# Лизочкино счастье

Лидия Алексеевна Чарская

Лидия Чарская – русская писательница начала XX века, знаменитая своими повестями, рассказами и сказками для детей. Одно из самых известных её произведений – повесть «Лизочкино счастье». Это увлекательное повествование о судьбе десятилетней Лизы Окольцевой, волею судеб оказавшейся в детском театре – но не зрителем, а самой настоящей актрисой. Совсем ещё юной, Лизе пришлось столкнуться с жестокостью, бессердечием и предательством самых, казалось бы, близких людей, но всё же девочка не озлобилась, она всегда верила, что в людях намного больше доброты, искренности, сострадания, милосердия и конечно же любви.

© Леонова Н.А., иллюстрации, 2023

© Оформление, вступительная статья.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Machaon®

* * *


## «Никакое в мире дарование не может быть усовершенствовано без труда»

Лидия Алексеевна Чарская (1875–1937) родилась в Санкт-Петербурге в семье военного инженера. К сожалению, столь радостное и долгожданное событие было омрачено большим горем: в ночь после родов умерла мама девочки. И поэтому с первых дней жизни о Лиде заботились родные тёти – сёстры её мамы. Добрые женщины делали всё возможное, чтобы их племянница была счастлива. Одна из них – тётя Лиза – поселилась в доме отца Лиды и полностью посвятила себя её воспитанию, став для девочки второй матерью.

В детстве будущая писательница очень любила слушать тётины сказки и воображать себя их героиней. Во время скучных прогулок с няней, которая наряжала девочку, словно куклу, Лида нарочно убегала от неё и пряталась в парковой роще. Там она представляла себя заколдованной принцессой, охраняемой деревьями – злыми волшебниками. Чтобы обрести свободу, ей нужно было отыскать чудесный меч, им обычно служила найденная неподалёку ветка. Подобрав этот «волшебный предмет», Лида в одиночку побеждала своих вымышленных врагов, хотя и понимала, что в настоящей сказке спасать её должен был прекрасный принц.

Такой же самостоятельной является героиня повести «Лизочкино счастье» (1907), которой писательница подарила имя любимой тёти. Скромная девочка сама заботится о своей больной маме, покупает для неё лекарства и еду. В отличие от маленькой Лиды Лиза Окольцева никогда не мечтала стать принцессой, но судьба дарит ей такую возможность. Благодаря предложению незнакомого господина бедной девочке удаётся стать не только принцессой, но и Золушкой, Красной Шапочкой и даже Спящей царевной! Уж не волшебником ли является этот добрый незнакомец?

Но не стоит забывать, что описываемые в повести события происходят вовсе не в сказке, а в Санкт-Петербурге начала ХХ века. На самом деле Лиза Окольцева попадает в школу Павла Ивановича Сатина, чтобы стать актрисой детского театра. Из-за этого десятилетней девочке приходится расстаться с мамой и переехать в дом директора театра, начав упорно заниматься.

Подобная история произошла в жизни самой Лиды. В том же возрасте она была принята на обучение в Павловский институт благородных девиц, где провела семь лет. Это была закрытая школа для девочек с постоянным проживанием и очень строгими правилами.

Яркие воспоминания об этих годах легли в основу первого произведения писательницы – повести «Записки институтки» (1901), которая принесла ей широкую известность и стала началом долгого литературного пути.

Однако Лидия не сразу пришла к своему писательскому призванию. Окончив институт, она поступила на драматические курсы в театральное училище, после которых тоже стала актрисой, но не детского, а знаменитого Александринского театра в Санкт-Петербурге. Именно для выступления на сцене девушка взяла себе псевдоним «Чарская» (её настоящая фамилия – Воронова). Вероятно, эта фамилия напоминала Лидии волшебные чары и заколдованную принцессу из детских сказок.

Чарской не давали играть главные роли в спектаклях, поэтому молодая актриса, не бросая театр, решила попробовать себя в художественной литературе. Свои произведения она публиковала в журнале «Задушевное слово» и очень скоро стала самой популярной писательницей у юных читателей. Дети искренне полюбили творчество Лидии Алексеевны, особенно повесть «Княжна Джаваха» (1903) и «Сказки голубой феи» (1909). Многие школьники даже ставили Чарскую в один ряд с А. С. Пушкиным и Н. В. Гоголем!

Несмотря на столь высокую оценку, писательница всегда была очень скромной и не считала себя большой фигурой в литературе. Самым важным для неё было «вызвать добрые чувства в юных читателях, поддерживать их интерес к окружающему, будить любовь к добру и правде». Для этого Лидия Алексеевна много и упорно трудилась, написав за свою жизнь более 100 повестей, рассказов и сказок.

На создание новых произведений Чарскую вдохновляли благодарные письма ребят, хотя многие педагоги и литературные критики считали её книги скучными, однообразными и крайне вредными для юношества. Даже Корней Чуковский полагал, что успех Чарской будет недолгим.

Однако увлекательные произведения писательницы, полные сочувствия и доброты, до сих пор с удовольствием читают и взрослые, и дети. Их не переставали читать даже в советское время, когда книги Лидии Алексеевны были запрещены и изымались из библиотек. В эти тяжёлые для писательницы годы её поддерживали не только друзья, но и многие ребята, которые навещали Чарскую, несмотря на строгий запрет.

Детское сердце всегда острее чувствует правду. Недаром юные актёры сразу увидели доброту и искренность Лизы, а сама героиня повести при первой встрече ощутила невольный страх перед Мэри. Точно так же и юные читатели первыми осознали высокую ценность произведений Чарской – гораздо раньше многих взрослых.

Антон Филатов

## Глава I. Встреча в ненастье


Стояла ненастная осенняя ночь. Сильный ветер безжалостно кружил по воздуху хлопья мокрого снега, фонари жалобно мигали на малоосвещённых улицах, а редкие пешеходы торопились в свои дома, чтобы укрыться от ненастья.

Из ворот большого четырёхэтажного дома выбежала девочка, укутанная с головою в тёплый байковый платок, мало, однако, предохранявший её от холода и сырости, и опрометью бросилась вдоль улицы по направлению к освещённым окнам аптеки.

Достигнув подъезда аптеки, девочка высвободила из-под платка ручонку и изо всей силы стала стучаться в дверь.

Но на стук её никто не выходил на крыльцо, и, несмотря на усиленные удары маленькой ручки, всё было по-прежнему тихо и спокойно за дверью.

«Господи, – невольно пронеслось в головке стучавшей девочки, – что же делать? Ведь, если меня не услышат в аптеке, мама останется без лекарства, а ей так плохо приходится по ночам, когда она не принимает микстуру, которую прописал доктор!..»

Девочка ещё сильнее принялась колотить крошечными кулачками в дверь.

Усилия её не прошли даром. За дверьми послышалось шлёпанье туфель, щёлкнула задвижка, и на пороге перед лицом смущённой девочки предстал сгорбленный старик-аптекарь с сердитым, заспанным лицом.

– Что случилось?! Что такое?! Зачем ты так отчаянно стучишь в дверь, когда есть звонок?! – сердито закричал он на девочку. – И кто же так поздно приходит в аптеку? По ночам надо спать, а не тревожить людей. Целые ночи напролёт не дают покоя!

– Ах, простите, бога ради, добрый господин аптекарь, – взволнованно произнесла оробевшая девочка. – Моя мама очень больна, она всё время кашляет; лекарство всё вышло час тому назад, а ей надо принимать его непременно, иначе болезнь ухудшится за ночь. Сжальтесь, пожалуйста, и сделайте микстуру. Умоляю вас! Вот вам рецепт. Не откажите, добрый господин аптекарь, приготовить лекарство, хотя теперь и поздно.

Нежный голосок ребёнка, полный мольбы, должно быть, тронул старого аптекаря. Он поднёс к глазам рецепт и, прочтя его при свете фонаря, горевшего у дверей аптеки, сказал уже далеко не тем сердитым голосом, каким говорил с девочкой раньше:

– Ладно. Лекарство будет через час готово, войди сюда в аптеку и обожди.

– Спасибо вам, господин аптекарь, – сказала обрадованная девочка, – но не беспокойтесь, пожалуйста, я могу подождать и на крыльце.


– Ну, ну, глупенькая, – уже совсем ласково произнёс старик, – видишь, какая непогода! Войди, обогрейся. А я тем временем приготовлю твою микстуру… Вот и ещё кого-то бог несёт сюда… – вглядываясь в противоположную сторону улицы, заключил он.

Действительно, минуты через две на крыльцо аптеки входил новый посетитель, закутанный в тёплую шубу, в высокой меховой шапке на голове.

– Здравствуйте, Антон Карлович, – проговорил вновь прибывший, – будьте добры, отпустите мне касторового масла. Мой Павлик объелся и заболел желудком.

– Ах, это вы, Павел Иванович! – любезно проговорил аптекарь. – Что же это такое опять произошло с вашим Павликом? На прошлой неделе у него болели зубы, три дня тому назад вы приходили за лекарством от желудка и сегодня снова! Право, можно подумать, что ваш сынок заболевает так часто для того только, чтобы как можно больше заказов доставлять моей аптеке, – заключил, добродушно смеясь, старик.

– Да, мой Павлик действительно ужасно часто болеет, – сокрушённо вздохнул ночной посетитель, следом за хозяином входя в аптеку. – А это что за хорошенькая малютка?! – неожиданно воскликнул он, увидя дрожащую от холода девочку, присевшую в ожидании лекарства в дальнем углу комнаты.

Большой неуклюжий платок сполз теперь с её головки, и чудесные золотистые волосы красивыми локонами падали ей на плечи, обрамляя, точно золотой рамкой, бледное, худенькое, но замечательно кроткое и ласковое личико с большими выразительными глазами.

Девочка была в самом деле прехорошенькая и невольно привлекала к себе внимание.

– Почему, малютка, ты так поздно пришла за лекарством? Верно, заболел кто-нибудь из твоих родных? – ласково обратился к девочке незнакомый господин в шубе.

– Моя мама очень больна, и её лекарство всё вышло, – ответила девочка, привстав со своего места.

– А разве нельзя было кого-нибудь другого послать за лекарством ночью, в такую погоду? – продолжал спрашивать незнакомец.

– У нас никого нет: мы живём одни с мамой, – ответила девочка.

– А, это другое дело, – заметил тот, не переставая смотреть внимательно на маленькую посетительницу.

– Славная девочка, – сказал он, обращаясь к аптекарю, – вот кому бы быть Золушкой, принцессой, Спящей царевной или Красной Шапочкой! Не так ли, Антон Карлович?

– Вполне с вами согласен, – подтвердил аптекарь, глядя на неё в свою очередь. – Я даже убеждён, что она была бы куда лучшей Золушкой, нежели ваша злющая Ве́дрина.

– Да, Ведрина не годится больше в Золушки, – подтвердил незнакомый господин, – я давно ищу, кем бы её заменить. Она уже выросла настолько, что не помещается в золотую карету, в которой должна являться Золушка на бал короля. Притом она доставляет нам с женою много хлопот, – прибавил он, – постоянно капризничает, ленится, бранится, не слушается, да ещё вдобавок и обижает Павлика.

– Да, ваша Ведрина вздорная девочка, – согласился аптекарь. – Я её знаю с тех пор, как она жила ещё у родных и бегала ко мне за лекарством для своего больного отца. Поверите ли, никогда толком, вежливо не спросит, чего ей надо, а нашумит, накричит так, что после неё долго болят уши.

– Да, все, положительно все жалуются на неё, – сказал господин в шубе.

Затем он опять посмотрел на девочку, ожидавшую лекарство, и сказал:

– Да-да, из тебя, моя крошка, вышла бы чудесная Золушка, Красная Шапочка и принцесса Босоножка. Я в этом убеждён.

Девочке было очень неловко от пристального взгляда незнакомого человека, и потому она крайне обрадовалась, когда аптекарь подал ей наконец склянку с микстурой и, приняв от неё положенную плату, кивком дал ей понять, что она может идти домой.

В душе девочка очень удивлялась тому, что незнакомец находит в ней сходство с Золушкой, Красной Шапочкой и принцессой Босоножкой. Слова незнакомца очень заинтересовали девочку, но спросить объяснения она не посмела.

Она знала, что Золушка, Босоножка и Красная Шапочка – сказочные лица, читала про них не раз в книжках, но почему чужой, незнакомый барин называет её их именами, она никак не могла понять.

А незнакомец между тем, очевидно, заинтересовался девочкой: он расспросил её подробно о её больной матери, о том, где и как они живут, есть ли у неё родные и, вынув из кармана крошечную книжку, записал в ней подробный адрес дома, где жили девочка и её больная мать. На вопрос девочки, зачем он это делает, незнакомец сказал, что придёт к ним завтра и принесёт такое средство, которое, как он думает, должно будет непременно помочь больной лучше всех микстур и капель, которые она принимает.

Девочка, до этой минуты робевшая под пристальными взглядами незнакомца, при высказанном им желании помочь её маме, сразу просияла и, ласково простившись с ним как с хорошим знакомым, ещё раз поблагодарила его и аптекаря и с лёгким сердцем побежала домой, где её ждала больная мать.

## Глава II. Больная мама. Лизины заботы

Холод, сырость, снежные хлопья и ветер снова захватили девочку, лишь только она очутилась на улице. Но Лиза (так звали её), казалось, и не замечала ненастья: её занимала радостная мысль о том, что она достала, несмотря на поздний час, лекарство для мамы и вдобавок что-то в её душе говорило ей, что незнакомый господин сдержит своё слово и принесёт обещанное средство, от которого непременно выздоровеет её дорогая мама. Незаметно добежала она до ворот большого дома и взобралась по узкой, кривой и тёмной лестнице на самый чердак, где они с матерью нанимали крошечную комнатку под крышей.

Отворив скрипучую дверь, Лиза вошла. Свечной огарок, воткнутый в бутылку, слабо мерцая, освещал холодную, пустую комнату с постелью, столом и двумя поломанными стульями, составлявшими единственную их мебель.

– Это ты, Лиза? – послышался слабый голос из дальнего угла комнаты, лишь только девочка переступила порог. – Наконец-то ты вернулась! Мне так было грустно без тебя. К тому же я боялась, как ты доберёшься в такую непогоду.

– Зато, мамочка, я принесла тебе лекарство, – стараясь говорить весело и спокойно, чтобы ободрить больную мать, отвечала девочка. – Теперь тебе будет гораздо легче и кашель перестанет душить тебя. Прими поскорее хоть одну ложечку, дорогая мамочка! Увидишь, что тебе будет легче!

Лиза взяла со стола ложку, налила из принесённой склянки красноватой жидкости и поднесла к губам матери. Лекарство, должно быть, было горько, потому что Марья Дмитриевна Окольцева – так звали Лизину маму – с трудом проглотила его. Потом она сильно и долго кашляла, откинувшись на подушку головою и прижимая обе руки к груди. Лиза со слезами смотрела на мать, которую горячо любила всеми силами своего маленького нежного сердечка.

Когда мама немного оправилась, девочка крепко обняла её обеими руками и, припав своей золотистой кудрявой головёнкой к её изголовью, стала тихонько рассказывать ей о встрече с незнакомым господином в аптеке и о данном им обещании прийти к ним на следующее утро. Слушая лепет своей ненаглядной девчурки, Марья Дмитриевна успокаивалась понемногу и наконец ей стало настолько лучше, что она снова могла говорить и улыбаться.

– Ах, скорее бы мне вылечиться, Лизок, – шептали её губы, – как бы славно это было! Зажили бы мы по-старому: я бы стала шить платья, как раньше, ты бы помогала мне… По крайней мере, не было бы постоянной заботы о том, что мы будем делать, когда деньги выйдут и нам не на что будет покупать еду и лекарство.


Последние слова матери больно отозвались в душе Лизы. С тех пор как мама заболела, все её маленькие средства, вырученные от работы, перешли в распоряжение Лизы. Из этих денег нужно было покупать лекарства, яйца, булки и молоко для мамы. Другой пищи доктор не позволял больной.

Лиза тратила очень расчётливо переданные ей матерью деньги. Сначала девочке показалось, что этих денег достаточно, чтобы жить на них во всё время маминой болезни, а там, думалось Лизе, мама опять встанет, будет работать, и снова они заживут если не безбедно, то, по крайней мере, без особой нужды. Но мама не поправлялась, а деньги уменьшались и уменьшались с каждым днём в маленькой шкатулке, где их прятала Лиза.

Сегодня девочка истратила последний рубль на микстуру маме, и завтра ей не на что будет приобрести яиц, молока и булок для её больной. Лиза ломала теперь голову, придумывая, что бы сделать, чтобы мама была сыта и завтра, и все последующие за ним дни. О себе добрая девочка не думала нисколько. Она уже давно отказывала себе даже в булке, ни слова не говоря об этом матери, и питалась одним только чёрным хлебом, запивая его водою.

Пока голодала она одна, ей не было тяжело и страшно. Но при одной мысли о том, что наступит завтра и её бедная мама попросит кушать, а у них ничего нет, кроме корки чёрного хлеба, Лизу бросало то в жар, то в холод от волнения и страха.

Между тем её мама и не замечала, казалось, печальной заботы своей девочки. Ей было так хорошо с ненаглядной дочуркой! Она обняла Лизу и, лаская её, тихо говорила:

– Когда я поправлюсь, мы уедем куда-нибудь подальше, в деревню. Я поступлю швеёй в какой-нибудь помещичий дом. Ты у меня поправишься и пополнеешь на вольном воздухе. Всё время будешь гулять и бегать по полям и лесам. Сколько цветов и ягод там растёт, Лиза! А я буду работать целые дни и радоваться тому, что моя милая крошка поправится и повеселеет. Только бы скорее встать с постели! Тогда я сейчас же буду искать места где-нибудь в провинции, в глуши, подальше от столицы, где бы моя милая девочка повеселела и порозовела, как и все здоровые дети…

Лизе были очень приятны эти речи и ласки её матери. Она прилегла с ней рядом головкой на подушку и, казалось, позабыла совсем о том, что завтра ждёт их обеих нужда и голод. Ей представлялся теперь густой тёмный лес, много-много ландышей и сама она, Лиза, но не настоящая Лиза в рваном платьице и стоптанных башмаках, а какая-то не то принцесса, не то царевна, сходство с которыми нашёл в ней добрый незнакомец, встретивший её в аптеке. И снилось девочке, что она собирает ландыши для мамы, а мама, нарядная, здоровая и полная, какою давно её не видела Лиза, сидит у окна большого дома, шьёт что-то и, глядя на свою дочурку, кивает и улыбается ей радостной улыбкой.

## Глава III. Добрый волшебник

– Вставай, моя крошка, давно пора, – послышался Лизе сквозь сон ласковый голос матери.

Лиза быстро вскочила, протёрла сонные глазки и вдруг разом вспомнила о том, что в доме нет ни денег, ни куска хлеба.

«Господи! – подумала с ужасом девочка. – Ну как я скажу об этом маме? Ведь она расстроится и взволнуется, а доктор строго запретил ей всякие волнения и беспокойства, так как они усиливают её болезнь. Но где же достать ей сегодня хоть немного покушать? Ах, как жаль, что мы живём не в сказке, где неожиданно появляются добрые волшебники и волшебницы и приносят разные яства бедным людям!»

И бедняжка Лиза совсем было поникла своей золотокудрой головкой, как вдруг внезапная мысль пришла ей на ум.

«Какая я глупая маленькая девочка! – воскликнула она мысленно. – Жалею о том, что нет на свете добрых волшебников, а сколько раз мама повторяла, что Господь Бог, который знает все горести и печали людские, помогает тем, кто молится Ему и просит у Него помощи и защиты. Помолюсь-ка и я хорошенько Богу, а там пойду попытаюсь достать у соседей хоть чего-нибудь покушать маме».

И с этими мыслями Лиза пошла в самый отдалённый угол комнаты, встала на колени и горячо помолилась Богу, прося Его помочь её бедной маме и спасти их от грозившей тяжёлой нужды.

Молитва облегчила Лизу. Она встала с колен, подошла к постели матери, поправила подушки и одеяло больной, несколько раз поцеловала её исхудалые щёки и, сказав ей, что пойдёт купить чего-нибудь покушать, накинула платок на голову и шагнула было к выходу, как вдруг дверь широко распахнулась и вчерашний незнакомец, встреченный Лизой в аптеке, вошёл в комнату.

– Здравствуй, девочка, – произнёс он ласково, – видишь, я сдержал своё слово: обещал прийти – и пришёл. Что же ты точно не рада моему приходу? Здравствуйте, сударыня, – произнёс он любезно, чуть-чуть подвинувшись к постели больной. – Не беспокойтесь, я не подойду к вам с холода… Ну, Лизочка, – кивнул он девочке, – дай-ка мне стул и не мешай мне, я должен поговорить с твоей мамой о деле.

Лиза не заставила незнакомца повторять просьбы, принесла стул и, подавая ему, заметила вполголоса:

– Ради бога, только садитесь осторожно, а то ножка у стула сломана и вы можете упасть.

– А тебе разве будет жаль меня, если я упаду и разобью себе лоб?

– О да! – воскликнула искренно Лиза. – Конечно, мне будет жаль вас, если вы ушибётесь.

– Да ведь я совсем для тебя чужой, девочка, ты меня вчера видела только в первый раз, – удивился незнакомец.

– Это ничего не значит, – произнесла Лиза, спокойно поднимая на говорившего свои ясные глазки, – мама не раз говорила мне, что надо жалеть не только своих близких, но и всех людей.

– Ты умная, добрая девочка, – весело заметил гость, – и я за это хочу чем-нибудь порадовать тебя. Вот, возьми это себе на гостинцы.

И, порывшись в кармане, он вынул оттуда и подал Лизе блестящий, новенький серебряный рубль.

– Я хочу, – добавил он, – чтобы ты купила себе на него чего-нибудь полакомиться, пока я буду разговаривать тут с твоей мамой.


Лиза тихо ахнула от радости. Со слезами на глазах приняла она этот неожиданный подарок, чувствуя, что благодаря ему сегодня и завтра ей не придётся видеть голодною бедную маму. Она в одну минуту выбежала из комнаты, забыв от волнения даже поблагодарить гостя, бегом спустилась с лестницы и бросилась в ближайшую лавку, где продавалось съестное.

– Вот я, глупенькая, жалела ещё, что нет на свете волшебников, – не переставала она рассуждать по дороге, – а разве этот добрый господин не добрый волшебник, посланный ко мне самим Богом.

Лиза закупила всё нужное для матери, ни разу не подумав о том, что деньги эти предназначены ей на гостинцы и что, стало быть, она вправе выбрать себе что-нибудь, хотя бы самое дешёвенькое, из тех вкусных лакомств, которые так заманчиво глядели на неё с прилавка. На свою долю она взяла лишь небольшой круглый хлебец да ломтик солонины, чтобы только можно было утолить голод.

Спокойная и радостная, прижимая к груди свои покупки, возвращалась она в свою каморку, раздумывая по дороге о том, какое лекарство мог принести маме их добрый посетитель.

Когда Лиза вошла к себе, незнакомца там уже не было. Её мама лежала по-прежнему в постели, но лицо мамы было теперь печально и грустно, а по исхудалым щекам катились крупные слёзы.

## Глава IV. Неожиданная новость

– Мама, мамочка, дорогая, о чём же ты плачешь? Ради бога, не плачь, мамочка, тебе вредно волноваться. Доктор сказал, что от беспокойства и волнения тебе может быть хуже.

И Лиза, сама еле удерживаясь от слёз, принялась нежно ласкать и целовать больную. Но Марья Дмитриевна долго не могла утешиться, несмотря на все заботы и ласки своей дочурки. Наконец, когда слёзы её несколько утихли, она крепко-крепко прижала к своей груди Лизу и прошептала чуть слышно:

– Знаешь ли ты, деточка, зачем приходил ко мне твой новый знакомый?

– Нет, не знаю, мамочка, – отвечала Лиза. – Он говорил мне только о каком-то лекарстве, которое обещал тебе принести. Он дал тебе это лекарство, мамочка?

– Слушай же, дорогая. Никакого лекарства он мне не принёс. Этот господин очень добрый человек и хочет сделать тебя счастливою, моя Лиза… У него есть своя школа, но совсем особая школа, в которую он желает принять и тебя. Это очень большое счастье – попасть в его школу, моя крошка. И это счастье улыбается тебе…

– Что же, мама, я охотно пойду в школу, – заметила Лиза.

– Да, деточка, но это не такая школа, как ты думаешь. Этот господин собирает маленьких бедных детей, преимущественно сироток, и обучает их в своей школе играть на сцене, то есть представлять разные волшебные сказки, в которых дети изображают принцев, царевен, добрых и злых волшебниц – словом, всех тех лиц, о которых говорится в сказках.

– Ах, как это хорошо! – воскликнула Лиза. – Как интересно изображать принцесс и волшебниц! Это, должно быть, очень легко и весело. Не правда ли, мамочка?

– Да, но этому надо учиться. Павел Иванович Сатин – так зовут этого господина – сам показывает каждому ребёнку, что надо делать на сцене, помогает им заучивать всё то, что должны говорить маленькие актёры и актрисы, проходит с ними всё, что им задано. Подучив их как следует, Павел Иванович отправляется с ними в путешествие и в разных городах даёт представления. Деньги, которые он выручает с публики за вход на эти представления, он частью оставляет себе, частью распределяет между детьми. У него теперь пятнадцать человек детей, одна девочка изображает у него в театре Золушку, другая – Спящую царевну, Красную Шапочку, волшебницу. Мальчики представляют карликов, принцев, королей, гномов и так далее. Но девочка, которая до сих пор изображала у него одних принцесс и царевен, уже выросла, и Павел Иванович решил, что её надо заменить другой. Да кроме того, он очень недоволен этою девочкою: она отличается дурным характером, очень капризна, непослушна и сердита. Давно уже Павел Иванович искал такую девочку, которая могла бы заменить прежнюю Золушку, но никак не мог найти. Когда он увидал тебя, Лизочка, вчера в аптеке, то сразу решил, что ты была бы отличная Золушка, Спящая царевна и принцесса Босоножка – словом, могла бы играть всё то, что до сих пор играла та злая девочка, с которою он хочет расстаться. И вот Павел Иванович предлагает мне отпустить тебя в его школу, или, как он её называет, в его «кружок». И при этом он мне сказал, что как и всем детям, так и тебе за то, что ты будешь играть в кружке, будет полагаться жалованье. Про Павла Ивановича, – прибавила Марья Дмитриевна, – я давно уже слышала; все говорят, что он очень добрый человек, любит детей, и поэтому я могу совсем спокойно сдать тебя на его попечение. Тебя там ждёт хорошая жизнь, куда лучше, нежели здесь со мною; как и другие дети у господина Сатина, ты будешь всегда сыта, одета, а играть с детьми на сцене тебе будет, вероятно, нетрудно. Словом, тебя ждёт счастье, Лизок, и я сердечно благодарна за него доброму человеку. Одно только грустно – нам придётся расстаться с тобою…

Лиза внимательно слушала речь матери, не проронив ни одного слова. Неожиданная новость сначала очень обрадовала её.

Когда был жив отец Лизы, дела их семьи были много лучше, нежели теперь, и родители Лизы доставляли, какие могли, удовольствия своей девочке. Раза два в раннем детстве Лиза была в театре. Она видела сказочных принцесс на сцене в нарядных платьях и в богатых уборах – и вдруг теперь ей представлялась возможность быть такой же нарядной и блестящей, как они. Эта мысль привела в восторг девочку, но лишь на одну минуту. Внезапно вспомнила она о словах матери: «нам надо расстаться с тобою» – и оживлённое её личико разом омрачилось. Припав к груди Марьи Дмитриевны, Лиза вскричала:

– Нет-нет, мамуся моя, никогда, ни за что не оставлю я тебя одну. Лучше будем голодать, бедствовать, но только бы не разлучаться с тобой!

– Милая девочка, – проговорила больная растроганным голосом, с полными слёз глазами. – Расстаться нам всё равно придётся, так как с каждым часом я чувствую себя хуже и хуже, да и доктор постоянно советует мне лечь в больницу. Если бы у тебя были родные, я бы охотнее отдала тебя им, но родных у тебя нет, Лиза, и поэтому я решила принять предложение Павла Ивановича и отдать тебя ему. К тому же ведь мы расстаёмся не навсегда, моя деточка! Вскоре мы снова, бог даст, будем вместе, чтобы уже никогда не разлучаться больше, всю жизнь. А я надеюсь скоро поправиться… Когда я выйду из больницы, то поступлю куда-нибудь на место постоянной швеёй, чтобы как можно больше и скорее заработать денег на наше будущее существование. И не заметишь, Лизок, как пройдёт время и ты снова вернёшься ко мне. Правду ли я говорю, деточка?

– О мамочка, – поднимая на мать своё затуманенное личико, прошептала Лиза, – ты всегда говоришь правду, и всё, что ты делаешь, так хорошо!

И обе, мать и дочь, тихо заплакали в объятиях друг друга.

Участь Лизы была решена.

## Глава V. Прощание с мамой

Когда на следующее утро Павел Иванович вошёл в комнату своих новых знакомых, он застал Лизу и её мать вполне готовыми, чтобы пуститься в дорогу. Лиза успела уже помочь одеться матери, еле державшейся на ногах от слабости, напоила её молоком и сбегала к соседке, которая взялась отвезти маму в больницу.

– Ну вот и молодец. Всё так проворно устроила, – проговорил Павел Иванович весело и, чтобы рассмешить грустившую девочку, скроил такую удивительно смешную гримасу, что, как ни тяжело было на сердце Лизы, она не могла удержаться от улыбки. – А я думал, что ты ещё нежишься в постели, – продолжал он шутить, – и что мне придётся везти тебя с постелью вместе, вот была бы потеха!

И Павел Иванович, представив, вероятно, в своём воображении, как бы он вёз постель с Лизой на извозчике, громко и весело расхохотался.

Но Лизе было не до смеху. Как раз в эту минуту дверь растворилась, и к ним вошла соседка, к которой поутру бегала Лиза с просьбою сопровождать её маму в больницу.

– Если вы готовы, Марья Дмитриевна, – сказала она, – то едем.

– Да-да, – как-то разом засуетилась Лизина мама. – Едем, едем, я готова, – и она крепко-крепко обвила обеими руками шею дочери, покрыв всё лицо её горячими поцелуями.

И Павел Иванович, и добрая соседка отвернулись к окну, чтобы не видеть тяжёлого прощания матери с дочерью.

– Лизок мой, деточка моя дорогая, ненаглядная, – говорила больная, – не плачь, не горюй без меня. Быть умницей и прилежной я тебя и не стану просить: я знаю тебя, моя дорогая, примерная деточка, знаю, что ты и без просьбы мамы будешь такой; одного прошу от тебя: не тоскуй и не плачь, а в те минуты, когда тебе особенно взгрустнётся, прибегай к Богу. Он единственный, который может утешить тебя, милая моя крошка! Он твой Заступник. Он любит детей и всегда внимателен к детской молитве. Помни это, Лиза, постоянно и обещай мне, деточка, часто молиться Богу и в тяжёлые, и в радостные дни…

Лиза могла только кивнуть в ответ, потому что слёзы душили её, не давая ей произнести ни слова. Но и без слов её мама поняла свою девочку, поняла, что Лиза давала ей безмолвное обещание исполнить обе её просьбы.

– Ну а теперь прощай, моя крошка, – произнесла больная, – или нет, – поправилась она, – скажу лучше тебе до свидания! Ведь мы скоро, скоро увидимся с тобою; в работе и в ученье ты и не заметишь, как пробежит время. Павел Иванович, – обратилась Окольцева к Сатину, – доверяю вам мою Лизу, моё сокровище. Сберегите мне её, бога ради, будьте поласковее к ней. Она добрый и кроткий ребёнок и не перенесёт строгого обращения.

– О сударыня, – прервал немного обиженно добрый старик. – Или вы думаете, что я завёл мой кружок, чтобы только браниться? Или, может быть, вы воображаете, что я развожу детей, как цыплят, чтобы жарить их и подавать к обеду?

И он снова сделал свою потешную гримасу, при виде которой и Лиза, и сама больная не могли удержаться на этот раз от улыбки.


– Моя супруга, – продолжал Павел Иванович уже спокойным и серьёзным тоном, видя, что совсем успокоил больную насчёт её дочери, – действительно, несколько строга с детьми, но ваша Лиза, сударыня, такой милый и вежливый ребёнок, что её сразу полюбит даже самая строгая начальница. И потом, я беру вашу дочь под мою защиту. Слышишь, Лизок, во всех твоих печалях и горестях ты можешь обращаться ко мне, будешь?

– Спасибо, – робко прошептала Лиза и снова прильнула к матери с последним поцелуем.

Наконец они с трудом оторвались друг от друга, и мама, опираясь на руку доброго господина Сатина, стала медленно спускаться по тёмной и скользкой лестнице.

У ворот дома стоял уже извозчик, предупредительно нанятый Павлом Ивановичем, чтобы отвезти мать Лизы в больницу. Сатин осторожно посадил в пролётку[1] больную, помог взобраться с другой стороны соседке Окольцевых и, пожав руку Марье Дмитриевне, тихо проговорил:

– С Богом, в добрый час! Поправляйтесь скорее… А за девочку не беспокойтесь: я её сберегу.

Извозчик дёрнул вожжами. Мать кивнула в последний раз стоявшей у ворот Лизе, и пролётка исчезла за углом их большого мрачного дома.

– Ну а мы пешком, нам недалеко, – весело проговорил Павел Иванович и, взяв своей большой рукой крошечную ручонку Лизы, быстро зашагал с нею по тротуару.

## Глава VI. От дома до кружка. Новые люди

Павел Иванович пошёл таким скорым шагом, что Лиза, которую он вёл за руку, едва поспевала за ним. Она вся раскраснелась и запыхалась от скорой ходьбы. Но попросить его идти тише девочка стеснялась. И так уже, по её мнению, новый знакомый был слишком добр к ней, и утруждать его чем бы то ни было ещё Лиза не хотела. А Павел Иванович, казалось, вовсе и позабыл, что рядом с ним шагает маленькая десятилетняя девочка, а не взрослый человек: он говорил без умолку, поверяя свои дела и мысли едва поспевавшей за ним Лизе.

– Ну вот, ты у меня теперь будешь принцессой, девочка, – говорил он, радостно улыбаясь, – и все роли принцесс я передам тебе. Ты одна только и будешь играть их. Ты у меня заменишь Мэри Ведрину. Я уже давно хотел её заменить другою девочкою, но не мог никак подыскать подходящей. Надо тебе при этом знать, что Мэри Ведрина презлая девчонка. Ты слышала, что про неё говорил аптекарь? Мэри и дома была отвратительной девчонкой, и её отдали ко мне, чтобы только от неё избавиться. Слушай, Лиза, если она тебя когда-нибудь обидит, ты прямо ко мне. Слышишь? Не к Анне Петровне, моей супруге, а ко мне, помни это. Моя супруга хотя и очень справедлива, но требовательна и строга. Ты её, пожалуйста, не бойся. Она только не любит злых и фальшивых детей, как Мэри. Мэри мы видим насквозь и ждём только, когда она вырастет настолько, что её можно будет поместить в какой-нибудь большой театр, где играют взрослые актёры, и тем избавиться от неё.

Лиза мало понимала из того, что говорил Павел Иванович, но она не решалась перебивать его и внимательно слушала всё, что говорил он ей.

– Ну вот мы и пришли, – весело произнёс между тем господин Сатин, останавливаясь перед небольшим домом на одной из улиц Выборгской стороны.

На дверной дощечке Лиза прочла чёткую надпись, сделанную крупными буквами:


– Вот мы и дома, – повторил ещё раз директор, вводя Лизу на ступеньки высокого подъезда. – Мы почти не живём здесь, потому что всё время кочуем по России, но, когда кружок мой приезжает в Петербург, мы останавливаемся в этом доме, который составляет собственность госпожи Сатиной – моей супруги.


Говоря это, Павел Иванович нажал кнопку звонка у подъезда. Через минуту за дверьми раздалось топанье детских ножек, и, когда дверь отворилась, Лиза увидала пред собою прелестного толстого шестилетнего мальчика.

– Павлик, Павлик! – вскричал в ту же минуту господин Сатин с отчаянием в голосе. – Зачем ты сам отворяешь двери, Павлик? Разве не могла этого сделать Матрёна или кто-нибудь из старших детей? Ты простудишься, заболеешь, схватишь, чего доброго, какую-нибудь болезнь! Ах, Павлик, Павлик, что ты делаешь с твоим бедным папой! – заключил с дрожью в голосе взволнованный Павел Иванович.

– Я хотел только посмотреть на новенькую девочку, папа, – спокойно отвечал маленький толстяк, нимало не смущаясь, по-видимому, испугом отца. – Мэри говорит, что у новенькой шишка на носу, как грецкий орех, и что она будет играть поэтому роли всех карлов и гномов.

– Твоя Мэри лгунья, – сердито проворчал несколько успокоившийся директор, – я привёл хорошенькую, миленькую девочку, которой с сегодняшнего дня передаю все роли Мэри. А чтобы твоя Мэри злилась недаром, заставлю её играть всех злых волшебниц и колдуний. Это к ней куда больше подойдёт, нежели её прежние роли, – заключил совсем уже сердито Сатин. – Ну, Лизок, – разом меняясь от ласковой улыбки, прояснившей его лицо, обратился он к девочке, – давай твою лапку Павлику и пойдём знакомиться с остальными детьми.

Длинным тёмным коридором, сплошь заставленным шкапами с блестящими, шитыми золотом и серебром театральными костюмами детей, Лиза прошла за руку с Павлом Ивановичем и его бутузиком-сыном в большую светлую комнату, где около полутора десятка детей – мальчиков и девочек – сидели вокруг длинного стола, шёпотом читая что-то про себя по толстым тетрадкам, положенным перед каждым из них.

Худая высокая дама в синих очках и тёплой шали сидела в конце стола и вязала шарф из красной шерсти.

– Вот и моя маленькая труппа, – сказал, входя в комнату, директор, обращаясь к Лизе, – поздоровайся с твоей новою начальницею, Анною Петровною Сатиной, и обойди всех твоих будущих товарищей и подруг. Они будут рады подружиться с тобою.

Лиза немедленно исполнила его желание, подошла к даме в очках и присела перед нею, как учила её мама.

– Здравствуй, девочка, – произнесла дама, не переставая вязать и оглядывая стоящую перед нею Лизу поверх синих очков быстрым и проницательным взглядом. – Да какая ты худенькая, однако… Что с тобою? Она, должно быть, больна, Павел. Зачем же ты привёл больную девочку? – строго спросила директорша, обращаясь к мужу.

– О, что ты, Анюта, – поторопился тот успокоить жену, – девочка и не думает быть больною. Просто она исхудала в хлопотах во время болезни её матери.

– Ну, если она не больна, тем лучше для неё, потому что больных нам не нужно, – сказала госпожа Сатина. – Только отчего же ты плачешь, девочка? – обратилась она снова к Лизе, у которой, действительно, при напоминании о матери навернулись на глаза непрошеные слёзы. – Плакать нечего! Если тебе тяжело с нами, ты можешь уходить, откуда пришла.

Но Лиза отлично сознавала, что идти обратно ей некуда, и потому поспешно отёрла слёзы, чтобы не раздражать ими начальницу.

Между тем Павел Иванович подвёл к ней маленькую девочку, одного роста с нею, худенькую и болезненную на вид.

– Это Марианна – самая прилежная и умненькая девочка из всего нашего кружка, – произнёс он, ласково погладив тщательно причёсанную головку девочки. – Марианна, – обратился он к девочке, – познакомь Лизу с твоим братом и со всеми остальными, а мне надо переговорить с госпожой директоршей.

При этих словах супруга господина Сатина, Анна Петровна, с шумом отодвинула своё кресло от стола и, бросив строгий взгляд поверх синих очков на притихшее юное общество, последовала за мужем в соседнюю комнату. Полтора десятка будущих сотоварищей и подруг Лизы, сидевшие за длинным столом и заучивавшие свои роли к следующему спектаклю, с любопытством уставились на новенькую.

## Глава VII. Первое знакомство. Шишка и Мэри Ведрина

С минуту длилось молчание. Лиза смотрела на детей, дети – на Лизу. Никто, казалось, не решался заговорить первый. Даже Марианна, познакомившаяся с Лизой, и та молчала, пристально разглядывая новенькую добрыми голубыми глазами. Но нежданно-негаданно долгое молчание было нарушено толстеньким Павликом, директорским сынишкой. Он всё время не спускал глаз с Лизы и ещё тщательнее, нежели Марианна, осматривал её. Наконец он с усилием потёр свой лоб и произнёс медленно и важно, ужасно смешно растягивая речь:

– Удивительно…

– Что удивительно?! – сорвавшись со своего места, вскричал высокий, лет двенадцати мальчик, сильный и шустрый, на вид очень похожий на Марианну, но много здоровее и крупнее её. – Что ты нашёл удивительного, Павлик?

– Удивительно, – повторил тем же тоном Павлик, как бы не расслышав вопроса, – а где же шишка?

– Какая шишка? – в свою очередь изумился Витя (высокого плотного мальчика, брата Марианны, звали Витей).

– Да шишка на носу новенькой. Мэри сказала, что у новенькой на носу должна быть шишка, а я её не вижу.

И толстяк Павлик так пристально уставился на маленький носик Лизы, что окончательно сконфузил этим девочку.

– Ах, что ты понимаешь, Павлик, – раздался резкий голос с противоположного конца стола. – У новенькой на носу была шишка, но она её оставила дома.

Лиза взглянула на говорившую. Это была смуглая, черноволосая девочка с большими чёрными глазами и недобрым выражением лица.

– Это Мэри Ведрина, наша старшая. Собственно говоря, её зовут Маша, но у нас она в кружке называется Мэри, – произнесла Марианна, – она играет у нас всех главных принцесс и царевен. Ей уже пятнадцатый год, и скоро она перейдёт от нас в настоящий театр, где играют большие.

Высокая, красивая, смуглая Мэри не понравилась Лизе. «Девочка с такими злыми глазами не может быть доброй», – решила она и невольно со страхом взглянула на ту, о которой так много уже слышала дурного.

Между тем Мэри гордо посмотрела на Лизу и спросила её с нескрываемой насмешкой в голосе:

– Почему у тебя платье в заплатах и рваные башмаки?

Лиза, не ожидавшая такого вопроса от чужой девочки, ужасно смутилась и покраснела.

– Ты, верно, очень бедная? Да? – продолжала спрашивать неумолимая Мэри.

– Да, – тихо, чуть слышно, произнесла Лиза, – мы очень бедны, вы угадали. Когда мама была здорова, у нас ещё были кое-какие деньги, на которые можно было купить всё необходимое. Но как только мама заболела и слегла, она уже не могла работать и добывать денег.

– Ну, если ты такая бедная, как говоришь, то попроси меня хорошенько, я возьму тебя в мои горничные, хочешь? Я играю только принцесс в нарядных платьях, и мне трудно одеваться без горничной. Я буду тебе хорошо платить каждый месяц, потому что я богата, у моего отца есть магазин, и мне ничего не значит отдать лишний рубль для собственного удобства. Хочешь, я возьму тебя в горничные?

Говоря это, смуглая девочка не переставала насмешливо улыбаться.

Лиза стояла красная и смущённая, не зная, что отвечать большой девочке, насмехавшейся над нею так явно. Наконец она собрала всю свою храбрость и проговорила тихим голосом:

– Благодарю вас за вашу доброту, но господин Сатин был так добр, что обещал мне платить жалованье, которого, конечно, хватит, чтобы купить себе платье и сапоги, и я, даст бог, обойдусь без посторонней помощи.

– Как хочешь, – сердито буркнула Мэри и пошла на своё место, недовольная кротким и умным ответом новенькой.

– Мэри Ведрина, – вдруг снова неожиданно пискнул Павлик, – папа сказал, что ты уже больше не будешь играть принцесс и царевен. Все твои роли он передаёт новенькой.

Если бы гром небесный разразился над пансионом, он не мог бы более испугать Мэри, нежели это известие. Она вскочила со своего места, в упор подскочила к Павлику и, вся красная, как кумач, схватила его за плечи и затрясла его изо всей силы, крича ему в самое ухо:

– Повтори-ка, повтори, что ты сказал, негодный мальчишка! Слышишь? Сейчас повтори, или я тебя так отделаю, что ты меня долго не забудешь!

Павлик, не привыкший к подобному обращению, так как никогда никто не разговаривал с ним так грубо, громко разревелся от испуга.

– Ну, пойдёт теперь потеха, – проговорили в один голос два белокурых мальчика, братья-близнецы Пика и Ника, весельчаки и любимцы труппы, так похожие друг на друга, что трудно было отличить одного от другого.


В ту же минуту господин Сатин и его супруга показались с встревоженными лицами на пороге комнаты и, увидя своего плачущего любимца, со всех ног бросились к нему.

Дети разом притихли и подтянулись. Пика и Ника сказали правду. Начиналась потеха, нередко повторявшаяся в «Детском кружке» господина Сатина.

## Глава VIII. Развенчанная принцесса

– Что такое? Что случилось? Павлик, дитя моё, что с тобою! О, не плачь же так сильно, не надрывай моего сердца! – кричала не менее самого Павлика взволнованная и испуганная Анна Петровна, подхватывая своё сокровище на руки и баюкая его на коленях, как самого маленького ребёнка. – Успокойся, Павлёнок мой, деточка моя, кто тебя обидел? Не плачь же, бога ради, – продолжала она ещё нежнее, видя, что Павлик не перестаёт реветь. – Костя Корелин, и ты, Аля Большая, и ты, Роза, вы бегаете быстрее всех: слетайте в аптеку, да поскорее, принесите каких-нибудь успокоительных капель для моего несчастного малютки.

Но «несчастный малютка», ревевший теперь уже благим матом, при одном воспоминании об аптеке и лекарстве сильнее задрыгал ногами на руках матери и заревел ещё громче, крича на весь дом между всхлипываниями и рыданиями:

– Не надо лекарства… Не хочу… Лучше пастилы… пастилы рябиновой, она меня скорее успокоит…

– Да, да, пастилы… непременно пастилы, моя крошка, – подхватила его мать. – Костя Корелин, беги за пастилой. Самой свежей спроси, слышишь? Самой свежей, для больного ребёнка, скажи… Да что же ты стоишь? Беги же!

– А деньги? – робко осведомился Костя, быстроглазый, ловкий мальчуган, смуглый, как цыганёнок. – Вы не дали мне денег на пастилу, госпожа директорша.

Но Павел Иванович не дал ему докончить и быстро сунул ему деньги в руку, умоляя бежать как можно скорее, как будто от скорого доставления пастилы зависела жизнь ревущего Павлика.

Костя, привыкший к подобным волнениям, опрометью бросился из комнаты, причём налетел на входящего в эту минуту толстенького, розовенького, как свежая булочка, мальчика – Мишука, или Медвежонка, как его называли дети за его неповоротливость и неуклюжесть, – сбил того с ног и, запнувшись за стул, попавшийся ему на дороге, сам тоже упал, и оба мальчика забарахтались в одной общей куче.

Павлик, услыша необычайный шум и грохот, происшедший от падения двух пансионеров, отнял платок от глаз и с любопытством покосился одним глазком на то, что происходило. Увидя барахтавшихся на полу мальчуганов, он не выдержал и громко рассмеялся. Рассмеялись за ним и остальные дети, потому что нельзя было не смеяться, когда смеялся Павлик, общий любимец, в сущности, очень добрый ребёнок, но донельзя избалованный слишком нежными родителями. Рассмеялся и Павел Иванович, и строгая Анна Петровна, и даже смущённая, робкая Лиза невольно улыбнулась.


Не смеялась только одна Мэри. Ей было не до смеха. Дрожа от волнения и злости, стояла она перед Павлом Ивановичем и спрашивала прерывающимся от гнева голосом:

– Что же это такое? Неужели это правда? Неужели вы хотите взять первую попавшуюся девчонку на моё место? А мне что прикажете делать? Я три года играла у вас одни только главные роли. Не могу же я играть после этого чуть ли не служанок…

– Нет, ты будешь изображать колдуний и злых волшебниц, а вовсе не служанок, – пропищал Павлик. – Ты мне сделала больно… Она мне сделала больно, – объявил он матери. – Она разозлилась и трясла меня так сильно, что я думал, у меня оторвётся голова.

– Что? Что такое? – вскричали в один голос и директор, и его жена. – Ты смела обижать Павлика? Нашего Павлика, который так слаб, что не может прожить дня без лечения…

– И без пастилы, – прибавил тихонько маленький лакомка, заранее облизываясь при мысли о том, что Костя Корелин давно уже на пути за вкусным лекарством.

Но на этот раз ни отец, ни мать не обратили внимания на его замечание. Возмущённые до глубины души поступком Мэри, они с минуту смотрели на неё такими глазами, точно собирались её съесть. Наконец Анна Петровна взяла девочку за руку и повела её к дверям, говоря ей гневно и сердито:

– Скверная, злая девчонка! До сих пор я была слишком снисходительна к тебе, старалась не замечать многих твоих дурных поступков, но теперь, когда я знаю, что, помимо всего остального, ты ещё обижаешь бедного беззащитного малютку, я не хочу больше потакать твоим выходкам. Все твои роли я с сегодняшнего же дня передаю новенькой пансионерке, а ты ступай тотчас же в «тёмную» и сиди там до тех пор, пока я тебя не выпущу оттуда. – И, слегка дотронувшись рукой до спины Мэри, Анна Петровна Сатина вытолкнула девочку из классной.

Тотчас по уходе Мэри Павел Иванович подошёл к шкапу, где лежала целая груда книг и тетрадей за стеклянной дверью, и, отобрав в нём несколько тетрадок, вручил их Лизе.

– Вот тебе работа, девочка, – сказал он. – Будь прилежной и толковой. Марианна покажет тебе, как надо учить роли. С этого дня прежняя принцесса Мэри развенчана за её злое сердце и дурной характер, и ты будешь на её месте. По твоему умному лобику я вижу, что ты отлично всё поймёшь и, пожалуй, уже в скором времени ты в состоянии будешь заменить Мэри. С таким кротким личиком тебе нетрудно будет изображать добрых и хороших людей… Так ли я говорю, друзья мои? – обратился он к остальным детям.

– Так, Павел Иванович, – весело подхватили дети, которым сразу понравилась их новая маленькая подруга.

– Ну вот и отлично. Да здравствует Лиза! – вскричал господин Сатин. – Или нет, – поправился он, – ведь у неё должно быть другое имя для театра. Лиза – это звучит слишком просто. Пусть она у нас в кружке впредь называется Эльзой. Мы так и будем знать, что у нас теперь новая артистка Эльза. Итак да здравствует златокудрая Эльза, наша будущая принцесса, Золушка и Красная Шапочка!

– Да здравствует златокудрая Эльза! – подхватили мальчики и девочки, сидевшие за столом, ласково поглядывая на сконфуженную Лизу.

Даже Павлик, занявшийся было принесённой ему Костей Корелиным пастилой, и тот забыл о ней на минуту и с набитым ртом потянулся целовать Лизу.

## Глава IX. Лиза сходится со своими новыми друзьями

Учинив расправу над провинившейся Мэри, Павел Иванович и его супруга уехали по делам, приказав высокой, бледной барышне – помощнице Анны Петровны Сатиной, приставленной к труппе в качестве гувернантки, – распорядиться обедом. Мадемуазель Люси́ (так звали барышню) пошла хлопотать по хозяйству, оставив детей в той же классной, где они обыкновенно готовили роли и занимались в часы уроков. Лишь только наставница вышла, дети с шумом повскакали со своих мест.

– Я рада, что Мэри наказали, – произнесла маленькая рыженькая девочка, похожая на лисичку, которую звали Марусей Виркиной в жизни и Мими – по сцене.

– Да, да, и я тоже, – подхватили в один голос Пика и Ника.

– Понятное дело, и я, – улыбаясь добродушной улыбкой, произнёс Мишук, – она такая сердитая, всё злится, ругается и даже щиплется. Ты знаешь, Эльза, – обратился он к Лизе, – мне постоянно приходится играть её пажей, потому что я не гожусь ни на что остальное, а моей королевой всегда бывает Мэри, и, когда я запутаю по нечаянности её шлейф – пажи ведь должны носить шлейфы своих королев, – она так больно щиплет меня потихоньку от публики, что я чуть не плачу, в то время когда мне приходится делать радостное лицо и улыбаться, потому что Павел Иванович говорит нам, что никому не весело видеть сердитое и недовольное лицо на сцене.

– А это очень трудно, должно быть, играть на сцене? – робко осведомилась Лиза, решившаяся наконец задать первый вопрос своим новым знакомым.

– О нет, – поспешила её успокоить Марианна, – совсем нет. Надо только хорошенько сперва подготовиться и выучить свою роль по тетрадке, то есть те слова, которые говорит лицо, изображаемое тобою, и конец фразы того лица, которое говорит с тобою по ходу пьесы, чтобы ты знала, когда тебе надо самой вступить в разговор. Впрочем, ты не беспокойся, всё это тебе объяснит режиссёр.

# Примечания

1

Пролётка – лёгкий открытый экипаж.