не хотят отдать своего первенца любой женщине, не знаю.

Во всяком случае мама не обратила внимания на эти предупреждения, и мой отец говорит: «Я думаю, мама была создана, чтобы всем помогать и постоянно тревожиться. Такой она была в молодости, и такова она и сейчас».

И это верно. Я помню маму вечно тревожащейся. Это была не просто забота о других — ужасный страх, что что-то произойдет и случится что-нибудь ужасное с ее детьми, особенно со мной, потому что я был старшим и потому находился в особой опасности.

В любом возрасте когда я уходил, я должен был сказать, когда вернусь, и вернуться точно к этому времени, иначе «мама будет волноваться», что означало, что она будет сходить с ума и сводить с ума всех остальных. К счастью, я всегда был точен, всегда следил за временем (может, как раз в результате этого) и всегда возвращался домой, когда обещал. Конечно, это лишь ухудшало положение, потому что в тех редких случаях, когда не подвластные мне обстоятельства заставляли меня задержаться, мама была уверена, что я умер. («Если Айзек сказал, что будет дома в пять часов, он будет в пять часов, и если уже пять минут шестого, я точно знаю, что с ним что-то случилось».)

Мой младший брат и сестра никогда не были так надежны в этом отношении, и мама всегда использовала меня как цель для точной стрельбы («Почему ты не пришел домой, когда должен был? Айзек всегда приходит вовремя. Если Айзек сказал, что придет в пять часов…»)

Я терпеть этого не мог и всегда думал, что, как только перестану жить с мамой, брошу все это в окно и буду приходить и уходить, когда вздумается, а все остальные пусть ждут.

Ничего подобного! Слишком глубоко врожденное свойство. И до сегодня я всегда точен — до минуты, если могу. Приезжаю в тот день, когда сказал, что приеду; возвращаюсь, когда обещал вернуться; и обязательно довожу близких до приступов, если опаздываю на пять минут, потому что «ты всегда приходишь вовремя, и я подумала, что с тобой случилось что-то ужасное».

Хуже того, я от всех остальных жду того же и прихожу в ярость, если они опаздывают (или впадаю в панику, если речь идет о близких). Я прекрасно знаю, какое разрушительное воздействие оказало на меня такое отношение матери, но это не мешает мне самому придерживаться такого же отношения к окружающим.

Поэтому мне всегда трудно смеяться над человеческими глупостями. Присмотревшись внимательней, я нахожу, что тоже их разделяю.

7

Пока мой отец болел, произошла Октябрьская революция и власть в стране перешла к большевикам, точнее власть в тех частях страны, которые в данный момент не были в руках немцев, финнов, поляков, белорусских бандитов, экспедиционных сил союзников и местных функционеров.

Когда мой отец настолько оправился, что стал интересоваться окружающим, он попросил газету и, к своему удивлению, обнаружил в ней множество незнакомых имен. Мама объяснила ему, что произошла революция. Россия стала Советской Россией, а он ничего об этом не знал.

Петровичи были под властью Советов. Нееврейский мальчик, которому отец помогал читать, еще подростком уехал из города, а вернулся комиссаром. Отец рассказывал: «Когда мы снова встретились, мы снова подружились, как будто никогда не расставались. Он стал большой шишкой, но я влиял на него».

Это было время инфляции, роста цен и исчезновения продовольствия, но мой отец организовал в Петровичах кооператив, боровшийся с этими бедами. Он создал организацию, занимавшуюся поисками и распределением продовольствия и в этом качестве постоянно общался с местной властью, которая видела в его усилиях частный бизнес, а в первые годы большевистской революции частный бизнес был строго запрещен.

Поэтому отцу приходилось тратить много времени, доказывая, что это общественное предприятие и что все зарабатываемые деньги он тратит на покрытие расходов. Ему приходилось также объяснять, почему в его организации не принимают участия неевреи, и он постоянно доказывал, что неевреев пригашают к участию, но они отказываются. И поскольку он был занят явно полезной работой, его не призвали в Красную Армию, и он продолжал руководить этим кооперативом в течение пяти лет.

Отец помог также организовать в городе библиотеку, и они с мамой принимали участие в любительских постановках. Очевидно, у мамы обнаружился неожиданный талант в этом направлении. По словам отца: «Мама легко запоминала текст. Она не надеялась на суфлера, который тихо подсказывал, чтобы актеры не ошибались. Мама не нуждалась в помощи. Она заучивала текст и никогда не ошибалась. Она была лучшей».

Мой отец, который был превосходным чтецом  и читал в библиотеке книги для тех, кто плохо умел читать, принимал участие в постановках, но, очевидно, не так успешно, как мама.

По словам отца, они с мамой «играли как любители больше чем в десяти пьесах и были так хороши, что посмотреть на нашу игру приходили из соседних городов и деревень».

Нет никаких свидетельств, что в моей семье были писатели, хотя, если бы была возможность, они могли бы появиться, но оба мои родителя явно привыкли быть на сцене и, должно быть, обладали к этому способностями.

Сам я никогда не выступал на сцене, но немало заработал, выступая после обедов, и я очень хорош в этом . Очевидно, эту особенность я унаследовал.

Мой отец говорит, что мама играла, когда была «на седьмом месяце, и никто не мог бы тогда сказать, что она беременна».

Это означает, что она играла еще осенью 1919 года, потому что была беременна мной. То, что никто не замечал ее беременности, вероятно, правда, потому что я был очень маленьким ребенком. (Мама моей мамы, вероятно, говорила ей: «Я тебя предупреждала».)

Когда маме пришло время рожать первенца, в Петровичах не оказалось врача. Обычно в маленьких штетлах не бывало врачей, и болезнь означала поездку в соседний город или (с большими расходами) вызов врача в штетл — в таком случае все жители штетла старались предъявить врачу все болезни, которые собрали для него.

В 1915 году отец организовал приезд в Петровичи настоящего врача и приготовил для него квартиру. Это был доктор Гугель, «впервые настоящий врач в нашем городе» — говорил отец. Однако после революции в районе была открыта больница, но не в самих Петровичах, и доктор Гугель переехал туда. Петровичи снова остались без врача.

.

Мое младенчество

1

Поэтому когда у матери начались схватки, никто не мог ей помочь, кроме повитухи, и роды заняли три дня и две ночи, и почти все это время мама ходила по полу, опираясь на отца. В результате появился я, и меня назвали Исааком в честь покойного отца матери (по традиции еврейский ребенок называется в честь умершего родственника).

Я отмечаю как день своего рождения 2 января 1920 года. Возможно, было это чуть позже. Но могло быть и раньше. Учитывая неопределенности времени, отсутствие записей, расхождения между еврейским и юлианским календарями, самой ранней датой моего рождения могло быть 4 октября 1919 года. Но установить это невозможно. Мои родители никогда не были уверены, да и какое это имеет значение?

Я отмечаю день рождения 2 января, так оно и будет.

Когда я родился, маме было двадцать четыре года, папе — двадцать три. При рождении я весил 4,5 фунта. Как говорит мой отец, я был «маленьким ребенком, но живым, с открытыми глазами и работающими руками, которые ты постоянно сжимал и разжимал. Ты был очень спокойным ребенком и редко плакал».

Однако они, должно быть, были очень не уверены в том, что я выживу. Смерть ребенка на первом году жизни — обычное явление в то время и в той местности. Хотя в иудейской традиции обрезание должно проводиться через восемь дней после рождения, в моем случае этот обряд был проведен лишь спустя пять недель — 7 февраля 1920 года, если верен мой день рождения.

Согласно золотым воспоминаниям отца, я был «самым здоровым ребенком» за два года, а потом заболел двусторонним воспалением легких. Это было, должно быть, к концу 1921 года. Лечение состояло преимущественно из «банок» — это такое приспособление из маленьких стеклянных сосудов, которые смачивают спиртом и вставляют внутрь горящую бумагу. Потом сосуд переворачивают и прижимают к телу. Бумага почти разу гаснет, но успевает сжечь весь кислород внутри и нагреть воздух, создавая парциальный вакуум, когда остывает. Кожу втягивает в банку, и тем самым ускоряется циркуляция крови в поверхностных сосудах.

Поскольку ускоряется кровообращение, банки оказывают пользу. Еще одно их благотворное свойство: пациент и стоящие у постели родственники видят, что что-то делается. В целом такое лечение бесполезно и исчезло вместе с другим великим целительным средством того времени — горчичным пластырем.

Меня лечили также тем, что плотно кутали, чтобы я больше потел. Наконец, через семь дней и ночей, когда родители неотрывно ухаживали за мной, миновал кризис и я начал выздоравливать.

Через много лет мама рассказывала мне об этом события, должно быть, добавляя множество драматичных подробностей. Она, например, рассказывала, что в городе была эпидемия пневмонии и заболели семнадцать детей, шестнадцать из них умерли. Очевидно, я был единственным выжившим.

Она рассказала, что врач от меня отказался и сказал, что я умру и что моя мама должна смириться с этим. Еще она сказала, что ее мама велела ей не горевать — ведь это всего лишь младенец, будут и другие.

2

Однако в то время я был единственным ребенком у своей мамы, и ей было трудно вынашивать и рожать меня, она любила меня и не собиралась сдаваться. Поэтому она прогнала мать и никогда не могла ей простить слов «всего лишь младенец» (я действительно ни разу не слышал от нее ласковых или добрых слов о ее матери). Она прогнала и врача и потом (она говорит) носила меня на руках, не выпуская, пока я не начал поправляться.

У меня есть только одно воспоминание об этом раннем периоде своей жизни. Это смутное впечатление от книги. Помню, что я сидел в кресле, перелистывал страницы книги, и мне это очень нравилось. Потом мне кажется, что я помню, как хотел снова получить книгу, искал ее по сторонам, но не находил и гадал, где она.

Много лет спустя, чтобы как-то привязать это воспоминание, я рассказал о нем матери, и она сказала: «Я помню эту книгу. Тогда тебе было два года, и тебе очень нравилось ее разглядывать».

Я спросил: «Но куда она делась? Я помню, как перелистывал страницы, а потом книги не стало».

«Конечно, — сказала мама, — потому что ты вырывал все страницы, которые перелистывал».

Отсюда я заключаю, что, когда младенцы что-то уничтожают, они сами не хотят этого.

У моего отца есть история, которая, как мне кажется, относится к той же книге. Он говорит, что возле нашего дома «был одинокий дом, в котором жили две старые девы. Когда мама была еще подростком, она навещала их, и они подарили ей книгу, в которой были рисунки птиц и животных из разных стран, с описаниями под каждым рисунком. Мама давала тебе эту книгу поиграть и читала тебе названия животных и птиц. Немного погодя можно было открыть страницу, и маленький Исаак называл их всех, не читал, конечно, потому что еще не умел читать, а называл по памяти».

Конечно, должен добавить, что книга была на русском языке и в те дни я немного мог говорить по-русски, но ничего из этого не сохранилось. В США мои родители разговаривали друг с другом на идиш, и я усвоил от них этот язык и до сих пор могу говорить и понимать на идиш так же хорошо, как по-английски. Больше того, я билингв в том смысле, что я понимаю идиш непосредственно и мне не нужно переводит его в уме, чтобы понять — и, кстати, чтобы говорить на нем. И я никогда не смешиваю эти два языка. Я могу перейти с одного языка на другой, но всегда сознательно и никогда случайно. Полагаю, то же справедливо и для других билингвов или мультилингвов.

К несчастью, мои родители не говорили друг с другом по-русски, хотя легко могли бы это делать, потому что оба бегло говорили по-русски. Но не хотели. Если бы они говорили, я бы тоже усвоил русский язык, а это несравненно более практичный язык в репертуаре, чем идиш.

Но они очень хотели, чтобы мы овладели английским, и я приехал в США таким маленьким, что английский легко стал моим родным языком; я говорю по-английски без акцента (если не считать бруклинский акцент). В целом я доволен. Из всех языков мира английский (по моему мнению) лучший, самый богатый, самый подходящий для литературы и самый полезный. Если бы у меня мог быть только один язык, я бы хотел, чтобы им был английский, а если бы в мое использование английского языка каким-то образом вмешивался русский, английский язык как инструмент пострадал бы.

Однако я бы хотел немного говорить и по-русски.

Но что случилось с книгой о животных и птицах, которую я так любил и которая остается моим единственным воспоминанием о жизни в России?

«Мы не могли взять с собой эту книгу, — сказал мой отец, — когда уезжали в Соединенные Штаты, потому что от нее остались только обрывки бумаги. Но что можно сделать с ребенком, которого так любишь?»

Так что он не побил меня за то, что я рвал книгу.

3

Есть и другие события моих русских лет жизни, которые я не помню.

Мой отец говорит: «Мы были очень счастливы со своим первым ребенком. Когда тебе было шесть месяцев, в субботу мы с друзьями пошли в лес примерно в двух милях от города. Конечно, среди них были мама и я, и всю дорогу я нес тебя на руках, и танцевал с тобой, держа тебя высоко на ладони. Ты был среди нас единственным ребенком».

Должно быть, это был пик счастливых воспоминаний о ранней супружеской жизни, потому что я не раз слышал, как отец говорил маме: «Помнишь, дорогая, тот день в лесу?»

Одно небо знает, что они там делали. Я никогда не решался спросить, но могу рассчитывать на строгую мораль отца и на общее ханжество ортодоксального иудаизма. Это точно не был какой-то обряд плодородия.

Должен сказать, что, когда отец говорил это матери и высоко поднимал руки, подражая тому дню, я не ценил этого. Я даже не могу понять, как мама разрешила ему это делать. А что если бы он уронил меня?

Еще я однажды упал в пруд за домом (так во всяком случае рассказывала мама). Очевидно, я упал с подоконника, и мама с большими и невозможно драматичными подробностями описывала, как спасла меня от неминуемой смерти.

Потом, мне кажется, я помню, как отец передавал меня какой-то незнакомой женщине. Должно быть, это было еще в России, потому что я не мог объяснить, что меня беспокоит, и, следовательно, был в таком возрасте, когда вообще почти не мог говорить; так что все-таки это еще одно русское воспоминание.

Мой отец что-то держал — сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что он держал упряжь или часть упряжи лошади, так что, видимо, куда-то уезжал (предположительно вместе с мамой) и оставлял меня с бэбиситтером.

Я возражал и продолжал отчаянно плакать, а в это время незнакомая женщина (она могла быть бабушкой или тетей) прижала меня к своей мощной груди и куда-то унесла. Я точно помню свои чувства. Я не испугался и не рассердился. Я только хотел сказать: «Я хочу быть с папой. Можно мне остаться с папой?»

И так как не умел еще этого говорить, производил единственные доступные мне звуки — кричал и плакал. Когда плакали мои собственные дети, меня это воспоминание успокаивало и заставляло относиться к их плачу как к некоему комментарию.

4

17 июня 1922 года моя мама родила дочь, мою сестру, которую назвали Маней. Достигнув возраста правоспособности, сестра заявила, что она Марша; таково отныне ее имя. В этой книге я, в соответствии с ее пожеланиями, буду называть ее Маршей.

.

Покидаем Советский Союз

1

Вполне могло получиться так, что мои родители, мы с сестрой и все последующие мои братья и сестры остались бы в СССР и прожили в нем всю оставшуюся жизнь. К 1922 году в государстве был мир. Кончились и Первая мировая, и гражданская войны, дни царских погромов миновали.

Мой отец не проявлял никакого желания быть правительственным функционером и удовлетворялся руководством кооперативом в Петровичах; вероятно, он и дальше продолжал бы этим заниматься. И он, и мама были достаточно гибки и умны, чтобы избежать неприятностей и могли бы избежать опасностей, связанных с падением Троцкого и чистками 1930 годов.

Сам я, несомненно, пошел бы в школу и хорошо учился. Я обязательно получил бы университетское образование и пытался бы писать. Не сомневаюсь, что мне удалось бы напечатать что-то. Я мог бы оказаться писателем-фантастом в СССР.

Однако в июне 1941 года нацисты вторгнутся в СССР. В это время мне было бы двадцать один год, и я полагаю, что на сто процентов попал бы в армию — либо добровольцем, либо по призыву. И очень велика вероятность, что я погиб бы в первые месяцы войны или, что еще хуже, попал бы в плен и умер медленно и мучительно.

То, что так не получилось, результат обстоятельств, в которых ничего драматичного не было.

Ключом стал Иосиф Берман, старший сводный брат моей матери, сын Исаака Бермана от первой жены. Он жил в Бруклине, в Нью-Йорке, и в 1922 году вспомнил свою младшую сестру в России. Думаю, он читал о волнениях в России и считал нашу судьбу гораздо хуже, чем она была на самом деле.

И потому он послал письмо рабби в Петровичи с вопросом, жива ли еще его сестра и другие родственники. Письмо передали моей матери, которая ответила на него, и вскоре за ним последовало другое письмо от Иосифа Бермана, приглашающее нас приехать в Соединенные Штаты.

Дядя Джо (каким я знал его впоследствии) был относительно обеспеченным человеком и легко доказал американскому правительству, что гарантирует: его сестра и ее семья не станут обузой для общества. И моим родителям необходимо было только разрешение выехать из СССР, чтобы попасть в Соединенные Штаты, потому что тогда вход в Золотую Дверь был все еще почти неограничен.

Когда моя мать получила письмо от дяди Джо, был созван семейный совет и было решено, что стоит ехать. Это означало бы оставить дом, в котором они были счастливы всю жизнь, отправиться в незнакомую землю, с неизвестными обычаями и чужим языком. Но дядя Джо поможет им смягчить шок, и они знали о распространенном представлении европейцев тех дней, что в США все богатеют.

К тому же другой возможности может не быть, приглашение не повторят. И мои родители решили ехать.

2

Проблема заключалась в том, чтобы получить разрешение от Советского правительства. А получить его было нелегко. Помимо того, что советы унаследовали неповоротливую бюрократию царского правительства и добавили немало собственных усовершенствований, желание покинуть новый рабочий рай становилось неприятным к нему комментарием. Одно желание уехать имело явный антисоветский отзвук, а Советское правительство тогда (да и до сих пор) не чувствовало себя в достаточной безопасности, чтобы спокойно относиться к таким просьбам.

К счастью, у моего отца был друг детства, за которого папа делал уроки и который стал влиятельным функционером во всем регионе. (Я гадаю, что с ним с тех пор случилось. Мой отец не называл его имени, и я его не знаю.)

Кабинет друга моего отца помещался в Климовичах, в сорока милях к юго-западу от Петровичей. Чтобы получить письмо, адресованное более высокому начальству, отец отправился туда. В письме должно было говориться, что мои родители желают уехать в Соединенные Штаты Америки, чтобы воссоединиться с братом, что против этого нет никаких возражений и что автор письма оценит всякую законную помощь, которую может оказать более высокий начальник.

Сам по себе это был рискованный шаг, но друг моего отца дал ему письмо и позволил прочесть, прежде чем запечатал, тем самым очень реально доказав свою дружбу. Так что детская помощь в уроках вполне себя оправдала.

Мой отец отправился в Гомель, в 120 милях к юго-западу от Петровичей, чтобы пройти через строй высшей бюрократии.

«Я приехал туда вечером, — рассказывал отец. — Начальник и его жена ужинали. Они пригласили меня поужинать с ними, но я вежливо извинился и выпил только чашку чая. После ужина, который продолжался гораздо дольше, чем я думал — мне казалось, что я вообще не выдержу, — я протянул ему письмо своего друга. Тот так долго читал письмо, что я едва не сошел с ума; не могу описать, о чем я думал в то время. Потом он сунул письмо в карман и велел мне прийти в его кабинет в 9-30 утра.

В 9-30 я был у дверей его кабинета, и меня сразу пригласили. Он сказал:

— На прошении должна быть федеральная марка в 6 рублей, ее можно купить на почте.

Я повернулся, чтобы уходить, но он остановил меня.

— Куда вы пошли?

— На почту за маркой, — ответил я.

— Но как вы уйдете, сюда всем разрешается входить, но никому не разрешается выходить.

Мой отец продолжал рассказывать: «Если я тогда не умер, то потому, что надеялся еще немного пожить, но я постарался не показать, как испугался: надеюсь, мне это удалось. Я спокойно спросил: «Как же мне тогда получить марку?»

Он взял со стола листок бумаги с напечатанным на нем номером и сказал: «Теперь идите. Солдат разрешит вам выйти».

Очевидно, этот начальник просто забавлялся. Какой смысл быть большим начальником, если нельзя проявить легкий нееврейский садизм? Это не специальная русская характеристика. Среди ничтожных американских бюрократов я не раз сталкивался с таким же.

Далее следовало попасть в Москву, и тут начались неприятности, потому что у отца кончились деньги. Он говорил: «Обычно у всех, кто меня знал, у меня был надежный кредит, но как только стало известно, что я еду в Москву за разрешением уехать в США, даже мои лучшие друзья не рисковали своими рублями».

Я уверен, никто из них не думал, что отец уедет, не рассчитавшись с долгами. Должно быть, они считали, что отца посадят в тюрьму или казнят и что власти не будут настолько гуманны, что дадут ему время вначале расквитаться с долгами. Поэтому отец отправил телеграмму матери, и она сразу телеграфом прислала ему деньги. Отец говорил: «Мама — мой самый верный друг».

Отцу потребовалась почти неделя, чтобы получить паспорт; это время он прожил у своего друга (и брата друга), «у которого была одна комната с одной кроватью, без отопления, не топили углем и дровами, и температура была ниже нуля» (это по Цельсию, значит, по Фаренгейту было +10 градусов). «Я спал на полу, укрываясь только своим пальто и не раздеваясь всю неделю, которая потребовалась, чтобы получить паспорт».

Он добавлял: «Мы ели только черный хлеб и селедку — не было даже лука».

В Москве он поменял тридцать золотых рублей на бумажные деньги — выше, чем по официальному курсу, — и когда он уходил, пришла полиция, чтобы арестовать его за торговлю на черном рынке. «Я ушел очень быстро», — сказал он.

Его также заинтересовал один хитрый городской парень, который пытался продать другому парню большой бриллиант за десять тысяч рублей. Второй пошел за деньгами, а первый обратился к моему отцу и сказал: «Я тороплюсь. Возьми камень за девять тысяч, а когда тот придет, он заплатит тебе десять тысяч».

Отец, который до сих пор считал все это честной сделкой, сказал: «И только тут мне пришло в голову, что этот бриллиант — простое стекло», и он опять очень быстро ушел. Большой город — опасное место для деревенского простака.

3

Но он получил паспорта, и они сейчас передо мной. Они датированы 13 декабря 1922 года и написаны на двух языках. На левых страницах вся информация на русском языке, на правых — на французском, языке международной дипломатии.

Фамилия моего отца на французской стороне указана так: Azimy, и к ней добавлено «aveс ses enfants: Ayzik de 3 ans et Mania de 6 mots» («с детьми Айзеком 3 лет и Маней 6 месяцев»). У мамы был свой паспорт.

В паспортах есть, конечно, фотографии моих родителей, которые выглядят невероятно молодыми и красивыми. И у отца есть волосы. А на снимке, сделанном в возрасте восемнадцати лет, у него не просто волосы, но роскошная слегка волнистая шевелюра. Невероятно!

Он начал лысеть еще до тридцати лет, а мама седела. К тридцати годам у отца было кольцо темных волос вокруг лысины, а мама была седовласой.

И то, и другое — унаследованные характеристики, и лысина в частности, насколько мне известно, характеризует всех мужчин семьи Азимовых. Поэтому в молодости я считал само собой разумеющимся, что полысею или поседею, или и то и другое, по крайней мере годам к тридцати пяти. Но этого не произошло. Я потратил много сил на сожаления, и впустую.

4

Получив паспорта, отец быстрей вернулся в Петровичи, продал все, что у нас было, и 24 декабря 1922 года я начал самое первое, самое трудное и в то же время самое важное в жизни путешествие.

Первая остановка снова была в Москве, где нужно было побывать в конторе линии «Белая Звезда»  и договориться о проезде. К тому времени как мы добрались до города Починок, на полпути к Смоленску, «когда стоял очень сильный мороз», бедная маленькая Марша кашляла и была явно очень больна. Единственная доступная комната не обогревалась, и маме потребовалось все ее умение уговаривать и «несколько рублей», чтобы разожгли огонь. Врача, конечно, не было: единственный городской врач где-то далеко отмечал Рождество.

Утром Марше стало как будто полегче, и мы поехали в Смоленск. Пошли в гостиницу, где всегда останавливался отец в Смоленске, и попросили вызвать врача. Хозяин гостиницы, боясь заражения, велел нам убираться. Мой отец уговорил подождать, чтобы сначала больную осмотрел врач, а тот заверил хозяина, что болезнь незаразная. (Как может состояние, связанное с кашлем, не быть заразным? Думаю, что сменили владельца еще несколько рублей.)

К ночи, однако, Марша начала задыхаться, и казалось очевидным, что ночь она не переживет. Отец отправился на другой конец города к детскому врачу и звонил в дверь, пока не открыла женщина. Увы, врач оказался на заседании Смоленского Совета, и позвать его было невозможно. Однако мой отец плакал и умолял до тех пор, пока женщина не выдержала и пошла за врачом.

Врач пришел в гостиницу в час ночи и прописал лекарства и лечение. Он отказался от платы и только попросил, чтобы отец заплатил вознице, который его привез.

После недели в Смоленске, во время которой Марша выздоровела с поразительной быстротой, мы снова двинулись в путь и добрались до Москвы. Это было мое первое и единственное пребывание в Москве — в возрасте трех лет. Мама драматично рассказывает, что все время держала меня в своем пальто, застегнутом на все пуговицы, чтобы уберечь от мороза, который тогда доходил до минус сорока градусов. Не знаю, где она держала Маршу.

Чиновники «Белой Линии» послали моего отца в латвийское консульство за визой, поскольку мы должны были сесть на корабль в Риге (Перед Первой мировой войной Рига была русским портом, но теперь она стала столицей независимого государства Латвия.)

И вот все это было сделано, и 11 января 1923 года мы пересекли границу Советского Союза и въехали в Латвию. С этого дня никто из нас четверых не возвращался в СССР , и мы больше никогда не видели свой родной город.

5

Когда семья Азимовых оказалась в Латвии, выяснилось, что тревоги наши не кончились. Первоначальный план заключался в том, чтобы сесть в Риге на пароход и плыть по Балтийскому и Северному морям во Францию, где можно будет сесть на трансатлантический лайнер до Соединенных Штатов.

Однако в тот день, когда мы въехали в Латвию, французская армия оккупировала Рур в Германии. Ожидая всевозможных неприятностей и беспорядка, Франция временно закрыла свои границы, и нам пришлось менять маршрут. Пришлось переезжать в Данциг, который тогда был «вольным городом», и оттуда на небольшом корабле плыть в Ливерпуль, Англия.

Корабль был меньше, не такой удобный и гораздо больше раскачивался, чем планировавшийся пароход из Риги. В бурном зимнем море мой отец, для которого это было первое плавание, погас, как свеча. Все время пути он был абсолютно беспомощен, и маме приходилось заботиться и о детях, и о нем.

Когда прибыли в Ливерпуль, конечно, выяснилось, что некоторые документы, необходимые для въезда в Соединенные Штаты, отправили в Шербур, во Франции, откуда должен был отплыть наш первоначальный корабль. К счастью, «Общество помощи евреям-иммигрантам» в Ливерпуле узнало о перемене маршрута и отправило нарочного за документами всех затронутых иммигрантов. Документы прибыли только накануне.

Это означало, что мы вчетвером можем сесть на добрый пароход «Балтика» и плыть в Соединенные Штаты.

И это плавание было нелегким. Была очень сильная буря; мой отец говорил: «Она началась, когда мы были в океане, и корабль бросало из стороны в сторону. С нами в каюте был чемодан, и он с грохотом скользил от одной стены к другой. Я вышел на палубу, и, когда посмотрел в одну сторону, мне показалось, что корабль поднимается к небу, а когда посмотрел в другую — корабль словно погружался в море».

Очевидно, отец во время плавания на «Балтике» преодолел морскую болезнь и выжил. Настала очередь заболеть маме, и отцу приходилось заботиться о ней и о детях. К счастью, дядя Джо послал небольшую сумму денег, которую мы получили вместе с документами в Ливерпуле, и отец сразу узнал, насколько жизнь другая за пределами России. В России, чтобы получить какую-то услугу или снисхождение, нужно платить рублями. На корабле для этого нужно тоже платить, но долларами.

У отца есть отчетливое воспоминание о том, как он раскусил бисквит, который кто-то ему дал, и обнаружил в нем мертвое насекомое. Поскольку страсть моего отца к чистоте была почти болезненной , и он с негодованием обратился «к единственному стюарду, который говорил на идиш, и показал ему бисквит с мухой внутри. Стюард попросил меня дать ему бисквит. Я дал. Тот даже не взглянул на него, бросил в бак для мусора, потом повернулся ко мне и спросил: «Так о чем это вы мне говорите?» Я подумал, что многое могу ему сказать, но лучше промолчать, поэтому повернулся и ушел».

У меня есть одно смутное воспоминание о моем участии в этом плавании. Помню, как вывесили простыню и показывали на ней кино. Я ничего больше не помню, но мне кажется, это происходило на «Балтике».

6

3 февраля 1923 года «Балтика» пришла в Нью-Йорк, и на следующий день мы сошли на берег. Моей матери тогда было двадцать семь лет, отцу — двадцать шесть, а мне — три года.

Отец со мной на руках спустился на Эллис Айленд и спустя какое-то время заметил, что мама и Марша исчезли. Он говорил: «Меня с тобой на руках привели в большую комнату, где стоял неимоверный шум. Какие-то смуглые парни перепрыгивали друг через друга и дрались, но потом выяснилось, что они итальянцы и что это была какая-то игра».

После того, как это отвлекло его внимание, он понял, что мама и Марша исчезли. Стал бегать, расспрашивать, искать их и только через некоторое время выяснил, что мужчин и женщин, как полагалось по правилам, разделили и никто не побеспокоился сказать ему об этом.

Что касается меня, то я увеличил общую радость от ситуации, выбрав именно Эллис Айленд, чтобы заболеть корью.

Только 7 февраля семья воссоединилась. Когда отец наконец увидел маму и Маршу, с ними был дядя Джо. Но отцу не позволили с ними разговаривать, пока офицер иммиграционной службы не расспросил его, что он собирается делать в стране. Отец сказал, что будет выполнять любую честную работу, чтобы содержать семью; для него ничего не будет слишком тяжелым. Оказалось, что примерно такой ответ и был нужен.

Дядя Джо потом сказал ему, что послал письмо с инструкциями, чего ожидать на Эллис Айленд и как отвечать на разные вопросы, но, если письмо и было отправлено, в Петровичи оно пришло уже после нашего отъезда.

Но это было неважно. Мы сделали это. И как раз вовремя. 1923 год оказался последним, в котором эмиграция в Соединенные Штаты была относительно неограниченной. 26 мая 1924 года, через пятнадцать месяцев после нашего приезда, был принят новый закон с квотами, ограничивавшими эмиграцию до определенных процентов для каждой страны по отношению к въезду с 1890 года. Это был как раз перед наплывом эмигрантов из южной и восточной Европы, и закон отдавал предпочтение эмигрантам из северо-западной Европы, как легче ассимилирующимся.

Если бы мои родители не так решительно восприняли приглашение дяди Джо и медлили бы еще год-полтора, прежде чем выехать в Соединенные Штаты, решение не принесло бы им ничего хорошего. Мы бы не попали.





1015
просмотры





  Комментарии
ameshavkin 


Ссылка на сообщение2 января 16:53 цитировать
Строго говоря, в январе 1920 года Петровичи находились на ничейной земле. Литовско-Белорусская советская социалистическая республика (Литбел), на чьей территории стояли Петровичи, прекратила существование в июле 1919-го в результате польской оккупации, но до Петровичей польская армия не добралась. Советская власть была восстановлена там лишь в июле 1920-го с образованием Белорусской Социалистической Советской Республики.
свернуть ветку
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 14:23 цитировать
Да там черт те что творилось, это да.
Lartis 


Ссылка на сообщение3 января 00:03 цитировать
А ведь на Смоленщине проводятся Азимовские чтения.
В прошедшем, 2016-м, состоялись уже 4-е по счёту.
От нас Балабуха с Железняковым ездили:
http://smolensklib.ru/node/1518

свернуть ветку
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 14:20 цитировать
Шикарно! Я даже один сборник печатный видел, с докладами после таких Чтений.
Великий был человек, юморил по жизни.
 
visto 


Ссылка на сообщение3 января 20:14 цитировать
Ах вот он какой — «древний камень» :-D
https://www.fantlab.ru/blogarticle26517
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 20:30 цитировать
Интересно!
anna2508 


Ссылка на сообщение3 января 03:29 цитировать
Спасибо за выложенный фрагмент автобиографии ^_^
свернуть ветку
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 14:23 цитировать
Это переводчику спасибо передам :)
 
kandid 


Ссылка на сообщение8 января 17:18 цитировать
Может Грузберг и «Клютовку» переведет? ;-)
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение8 января 18:12 цитировать
Она всё-таки нереально большая.
 
kandid 


Ссылка на сообщение8 января 18:25 цитировать
Больше 2-томника Азимова?
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение8 января 18:39 цитировать
Да, и там мелкий шрифт в две колонки. Да и после электронной версии (правда, на англ.языке) надобность в такой книге — отпадет.
FixedGrin 


Ссылка на сообщение3 января 03:33 цитировать
Как известно, экранизация Foundation Эммерихом попала под урезание бюджетов, но некоторые рисунки, подготовленные для нее по заказу Sony Pictures, имеются в открытом доступе. https://medium.com/@LoadedDice/isaacs-sacri...

например:







свернуть ветку
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 14:22 цитировать
Ого, чудесно! Эммерих действительно мог сделать грандиозный колоссаль!
 
eos 


Ссылка на сообщение3 января 21:26 цитировать
Визуал да, но по сценарной части швабский Спилберг застрял в 90-х, последних фильмов пять провалились, причем абсолютно заслуженно.
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 21:28 цитировать
Да и пусть — кино для проката, рейтинговое 12+, уже надо рассматривать как набор картинок, тятюшек, не более.
 
heleknar 


Ссылка на сообщение3 января 22:47 цитировать
Ты всерьёз хотел бы фильм Эммериха по «Основанию»?
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 23:33 цитировать
А почему бы и нет? Кино  — оно всегда пустышка, так пусть будет хотя бы дорогая зрелищная пустышка.
 
FixedGrin 


Ссылка на сообщение4 января 06:02 цитировать
К тому же Эммерих там явно мог бы использовать наработки к Послезавтра и 2012, поскольку у Азимова в одном месте явно сказано, что после распада Империи система управления климатом на Тренторе перестала работать.

цитата

From polar regions, where the icy coating of the metal spires were somber evidence of the breakdown or neglect of the weather-conditioning machinery, they worked southwards.
Старый читатель 


Ссылка на сообщение3 января 19:01 цитировать
Читается великолепно!!! Очень жаль, что «большие» издательства прошли мимо этой книги, а это издание по видимому недоступно обычному покупателю.
свернуть ветку
 
С.Соболев 


Ссылка на сообщение3 января 20:27 цитировать
По крайней мере два лаборанта продают,
http://fantlab.ru/edition181880
спросить-то можно попробовать, вдруг доступно.
SHWY 


Ссылка на сообщение13 января 14:57 цитировать
Большое спасибо, очень интересно




Внимание! Администрация Лаборатории Фантастики не имеет отношения к частным мнениям и высказываниям, публикуемым посетителями сайта в авторских колонках.