Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «nikolay.bichehvo» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11 [12] 13  14  15  16

Статья написана 18 февраля 2016 г. 14:39

Возвращение изгнанника

Однажды в моих юных руках оказался роман «В дебрях Севера» неизвестного писателя со звучным именем — Джеймс Оливер Кервуд! С первых страниц был очарован я миром таинственных зелёных лесов Канады, потрясающими приключениями и развертывавшейся под их сенью романтической любви.

О, то было в пору моего далекого студенчества в Саратове… Тогда сам я был безоглядно влюблен в свою молоденькую жену Раю, бойкую казачку с берегов Бузулука. Шел счастливый, хоть и непростой четвертый год нашей жизни. «Они студентами были, они друг друга любили…». Обнявшись в тесной каморке, с маленьким сынишкой, мы вслух читали эту повесть. И переживали за любящие сердца... С той молодой поры, вместе с романами Кервуда, мы прошли вместе горнило жизни, более 40 удивительных и насыщенных лет. До глубоких серебристых седин...

И потрепанные, небольшие книги Кервуда, изданные в нэповские 30-е годы, были верными спутниками нашей семейной следственно – прокурорской судьбы! В годы болтливого «коммунистического строительства», застоя и неверия, продажности «перестройки» и всесильной коррупции, они подавали нам примеры мужества, высокой порядочности и силы воли в достижении цели. Конечно же, в первую очередь мне, ибо ни влиятельных родственников и мохнатой руки отродясь не имел... Удивлялся я, что сочинения Кервуда тогдашней советской властью не переиздавались, за исключением повестей о животных «Казан», «Гризли» да «Бродяги Севера».

Разыскав кропотливо за десятилетия жизни собрание сочинений Кервуда, изданные в период нэпа, желал я в те смурые времена поделиться с читателями жизнестойкими героями. И убедил редакцию волгоградской молодежной газеты печатать из номера в номер один из моих любимых романов «Лес в огне». Открыв его для юношества, в Волгограде напечатали еще одну повесть Кервуда «Мужество капитана Плюма». Так в дряхлеющей стране Советов мы пополнили скудный список неунывающих приключенческих героев.

Хотя во всем мире юношество увлекалась сочинениями Кервуда в количестве около тридцати великолепных остросюжетных романов.

И решил тогда разгадать загадку я… Почему наша партийная идеология поставила жирное клеймо, наложила «вето», на творчество этого певца сурового Севера. Писателя, учившего упорно преодолевать трудности, приходить людям на помощь, бороться за любовь возлюбленных, души не чаять в животном Мире? И лишила поколения молодежи прекрасных книг Кервуда. Тем паче, у нас-то печатались книги Пришвина, Бианки, Паустовского, тоже о манящей дикой природе, меньших братьях наших – четвероногих…

Задумывался и чесал затылок ... Может сама личность писателя Кервуда несла нашей светлой молодежи пороки, как сидевший неоднократно за кражи в тюрьме, будущий «немецкий Майн Рид» Карл Май, один из любимых писателей Адольфа Гитлера. Или осужденный за преступление, и "мотавший " строк в тюрьме будущий американский известный писатель О Генри, или «русский Майн Рид», писатель и ярый эмигрант – белый генерал Петр Краснов, верно служивший Гитлеру?

А может ярым националистом-шовинистом да антикоммунистом был американец из канадских лесов Джеймс Кервуд?..

В ту эпоху непросто было найти ответ на эти вопросы. Однако год за годом, поди десятилетиями, разматывал я этот клубок, невольно проводя этакое расследование...

Масла в огонь тогда долила раскопанная мною критическая и противоречивая статья о повестях Кервуда «Бродяги Севера» и «Казан» этаких ретивых строителей коммунизма от года 1926- го в массовом журнале «Печать и революция». Вот ИХ точка зрения… Знакомимся. Начало архивной цитаты!

«Бродяги Севера — собака и медведь. Казан – помесь волка с собакой. Место действия – Америка за полярным кругом. Люди – охотники, продавцы мехов, факторы – всех цветов, национальностей, возрастов, заброшенные судьбой на таинственный, сулящий гибель или великие богатства Север.

Почти аналогичны конфликты развивающие действие обеих романов: борьба между «зовом волчьих предков» и стремлением к человеку.

Но не только одинаковый стержень сюжета делает оба романа досадно схожими между собой: все пейзажи, все события северных лесов, «великие морозы», пожары, охоты, описанные в «Бродягах Севера», в чуть-чуть перефразированном и гораздо более бледном виде воспроизведены в «Казане».

Те же женщины, длинноволосые и белокурые, олицетворяющие для собаки-волка мягкость, нежность, защиту от дубинок и хлыстов мужчины. Те же повторенные много раз, правда, наиболее сильные моменты книги – моменты «призыва леса» и человека, природы, порабощающей, но все же манящей и притягивающей «цивилизации».

«Бродяги Севера» написаны гораздо удачнее – свежее и непосредственнее, чем «Казан», излишне удлиненный, полный повторений и под конец не производящий никакого впечатления, многократно использованных эффектов.

Кроме того, вся фигура Казана и в лесу и упряжи, и на охоте, настойчиво вызывает в памяти другой, действительно яркий, оригинальный, трогательный образ лондонского Белого Клыка. Да и вся книга, даже в сюжетных своих подробностях, в общем, достаточно бледная вариация на лондонскую тему.

Люди совсем не даются Кервуду. Мужчины или заклятые злодеи или смелые и добродетельные герои. Женщины – неживые схемы из длинных переливающихся золотистых волос, певучего голоса и любви к животным.

Все же страницы, посвященные лесу и зверью, несомненно, свежи и привлекательны: в очень тонких пастельных тонах передано «дыхание» северной природы. О зверях Кервуд пишет с трогательной любовью, а порою с мягким, изящным юмором.

В общем же, книги малоинтересны и еще менее ценны: сюжеты, вся сфера их развертывания -чересчур схожи с сюжетами чудесных вещей Д. Лондона, в частности, с «Белым Клыком». Художественные же достижения не так велики, чтобы оправдать это бросающиеся в глаза сходство.

Каким-то несвоевременным и чуть-чуть детским кажется этот уход автора в мир примитивной психики зверей и в мир людей, до конца приближенных к природе, схематизированных и упрощенных». Окончание архивной цитаты!

Озадачен был, малоопытный я, — неужто действительно тогда все книгочеи считали романы Кервуда полу никчемными, да захудалыми? И окунулся с головой в другие журналы прошлых лет. Оказалось, что в периодике тех лет обозреватели нередко клеймили позором сочинения Кервуда, как сентиментально-мещанские, отвлекающие от важного дела коммунистического строительство и противоречащие ему своим уходом в мир романтики и приключений, борьбы за любовь и личную жизнь. Понятно, это была целенаправленная партийно-советская идеология против приключенческой и остросюжетной, особенно, зарубежной "капиталистической" литературы.

И я облегченно вздохнул, обнаружив иное мнение в нашем журнале 1926 года «На литературном посту».

Вот оно, ставшее тогда успокоительным для меня, и энергично двинувшее вперед на многие десятилетия в познание огромного и многообразного Мира Кервуда!

«Д. Кервуд. Долина молчаливых призраков.

Тип приключенческого романа из жизни Американского Севера времен его первоначальной колонизации. Роман, несмотря на его «таинственное» название и столь же завлекательную обложку, лишен, однако аляповатости и бесцеремонности, свойственной авторам приключенческого пошиба.

Кервуд пишет увлекательно, интрига развертываемая им, лишена шаблона, а действительное знание края и обстановки места действия, оживляет интригу и быстро усваивается читателем, как подлинное происшествие.

Перевод оставляет желать лучшего, но все же не мешает прочесть любопытную книгу».

Тут-то я, в поисках информации о жизни и романах приключений Д. О. Кервуда, от души взбодрился!..

Напомню, это был заскорузло-стабильный 1973 год… Даже попасть для поиска материалов в бюрократические архивы тогда было не так просто.

Только через десятилетия нашему читателю стало известно, что есть замечательный американский сайт, посвященный жизни и творчеству этого писателя, есть его музей, в Америке и Канаде,(в дебрях которой бродил он и его смелые герои), и многих странах переиздаются его романы и многочисленные рассказы, не говоря о популярности фильмов по мотивам его произведений. О Д.О.Кервуде напечатаны на английском языке автобиография и некоторые работы...

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ....


Файлы: 750.jpg (27 Кб)
Статья написана 6 февраля 2016 г. 16:37

.................................................

ИЛИ ЧЕРЕЗ ПРЕПЯТСТВИЯ — к ЗВЕЗДАМ!

...............................................

Шел 1906-й год… Недавно выпущенная книга П.И. Попова «В Америке», написанная по его личным наблюдениям в течение 23 -летней жизни в Америке и изданная в Петербурге, открывала российскому читателю неведомый во многом мир Соединенных Штатов.

Петр Попов – человек необычной судьбы. Родился он 1 января 1847 года в семье простого казака-дьякона в станице Скуришенской. Учился в Усть-Медведицком духовном училище. Закончил Воронежскую духовную семинарию. Но по стопам отца не пошел и поступил в Медико-Хирургическую Академию в Петербурге.

Превратности судьбы его начались с участия в подпольном кружке «Народная расправа» видного революционера С.Нечаева, считавшего, что для достижения цели все средства хороши, даже порочные.

По уголовному делу, возбужденному по факту убийства нечаевцами своего сотоварища, Петр Попов 13 февраля 1870 года был арестован в числе многих подозреваемых. Два года находился он в стылых казематах Петропавловской крепости под следствием, которое контролировал лично Александр 11. Дело о ярых революционерах взбудоражило всю Россию и Европу. Сам Нечаев скрылся за границу, впоследствии был осужден и скончался в Секретном доме Алексеевского равелина.

В 1871 году Петербургская судебная палата назначила нечаевцам строгое наказание, но Петр Попов, был оправдан, в ряду других, за недостаточностью обвинительных улик. Он с трудом верил в свое невероятное освобождение.

Однако он был лишен права получения высшего образования в империи. Больше к коварной революционной деятельности Попов не обращался.

Материалы нашумевшей на всю империю нечаевской истории послужили писателю Ф.М. Достоевскому основой для романа об одержимых правдоискателях -«Бесы».

Скажем, что казака Петра Попова данный удар судьбы не выбил из седла.

Он рискнул выехать в 1872 году без разрешения в Америку, к тому же не зная иностранного языка и не имея запаса денег. Упрямый донец сумел поступить на медицинский университет Нью-Йоркского университета. На учебу зарабатывал, где только мог. После нескольких лет усердных занятий Попов получает в 1875 году желанный диплом доктора медицины.

Вместе с женой он выезжает в дикие дебри Флориды, где врачует белых и индейцев, невзирая на угрозы расистов. Из глуши Флоридских лесов семью Поповых выжила жесткая тропическая лихорадка.

В флоридских местах волжанин-переселенец П.А.Тверской сумел возвести город Петербург-Флоридский, стал его мэром. Тверской писал в русские газеты о жизни передовой Америки. Объездил, как и Попов, многие штаты. Он создал яркую и содержательную книгу об Америке. И возможно, пути этих энтузиастов-эмигрантов не раз пересекались.

Петр Иванович Попов тоже проявляет в Штатах литературные способности. Еще студентом университета он пишет из Нью-Йорка в русские журналы и газеты статьи о культуре, быте, традициях американцев и переселенцев.

Как видно, публицист Попов был реалистом. Он повествовал о преимуществе республиканской системы, американских писателях, порицал ущемление прав негритянского населения и преследование независимой прессы. Только в популярном российском «Новом Времени» его очерки под псевдонимом «Казак» помещались в течение 20 лет!

Он сотрудничает также в солидных американских газетах и журналах, рассказывает «янки» о народном быте, обычаях, видных писателях и поэтах России. «Попов считался в Америке видным, почти единственным в то время авторитетным писателем по вопросам русской жизни и литературы», подчеркивали его современники.

В 1880 году Петр Иванович получает разрешение на возвращение в Россию.

Высокоэрудированный Попов, бывший узник Петропавловской цитадели, был приглашен в Нью-Йорк на ответственную службу в генеральное консульство. Трудился в нем в должности ученого секретаря в течение пятнадцати лет.

Петр Иванович переходит затем в развивающуюся сферу страхования и успешно осваивает этот бизнес.

В 1895 году возвращается в Россию как представитель огромного американского страхового общества «Эквитебль». Он принимает дела этого общества «в собственное владение в качестве директора и главноуполномоченного для России и Финляндии» и добивается крупных финансовых успехов.

Петр Попов не порывал связи с донским краем, состоял в Петербургском обществе взаимопомощи Донских казаков в качестве казначея, выступал в городе на Неве с лекциями перед земляками.

Он продолжает корпеть на литературной ниве, сотрудничает в «Вестнике казачьих войск» и в «Энциклопедии семейного воспитания».

При проживании в Америке ему был выслан русский заграничный паспорт, но, обзаведшись семьей, Петр Иванович, с разрешения русского правительства, стал американским гражданином. Имел свой дом в Бруклине.

Предреволюционное биографическое издание «Донцы 19 века», дает ему такую характеристику: «Попов может служить нагляднейшим примером того, что русский человек обладает всеми теми качествами, которые высоко ценятся в Америке, и которые без всяких влияний, выдвигают людей в ряды крупных общественных деятелей – неутомимая энергия, честность, обширные знания и постоянный личный труд».

Возникала ли у богатого предпринимателя Попова мысль возвратиться на житие в родной отчий край при советской власти? На это попытаемся ответить секретным распоряжением в 1929 г. прокурорам Сталинградского округа, (там находился отчий край П.Попова).

«Отпор обнаглевшему кулачеству нужно сделать решительно. В ближайшие дни в округе необходимо провести показательные процессы о кулацком терроре «убийства, поджоги». Предлагается Вам немедленно в 3-х дневный срок закончить этого рода дела и выслать все следственные дела в окрпрокуратуру спешно ночью…

Промедление в исполнении настоящей директивы будет преследоваться нами в уголовном и партийном порядке».

Здесь же требовалось рассматривать в ближайшие дни по одном делу о кулацком терроре, и наличие твердых доказательств, обеспечивающих применение ВЫСШЕЙ МЕРЫ наказания.

Итак, пути возврата американского бизнесмену Попову в казачий край были заказаны навечно и грозили страшной бедой…

После смерти Петра Ивановича Попова в Америке в Советской России в 1932 году был издан сборник «Нечаев и нечаевцы». В нем рассказывалось о малоизвестном участии Петра Попова в конспиративном сообществе «Народная расправа», о проведении над ним и 86 обвиняемыми первого в России открытого судебного разбирательства по политическому процессу против самодержавия.

Так «американец с Медведицы» Попов вошел в сложную историю освободительного движения в России и в историю русско-американских культурных связей.


Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ УВИЖУ...

Случилось так, что приезжая из Америки, и находясь в российских пределах, Петр Иванович, уже украшенный сединой, сумел разыскать в сибирской глуши следы своей мальчишеской любви.

О чем давно мечтал и жаждал узнать хоть малую весточку о той девчонке, которая одарила его светом и поцелуями чистоты.

Она происходила из интеллигентной сельской семьи и проживала в селе Иловатка на Волге-широкой, в которой души не чаяла. Закончив очередной класс обучения, приезжала жарким летом в его край погостить к родичам и сестренкам.

Подростки в неимоверный зной бегали охлануться в прохладных волнах. Собирались мальчишки-девчонки стайками, и с визгом и весельем плавали и брызгались… Вот там, на зеленом берегу, и приглянулась ему эта девочка с роскошной черной косой и пронзительно голубыми глазами, в которых отражалась то синева воды, то глубина бездонного неба… И были робкие прогулки по вечерним стежкам-дорожкам, нечаянные касания ладоней и стеснительная улыбка на лицах.

Она, загорелая, в ситцевом платьице, уезжала. Помахав ему рукой на прощанье и подарив коричневую заколочку от косы на память этих встреч. И летели их теплые письмеца, словно голуби, друг к другу. Однако родители ее не одобряли увлечения этим мальчишкой. Он не отличался примерным поведением, слыл сорванцом, как и его дружки, от которых трещали фруктовые сады. Хотя проявлял огромный интерес к книге, с которой редко расставался, и к познанию мира. Отец и мать ее, бывая здесь, вдосталь наслышались о нем, строптивом, от словоохотливых кумушек.

Пролетали метельные зимы, наступало чарующее лето. Они взрослели… Она с нетерпением и волнением ехала в гости повидать его, ибо впереди маячил отъезд ее на учебу в крупный город. Он не мог дождаться встречи с ней, после годовой разлуки! Считал месяцы и дни!

Разве в горячие 17 лет будешь сыт писаниной с просьбами не забывать и все время ждать! Разве может сухая бумага писем заменить пыл юных свиданий и манящих прикосновений!

О, это были бесподобно трепетные встречи молодых сердец лунными августовскими ночами! Они укрывались в тени тополей, забредали на пустой берег, чтобы уйти от недоброжелательных глаз и уберечь свои первые чувства от ухмылок и насмешек! О, эти несмелые, робкие поцелуи и неумелые, такие необычно-теплые объятия!

Но у судьбы для нас всегда приготовлены капризы… Родителям её не по душе были продолжающиеся годами встречи с пареньком, не имеющим образования, и, как говорится, ни кола, ни двора. Что мог в будущем предложить доченьке этот хлопец, растущий смалу среди визга свиней и ржанья лошадей, которых выпасал в летнюю пору, дабы принести в дом копейку.

Матушка её, служащая почты и папа, начальник большого хлебоприемного пункта, внушали дочери едино, сначала выучись — получи специальность. Ну а мальчики,.. их столько в жизни будет! Вон и сейчас какие орлы на тебя поглядывают, не то, что твой худосочный «женишок».

Она же, в душе с ними не согласная, не могла противиться всесильной воле родительской. А отец, нахмурившись, однажды заявил ей прямо: советую переписку с этим другом прекратить… Она же, переживая, продолжала ему писать, но уже не обещала встреч, отговариваясь, что настоящее чувство надо проверять временем… и прочее. Он же недоумевал, зачем проверять, если они есть, наши настоящие чувства!?

И вспоминал её прощальный, неистовый поцелуй! Когда она, уезжая домой, торопилась на железнодорожную станцию, но вдруг забежала к нему на работу, вымолвила горькие слова разлуки и пошла к двери. Но внезапно развернулась, и подбежала к нему. Обняла и раскрыла губы для прощального поцелуя, который запечатлела страстно на его губах. Какой горячий был этот девичий поцелуй! Это был их последний поцелуй в жизни! Он пылал на его губах всю жизнь, и он не мог забыть его никогда!

Будучи уже седой, писал он ей, «а прощальный твой поцелуй пылает до сих пор на моих губах — и его не отнимет никто!». Она отвечала: «Ой, как здорово!»

И продолжала:

«Я так отчётливо-остро вспомнила, как я, уезжая, забежала попрощаться ещё раз с тобой. И с такой грустью-тоской на лице вернулась на улицу, что молодая женатая пара родственников, которые отвозили меня к поезду, так мило заулыбалась... Так всё ясно вспомнилось, будто это было совсем недавно».

Уже на исходе жизни в их теплой, доверительной переписке, звенящей как обнаженная исповедь, она многое поведала ему. Писала, что, на её взгляд, семейная жизнь сложилась хорошо, и ей грех жаловаться.

Во время учебы в городе отбоя от вздыхателей сердца не было. Однако ее взял в жены односельчанин, о чем так радели их матери перед этим замужеством. Она работала в школе учителем, именно в той, в которой Петр когда-то учился. Там и жила у родственников.

Потом муж увез её в сибирские дали за лучшей долей, достиг службой офицерского звания в колонии-поселении для заключенных преступников. Была за ним, словно за каменной стеной. В казенном уютном домике, сияя красотой и счастьем, она преподнесла преуспевающему мужу двух детей. У них уже свои семьи, и у нее есть милые внуки. Супруг был настолько заботлив, что завел для семьи и детишек корову, которую сам доил и управлял, несмотря на ехидные усмешки. Очистив одежду от навоза, начисто помывшись и поодеколонившись, облачался в офицерский мундир и отправлялся на службу.

Она созналась Петру в переписке, что даже в замужестве, ах, вспоминала о нем и их пылких свиданиях! Писала с грустинкой: «Я очень ждала тебя… И замуж я вышла в 24 года, поздновато, скажем».

Когда они возобновили переписку спустя сорок с лишним лет после разлуки, и, будучи еще малопонятными друг-другу, то с душевной болью коснулись причины разлуки. Эта рана настолько не зажила в них, что он на миг прекратил писать ей, дабы дать успокоение своим переживаниям. А она… она, уже в преклонных годах женщина, писала ему:

«За окном льет проливной дождь, по стеклу струится вода,.. плачу и я, что не смогли уберечь своих чувств, что ты обиделся на меня…»

И горячо добавляла: «Первая любовь жива будет всю жизнь!»

Так начался их тайный, новый, в переписке, эпистолярный роман, самый решительный в жизни этой украшенной золотом осени женщины! Ах,как тепло все вспоминать и по-девичьи переживать,глубоко и зрело понимать и вновь сердечно чувствовать, как в молодости! Это и все другое доставляло ей неистребимое любование и желание горячо и насыщенно жить и любить!

...Ранее она с внуками прилежно наезжала к родителям в село на Волгу-красавицу, а они к ним в таежную Сибирь, и все радовались благополучию и процветанию.

И вдруг внезапно взорвался этот мир тишины, спокойствия и благополучия!

Словно безжалостный рок навис над их семьями-родами! За что? За какие такие провинности?... А ведь ничего не предвещало беды.

Совсем не старым, покинул земную юдоль обожаемый ею, больной отец. Скончался внезапно, находясь в сельской больничке. И жену, только что вышедшую от вроде поправлявшегося мужа, ошеломил на улице фельдшер вестью, что супруг ее умер. Мгновенно.

Она, дочь, поспешила из далекой Сибири на похороны. Но тут природа словно взбунтовалась против нее! Скверная погода задерживала транспорт, пришлось много простаивать. Судно на Волге, на котором она добиралась, тоже запоздало — сильный туман вынудил прекратить движение. Судно постоянно гудело, чтобы не столкнуться с другими.

После она добавляла: «Так мы простояли 6 часов, я вся издёргалась. А когда туман рассеялся, я была в шоке — мы стояли напротив нашего села, только на другом берегу. Вот так мне не повезло. Похоронили папу (больше ждать было нельзя, жарко очень было), а потом меня встретили на пристани. Приезжали родственники, а меня не было. Вот такая плачевная история».

Ее младший брат, проживал с матушкой, горем удрученной, и бережно выхаживал ее, вызывая удивление и одобрение односельчан. Но... сам не выдержал, сломался, пристрастившись к чарке... Молодым, в расцвете сил, трагически скончался.

Матушка в доме осталась одна-одинешенька. Будучи в летах, тяжко переживала потери-разлуки, заболела – и её ударил инсульт. Почти парализованную, привезла бережно дочь с жаркой Волги к себе, в стылую Сибирь.

А тут мать и бабушка мужа из их села крепко занедужили, и их пришлось тоже взять к себе. Еще удар! Повлияла ли резкая смена климата, (в мае здесь валил снег), либо сказался преклонный возраст, а может в роду были какие-то отклонения… Как знать. Но мать мужа, заболев, лишилась враз памяти и сознания. Сошла с ума.

Вот она и ухаживала день-ночь (какие там сиделки!) за тремя тяжелобольными, прикованными к постели, женщинами. И одновременно учительствовала усердно в школе. « Крутилась как могла. Только любовь к этим женщинам да помощь мужа помогли вынести это», писала она Петру.

Глядя на ее фото той поры, присланное из Сибири, Петру становилось тяжко — миловидная ранее женщина выглядела изможденной и поникшей раньше времени! Только крепкая сила духа чувствовалась в ней! Лишь светились на лице пронзительно-голубые глаза с темными кругами да блестели в ушах сережки.

Ревел северный ветер, стуча зелеными ветками в окно, напоминая ей садик у родительского дома. Домик, в котором ее всегда ждала милая мама! Она очень жалела о родителях, что не подумала с мужем о житие-бытие с ними в волжских краях, хотя могли бы… И что на веки-вечные, оказались матушка и отец разъединены тысячами верст и не похоронены вместе, как прожили. Боже, прости меня, грешную!..

И дальше он с горечью узнал в переписке, что на этом испытания её не закончились! То ли эта тяжелая ситуация отяготила умственные силы её мужа, вместе с напряженной службой, то ли что-то наследственное сказалось, но это сильно отразилось на его здоровье. Он начал вдруг слепнуть. И только лучшее хирурги спасли ей мужа! Ибо обнаружили и удалили у него опухоль головного мозга. Сколько бессонных ночей и страданий пришлось вынести ей, выхаживая его!

Глядя на нее, внезапно похудевшую и постаревшую, дети всерьез начали беспокоиться о ее здоровье. Тогда она взяла себя в руки — и выдюжила! И муж не сломался под ударами суровой судьбы! Все облегченно вздохнули.

Однако муж после операции стал полуслепым и видел только силуэты, а вблизи крупные буквы. Страстный книгочей, живя в окружении увлекательных томов писателей, вкушать их не мог. Ранее увлеченный баянист, теперь не мог слушать музыку, которую жена так любила. И она не рухнула на колени от всех бед!

Бушевала метель, в углах дома застыл иней, а она, притулившись к мужу, и прикрывшись накидкой, читала день за днем ему вслух классиков, и они обсуждали запавшее в душу.

А ей надо было вести уроки в школе, которой она истово и преданно отдала 40 лет. О ней писали бойкие репортеры в местной печати, ее весьма уважало и награждало уездное начальство... Ах, провинциальная слава, чем ты хуже губернской!

Петр восхищался! Он понимал, что заслуга ее была в человеколюбии, педагогическом таланте и каждодневном труде, с каким она старалась взрастить и вывести на дорогу поколения своих воспитанников. И ученики, и их родители обожали её и платили такой же неоглядной любовью! А она успевала растить в той глуши у дома яркие цветы, и лелеять троих хлопотливых внуков…

Господи, злоключения не оставили её! Супругу предстояла еще одна непростая операция — и они мужественно перенесли и её! Однако пришлось расстаться с медоносной пасекой, ибо даже на прогулки муж выходил с овчаркой, как с поводырем, либо с поддерживающим его близким другом…

Соседи и знакомые печалились:

— Надо же, на глазах статный красавец-офицер преобразился в мужчину с потухшим взглядом, утратив выправку и осанку.

Жалели её, не потерявшую с годами красоты и обаяния:

— В семье один здоровый, а другой больной.

Но она, хотя была очень впечатлительной, никогда не предавалась отчаянию, воодушевляла мужа:

— С более тяжкими хворями люди живут. Дай-то бог, чтобы хуже не стало! Утешала его, букеты роз на стол выставляя:

— Полюбили мы друг друга студентами, прожили ладно и состарились вместе!

И звонко смеялась:

— А где и были шипы, то какие розы без них!

Неся гордо перед всеми тронутую серебром изящную головку, никогда не позволяла ни ему, ни себе падать духом!

Осень жизни наступала незаметно, неуклонно… По глухим ночам, когда во дворе свирепствовала вьюга и доносился волчий вой, она, глядя на уснувшего, без времени постаревшего супруга,тихо плакала… Смахнув слезинку, дописывала письмо Петру:

«Вот смотрю на мужа и вспоминаю его молодым, а он мне дорог и сейчас, с его морщинками, изменениями. И постарели в заботах, труде, — как и должно быть. А мое здоровье?- конечно, не то, что было, что об этом говорить. Главное, — жизнь продолжается, мы любимы. А вообще я не люблю зацикливаться на болячках. Каждому отведено своё время и срок, я в это верю».

Гасила керосиновую лампу. И под завывание северного ветра виделись ей в чудесном сне летние волжские закаты, веяло полынью, и она, совсем юная, веселая, спешащая на волнительное свидание…

А утром, наскоро попив горячего чая, под впечатлением строчила Петру следующее послание:

«…Насчёт молодости-юности: здесь всё — и наши встречи. Помню, как я шла, и был сильный дождь, мы встретились на дороге и долго разговаривали почти под проливным дождём, он нам не мешал... Пришла домой — насквозь мокрая. Юность! А потом мы, радостные, встретились вечером... Помню, как я в очередной раз приехала в гости и очень ждала вечер, пришла к молодежи, ты увидел меня, мы так обрадовались и пошли гулять вдвоем… Наши прогулки возле пруда, всё это так свежо в памяти».

Она, сохранившая невероятную свежесть чувств и ясный ум, просила в письмах из Сибири напомнить о их свиданиях.

И он, едва сдерживая радость и грусть от нахлынувших воспоминаний, поспешал писать ей. Боялся, что вдруг не хватит теплых слов или не успеет высказаться ей о той первой любви. Писал горячо, словно в юности, ласково к себе прижимая:

— Помнишь, те августовские жаркие ночи… Сверкало за околицей молниями небо, пахло свежескошенной травой… А мы в той темной ночи стояли вдвоем…Я целовал тебя нежно, прикасаясь слегка к лицу, глазам, носику, щекам, ушкам... Целовал твою шейку... Как пахнут твои волосы, помню, и слабый запах духов...

Прижимаю тебя ближе, слышу тук-тук сердечко, мое еще сильнее колотится... Обцеловываю твое лицо жадно и торопливо... Ты с закрытыми глазами, покорная и доверчивая девчонка в моих руках... Это покоряет страшно. Я обвиваю руками тебя всю! За спинку гибкую и талию, целую страстно в губы, такие теплые, мягкие и податливые... Просто от всего кружится голова...

Одни, одни... только в руках твоя девчонка, ее молодое и такое близкое тело, ... дыхание сбивается. Целую и целую в губы, которые тоже торопливо и жадно отвечают на мои поцелуи… И видели нас лишь улыбчивые звезды, тучи и волны…»

Она, вспомнив это, в ответном письме, смеясь, начеркала: «А я сейчас тоже целую тебя, но только… в щечку, не в обиду твоей жене».

И мне, автору, вспомнились подобающие тому стихи.

Последний раз побуду в твоей власти.

Ты тоже загорелся, я же вижу.

Веди меня в горячем ритме страсти,

Держи меня, прижми как можно ближе.

В нас бьется общий пульс, а может танго звуки,

Тела слились знакомые друг с другом.

И смело гладят спину твои руки.

И по привычке губы ищут губы.

Глаза в глаза, ладонь лежит в ладони.

Экстаз, агония и мы уже на грани.

Еще минута — ты потом свободен,

Еще минута — и тебя уже не станет.

Дыханье жжет чувствительную кожу,

И музыка заводит, ускоряясь.

Я вся дрожу, и, кажется, ты тоже.

И мы смеемся, еще ближе прижимаясь.

Одежда липнет и давно промокла.

Желание — раздеться и отдаться.

Еще чуть-чуть и... музыка замолкла...

Ну что ж, любимый, нам пора прощаться.....

Поразительно Петру было, что она в душе продолжала жить их 17-и летней любовью, огонек которой бережно хранила в морозной Сибири! Более сорока лет!

Взволнованно писала Петру, сияя глазами: «Наши объятия и поцелуи не забыты, а столько лет и зим прошло…». И жизнерадостно заключала: «Прошлое ценю, и настоящее прекрасно!.. Мы с тобой вечная память и теплое эхо друг-друга!».

И бежали-торопились вдоль хладного Сибирского тракта к ней его телеграммы! Одна за другой! Когда на уроках в школе она получала известие о них, то улыбалась. От него!.. А на переменах с возжеланием перечитывала их! За окнами потрескивали от мороза ели и кедры. А ей становилось жарко от пыла этих посланий, и она сбрасывала с плеч пушистую шаль. Она помнила его горячие руки!.. Порою его послания были такими краткими: «Здравствуй! Просто соскучился по тебе!» В ответ летело с улыбкой: «Так приятно это читать!» И пусть между ними были берега разлуки и такой дальней жизни, их объединяли мосты из нежных слов!

Узнав историю ее необычной жизни, Петр изумился ее огромной выдержке и доброте! Притом она не утратила жажду к активной жизни и познанию прекрасного. Теперь, при возобновленной переписке и их теплых откровениях, они признались, что не раз приходили друг к другу в радужных снах.

— Воистину, пути Господни неисповедимы,- крестилась она.

А однажды им, уже серебристо-седым, в одну и ту же ночь привиделось во снах их полные страсти и нежности, горячие, безумные объятия, сплетения обнаженных тел. И что они пылко отдавались друг другу, ослепительно и пронзительно, до глубины распахнутых тел и душ, до каждой клеточки. То было неземное юное блаженство, обжигающее, пронизывающее их до сладостной боли соединенных тел, слившихся в долгожданной телесной встрече. Когда они написали об этом друг-другу, то были просто поражены удивительным, невероятным -таки совпадением!

— Наверное, так было угодно Господу, чтобы спустя десятки лет разлуки наши тела и души соединились через тысячи верст... Значит, опять нас любовь за собой позвала…

Так, на закате жизни судьба преподнесла им, словно в подарок за выдержанные достойно испытания и мытарства, свежесть первой любви и радость обновленного и умудренного общения. Пусть только в переписке! Они никогда-никогда в своей жизни больше не встретились!

А еще в письмах они вспомнили о размолвке, которая, возможно, и развела их навсегда. Просто ее родители поверили грязным наговорам, что он был женат, и строго сказали дочери, что нечего ехать летом в гости, дабы не встретиться с таким юным «ухажером». И ей надо побольше готовиться к дальнейшей учебе и экзаменам!

Даже спустя долгие годы, он с дрожью в сердце и досадой писал ей.

«А ты, единственная подруга, сверстница и надежда (я понимал, что люди завоевывают место в жизни вдвоем), после обнадеживающих писем о возможном приезде — просто не приехала.

Это для меня был удар! Жгло тогда сильно (немного и сейчас), что в вашей семье поверили злым наговорам и обвинили меня облыжно, 16-17-и летнего!!! в какой-то женитьбе. Фактически запрещали переписываться тебе со мной. Настаивали выбросить меня из головы. Без вины виноватого! Господи, пусть простят меня! Но это факты. И я оставался один, сам с собой... Залечивал свое горе всякими сельскими делами да усиленным чтением. А потом… просто заросло лебедой-травой место наших встреч и замело их осенним листопадом». Интересно, что два таковых ее письма он сохранил и копии выслал ей.

Когда Петр Иванович бывал в отчем краю, он подходил вечерами к уже ветхой хатенке, в котором она гостевала девушкой, и присаживался на берегу задумчивого пруда. В темном, тихом небе висели яркие фонари звезд, шелестели камыши и плеск волны навевал воспоминания… И казалось-мечталось ему, что подожди еще немного, и вот-вот появится, выбежит к нему она, с черными волосами и голубыми, сияющими счастьем, глазами. И, обнявшись за плечи, побредут они, целуясь, за околицу, где пахло свежескошенным сеном, стрекотали кузнечики, и колосилась рожь…

Когда он, отряхнув видения из поседевшей головы, уходил один от покрытого туманом пруда, начинало светать, занимался розовой рассвет, и пробивались золотистые лучики света. Получив от него письмо об этом, она страстно телеграфировала: «Я тоже хочу оказаться на нашем заветном берегу! Вместе!». Они, как и в юности, оставались такими эмоциональными.

Велением судьбы он оказался в поездке в степном Заволжье и заехал с биением сердца в ее родное село. Проехал по улицам, представляя, что здесь бегала она девчушкой и ходила в школу, отсюда девушкой уезжала, торопилась к нему…Выехала отсюда в Сибирь… Он зашел в здание и кабинет, в котором начальствовал ее, теперь покойный, отец. Задумался, вздыхая и многое пережитое вспоминая… Побывал на берегу Волги, где она так любила пропадать с подругами-молодежью… Ему сказали, что дом их покинут…

Он откровенно писал, что его мечтой в молодости было достичь добротного положения в обществе и, (наивный!) в этом блеске появиться пред ее родителями. Дабы те воочию могли увидеть, что почем зря они отталкивали свою дочь от него!

Она же с тоской ему ответила:

— Ах, теперь-то и ехать, показываться не к кому, их нет уже много лет …

И горько стало ему от слов ее и несбывшихся в свое время желаний и надежд. И думал он, что пути житейские зачастую неисповедимы и загадочны… Она откликалась:

«Да, ушло наше время... упустили. Так и хочется сказать, сколько дождей отшептало вслед улетевшим годам".

Ах, как не хочется стареть,

На седину свою смотреть

И на морщинки вокруг глаз…

Да только годы старят нас.

Душа моя – ещё девчонка!

И до сих пор смеётся звонко,

И до сих пор ещё она

Весной бывает влюблена.

Постой же, старость, не спеши,

Волос моих не пороши,

В любовь не заметай следы….

Дай время мне ещё любить,

Дай время и любимой быть,

Дай время для души

моей.

В тяжкие для Петра дни, когда матушка его престарелая, прикованная недугом к постели, уходила из жизни земной, то заботливая подруга юности постоянно слала ему телеграммы. Поддерживала в трудный час! В то время он поведал матери о ней, первой любви, что разыскал следы ее в Сибири, о их переписке. На что матушка, незадолго до кончины, глядя в багряный осенний сад, произнесла задумчиво:

— Тебе бы с ней всю жизнь было хорошо…

Услышав о смерти любимой им мамы, она скорбела вместе с ним и спешила написать:

«Прочитала, что ты пишешь о маме и поплакала. Я тебя очень жалею,- трудно тебе, но ты сильный. Если сможешь,- уединись и дай волю своим слезам — будет легче. Это надо пережить. Обнимаю тебя».

Размышляя над судьбой своей первой возлюбленной, Петр Иванович как-то взволновано подумал. Если бы судьба соединила их с юных лет, то их совместная жизнь вряд ли бы имела многие роковые последствия. Все могло сложиться иначе и лучше. А поручительством тому было, что он построил свою непростую судьбу намного успешнее, чем сложилась ее личная жизнь

Под шум джазовой музыки и блеск рекламы огромного Нью-Йорка он выходил ночью из дома, и, придерживая шляпу, вглядывался в пылинки созвездий. Слал ей через необъятный океан невидимый привет, и слышалось ему в ответ звонкое эхо из сибирских далей...

— Мы сейчас с тобой на разных берегах... – это у многих в жизни так. Но я все помню!

И он припоминал с улыбкой те улетевшие наивные юные годы, когда в письмах они договорились выходить в один вечерний час, и смотреть на блестевшую в небе звезду, чтобы чувствовать одновременно сердечный призыв и радость общения душ.

Так у Петра Ивановича и его сибирской подруги переплелись любовь и разлука, две странницы вечных, сближались берега их юности, становились ближе американские и российские просторы…

И видится мне, как он на закате солнца и жизни, сидя под пальмами, перебирал с грустинкой струны гитары:

— Я тебя никогда не забуду, и тебя никогда не увижу… Неужели навсегда отзвучали те звуки, которые радовали и ранили меня…

И мы сохраняем светлую память об их большой и несказанной первой любви, ведь каждого из нас она посещала, да не всякий может поведать о ней… Но помнит о том до глубоких седин, до последней минуты…

Петр Иванович, вечно юный, умудренный практик с романтической жилкой, страстно любил свою стройную жену-красавицу!

Однако о любви в 17 лет и переписке, ни он, ни его сибирская подруга, по обоюдному молчаливому согласию, не говорили своим вторым половинкам, дабы не нарушить устоявшееся в семьях благополучие.

Когда же она поведала взрослой дочери, самой близкой подруге, совсем немного о той любви и переписке, та вопросительно подняла бровь и недоумевающе поглядела на смущенную мать, гладившею по головке её доченьку, свою внучку-любимицу.

Петр и его милая супруга всю жизнь испытывали жажду неутоленной любви, так их наградил Господь. Обожали в молодости трепетно оставаться вдвоем, шептали: «Я хочу к тебе» и упивались своей близостью, то ли ранним утром, то ли, улучив минутку, днем, то ли глубокой, страстной ночью. Она была вся-вся исцелованная им. Различные подарки, духи, цветы и альбомы для жены – о них никогда не забывал Петр, в каком бы краю не находился. Она одарила его милыми детишками, их радость, смех и возня были для него лучшей наградой в мире!

Дети, получившие американское образование, всегда стремились в это родительское гнездо в пригороде Нью-Йорка, хранящее тепло очага русского духа, литературы и культуры. Задушевная музыка знаменитых композиторов и певцов, стихи лучших поэтов никогда не покидали их уютное жилище, звучали в залах и спальнях.

Располагали супруги большой библиотекой с редкостными фолиантами и раритетами, коллекциями камней и экзотических сувениров с морей и стран, где побывали, подборкой старинного оружия. В палисаднике вокруг их дома благоухали цветники и вечнозеленые кустарники, выращенные заботливыми руками жены. Вот только когда в водоем с цветущими лилиями забирались лягушки, и среди ночи вдруг начиналось их пронзительное кваканье, в доме поднимался визг женщин, веселье и прыганье детей…

Для супругов любить, понимать и помогать друг другу, вести вперед семейное судно к новым, манящим Горизонтам, преодолевать бури в океане мощного житейского бытия и бизнеса – означало полноценно и насыщенно жить, достигать и создавать!

Листая с женой старые, пожелтевшие фотографии у пылающего камина, они вспоминали непростые пройденные дороги, студенческие полуподвалы и нужду, заплеванные вокзалы и сверкающие огнями столицы, смрадные причалы и лазурь посещаемых курортов Европы, дебри Флориды и шикарные балы, вояжи в Россию… А тени своей горячей, страстной любви они оставляли в отелях на берегах морей: Средиземного — в Испании, Эгейского — на острове Крит в Греции, Балтийского — в Таллине, Черного — в Турции...

И они с улыбкой вопрошали друг-друга:

— А ты помнишь?..

Скажем честно, что легкого пути по жизни у них не было, добиваться благополучия пришлось им самим, уповая на собственные силы да Господа Бога.

Супруга его была обворожительная и деловая женщина. Обладала неиссякаемой энергией, хваткой и оптимизмом. Являлась надежной и верной спутницей, и на неё всегда можно было положиться в любой замысловатой ситуации. Хотя, как у всех, не всегда и у них царила тишь и божья благодать. Но такие труженики, каким был Петр Иванович, никогда не огорчают жен осложнениями, ибо для этого у них не бывает лишнего времени. Удивительно, что насыщенная жизнь человека, давно ушедшего в небытие, нередко переживается нами настолько впечатлительно, как и сегодняшние наши трудности и успехи.

И к нашему рассказу вспоминаю я слова литератора В. Ганичева о замечательных личностях в исторических новеллах Валентина Пикуля,

«Я отнюдь не утверждаю, что каждый факт, который приводит в своих миниатюрах писатель, полностью достоверен и исчерпывает тему, но я думаю, что читателю важно знать версию о том или ином событии, важно знать точку зрения, опираться не на один источник, и это приблизит его к истине, а, кроме того, само чтение нередко доставит наслаждение парадоксально-остроумными гипотезами автора».

Сейчас трудно, даже немыслимо перечислить то, над чем трудился, хлопотал и заботился Петр Попов. Ведь солидного труда или монографии о его жизни и деятельности пока не известно. Взглянул я в свою папку о нем — начало помечено годом 1983-м, а сейчас на дворе 2013 год. Вот и считайте, сколько лет собирал я о нем сведения, чтобы он не исчез в глубинах истории.

Заметим, что Петр Иванович никогда не искал странствий и приключений, вояжей по белу свету, они сами шли рядом с ним.

Близкие друзья, пожимая ему руку, говорили открыто:

— Со временем потомки дадут должную оценку черным делам Нечаева. Тебя же будут чтить за то, что ты не изменял своим принципам и оставался даже за рубежом, за океаном, верным сыном своего Отечества.

Жизнь и деяния Попова остаются во многом малоизвестными и загадочными, как таинственные дебри великой Америки. Русские и зарубежные мемуаристы и архивисты не баловали его своим вниманием. Зато его художественные произведения сберегли для нас правду того сложного и противоречивого века, в котором он страстно созидал, боролся и любил!

Полагаю, что «сагу» о треволнениях и успехах казака Ивана Попова, американца с р. Медведицы, следует закончить словами из дореволюционного издания.

«Попов может служить нагляднейшим примером того, что русский человек обладает всеми теми качествами, которые высоко ценятся в Америке, и которые без всяких влияний выдвигают людей в ряды крупных общественных деятелей – неутомимая энергия, честность, обширные знания и постоянный личный труд».

Он проделал непростой и интересный путь, достойный нашего восхищения, и до дна осушил чашу увлекательной жизни, НАПОЛНЕННОЙ ЛЮБОВЬЮ И БОЛЬШИМИ СВЕРШЕНИЯМИ!

............................................

От автора.

К сожалению, их весьма теплые отношения на расстоянии, не подкрепленные за годы личными встречами, постепенно и незаметно стали угасать, потеряли свою свежесть, и как-то сошли на нет.

Возраст ли их и заботы житейские, далекое-далеко и и иное, подвластное только глубине времени и непрочной памяти.... Как знать?..

© Copyright: Николай Бичехвост, 2013


Статья написана 5 февраля 2016 г. 18:31

Мы немало читали в романах приключений зарубежных писателей об отважных золотоискателях, трапперах и других мужественных полулегендарных личностях , покоривших Клондайк, Аляску и Калифорнию, золотые россыпи Трансвааля и "Копи царя Соломана".

Вспомним романы Кервуда и Лондона , Хаггарда и Р. Бича , Л. Руккета, выпуски Аляски-Джимма, Джо Мильтона-короля Клондайка , да и другие дореволюционные...

Но были действительно русичи, радеющие за благо, процветание и честь России-матушки. Один из них -Никифор Бегичев, наш волжский земляк!

...........................................

На далеком Севере в завьюженном поселке Диксон есть памятник — человек, идущий сквозь ненастье и бурю!

В замершем порыве его мужество и уверенность, что ему многое под силу ! Он твердо ступает вперед и вперед!

Этот памятник нашему земляку Никифору Бегичеву.

Его родовые корни в селе Цареве Ленинского района. Наша волжская земля дала ему эту силу, волю и жажду к необыкновенным открытиям и путешествиям!

Выросший под ярким степным солнцем, он однажды встретился с суровым Севером и полюбил его навсегда.

Никифор Бегичев оставил нам, потомкам, свой личный архив, дневники и фотографии. Ими мы и воспользуемся. Ибо в них таится необычная жизнь исследователя с берегов Ахтубы.

Как и с чего начиналась она?

Мальчишки из села Царева плавали и ныряли как рыбы, и Никифор был один из первых. Перенырнуть Ахтубу, заплыть дальше всех на Волге, уйти на целый день в лодке — это было его любимым занятием! Когда он подрос, то помогал отцу рыбачить.

Но не прикипел Никифор ни к какому ремеслу, он мечтал стать моряком!

Особенно когда побывал с рыбацкой артелью на Каспии. Море! Совсем вскружило ему голову, и он все больше задумывался о морской кипучей службе!

Надо сказать, что волгарей брали на нее охотно. Поэтому в Кронштадте, куда был призван служить Бегичев, его взяли матросом на корабль. И он был счастлив! А после его зачислили на громадный крейсерский фрегат! Он трижды пересекал беспокойный Атлантический океан!

Но пышные красоты южных островов и морей не пленили его сердце!

Никифор в походах упорно постигает морскую науку, словно чувствуя, какую непростую жизнь уготовила ему судьба.

В Кронштадте он узнает поразительную новость. Среди моряков подбирают экипаж для дальней Арктической экспедиции!

Очередной экспедиции для поиска таинственной земли Санникова! Которая давно будоражила самых отчайных и мужественных первопроходцев! Крепкому, сильному и толковому Бегичеву предложили отправиться на Север, полный лишений и опасностей.

Из его дневника.

« Мне очень хотелось побывать в неизвестных местах, и я согласился!»

21 июня 1900 года Бегичев, назначенный боцманом шхуны «Заря» русской полярной экспедиции Академии Наук, отправляется в плавание в ледяную даль! Он радовался, в его 26-и летней жизни начинался новый этап!

А морской Кронштадт с адмиралом С.Макаровым, ученый и высший свет, газетчики столичные с тревогой глядели им вослед. Вернуться ли отважные смельчаки обратно?

Арктика… Бегичев с судна пристально всматривается в открывшуюся перед ними безбрежную страну льдов и полуночного мрака.

«Вот он — неведомый Север! Что ждет нас впереди? Где эта пропавшая и загадочная «Земля Санникова», которую мы ищем столь долго? Найдем ли мы ее, как упорно утверждает начальник экспедиции барон Толль? Но от намеченного не отступимся!».

Далеко остались позади острова, поразившие Бегичева тьмой оленьих стад, птичьих стай, рыбой и медведями, которые становились их трофеями.

Но дальше путь шхуне по воде, к манящей земле Санникова, преградили мощные льды, которые взяли судно в плен. Наконец, после трудной зимовки во льдах, пришел долгожданный день!

Бегичев вспоминает:

«Мы стали опиливать вокруг судна лед. Эта работа была очень тяжелая, но вскоре шхуна была на плаву. Прозвучало «Ура!».

Шхуна в поисках неведомой Земли смело шла вперед и вперед... Дальше… На глубинный Север… Верит в Землю и опытный гидрограф судна, полярный ученый Колчак, (будущий белый генерал), который был высокого мнения о боцмане Бегичеве. А тот, как и вся команда, до боли в глазах всматривается в чистый горизонт. Может, они гонятся за полярным миражом, белым призраком...?

Начальник, бесстрашный Толль обещал премию тому, кто первый увидит землю Санникова. Но, увы. Сколько они не смотрели в подзорные трубы и бинокли, этой земли не увидели. Много раз меняли курс, но все бесполезно – земли не было.

Под угрозой оказаться погребенными льдами, экипаж и наш Бегичев, возвращаются обратно. В Петербург они доставляют ценные научные исследования и коллекции. Однако ученый Толль с риском для жизни остался зимовать с частью команды на острове Беннета, надеясь — таки пешим путем разыскать неведомую Землю.

Обеспокоенная Академия Наук для их спасения срочно создает новую экспедицию!

Обратились к помощи прокаленного Севером Никифора Бегичева.

Наш земляк-спасатель с отрядом долгими месяцами разыскивает Толля на шхуне и оленях, собачьих упряжках, сквозь свистящую пургу и тундру, ледяные торосы. Люди выбивались из сил, замерзали и голодали. В трещину во льду провалился в стылую воду и потерял сознание Колчак, и лишь находчивость боцмана Бегичева спасла его. А Колчак до конца жизни не оставляет надежду увидеть желанную Землю Санникова.

Упорный Бегичев и его спутники нашли — таки следы, зимовку, вещи, и среди них прощальное письмо неукротимого Толля, который из последних сил отправился … к призрачной Земле Санникова…

И Бегичев с болью в сердце задумывается.

«Во имя чего погиб Толль? Во имя чего рисковал жизнью? Я вспомнил его слова о счастье исследователя. И решил тоже посвятить ебя открытиям новых северных земель, для России».

Пока же заканчивал свой стремительный бег год 1900-й. Впереди грядет неизвестный век и что принесет он?

На заледенелой шхуне все готовились к торжественной встрече Нового года! О чем была составлена, с участием Бегичева, специальная программа. А вечером 31 декабря начался красочный концерт. Над арктическими завьюженными просторами взвился русский стяг и зазвучал русский гимн! А затем были песни, танцы и «Камаринская». За шумным праздничным столом мечтали, конечно, и о будущих путешествиях!

Однако Бегичеву увлекательное, пусть и опасное, исследование Севера пришлось временно оставить. Заполыхала, рванула ураганной шрапнелью и взрывами крейсеров русско-японская война, и доброволец Бегичев стал в ряды защитников крепости Порт-Артура!

Он сполна хлебнул ужасов войны на суше и на море. Выполнял службу боцмана на миноносце. Спас от гибели команду и свой боевой корабль, подорванный миной. За что получил личную благодарность вице-адмирала флота Макарова, под командой которого они уходили с Колчаком на Север, а теперь сражались рядом в кровоточащем Порт-Артуре.

Пока ни строчки не пришло от Бегичева родным в глухое село Царев, с такого Дальнего Востока. Но мать твердила, что сын Никифор жив, и обязательно вернется.

И он вернулся домой! Односельчане с гордостью разглядывали его Георгиевский крест и медали. Мать просто светилась, она была счастлива, теперь-то сын останется дома.

Но, отдохнув, неугомонный Никифор засобирался в дорогу. Куда? Он пишет в дневнике:

«Я решил вернуться к берегам Ледовитого океана, где чувствовал себя независимым и совершенно свободным!».

Снова он появляется за желанным Полярным кругом, в селении Дудника. Подружился с суровыми промысловиками и стал жить бытием простого охотника. Но тревожный ветер странствий и открытий звал и манил его за собой!

Однажды кочевники поведали ему о таинственном острове в устье отдаленной Хатангской губы у моря Лаптевых. Да лучше бы и не рассказывали… Потому что Никифор с тех пор потерял и покой и сон.

Как не пугали его местные меднолицые якуты, что «оттуда никто не возвращался живым», он решил найти загадочный остров.

И этот одержимый мечтой Бегичев разыскал неведомый остров! И не один! Теряя в пути ездовых оленей, отстреливаясь от наседавших волчих стай и белых медведей… В мороз и вьюгу он неутомимо шагал месяцами по берегу, и нанёс незнаемые острова на карту!

Этот энтузиаст увлеченно собирал образцы горной породы, растений, описывал увиденных птиц и зверей! Его глаза завораживала эта арктическая тундра, с несметными стадами оленей, множеством песцов, лежбищами моржей! А острова таили в себе несметные богатства, наверх выпучивались пласты горючего каменного угля, часто встречались ценные бивни мамонтов, черепа древних лошадей. Для науки это имело чрезвычайный интерес! Для мореходов это открытие было бесценно! Кладовые угля расширяли возможности освоения Северного морского пути огромным российским флотом!

Русская Академия Наук официально признала открытие Никифора Бегичева! Земли, найденные и изученные им, назвали островами Бегичева!

Так наш земляк стал первооткрывателем новых земель! Этот волжский самоучка оказался прирожденным исследователем неизведанных северных широт.

В то время россияне упорно осваивали неведомый Север! Снаряжались одна экспедиция за другой! Ушли в белые просторы – и не вернулись отряды Русанова и Брусилова. Пропадали и гибли смелые первопроходцы. Застряли во льдах суда Гидрографической экспедиции. Всем нужна была помощь и люди, которые могли бы ее возглавить.

В феврале 1915 года к Бегичеву прискакал казак со срочной телеграммой Гидрографического управления. В ней просьба спешно снарядить спасательную экспедицию к мысу Штеллинга.

А он даже не стал выяснять, кого надо выручать от гибели, и тут же дал согласие!

Никифор развернул бурную деятельность, подключил огромное количество оленеводов. И в невиданно короткий срок, огромная вереница санных упряжек, почти в семьсот голов оленей, растянувшись на несколько верст, торопко отправилась в путь! На помощь!

И через бурлящие реки и ледяные заторы они бесстрашно спасали терпящих бедствие на ледоколах моряков! Вывезли всех на Большую землю.

Но эта радость не обошлась для Бегичева без горечи. Мудреные чиновники Гидрографического управления не вернули ему полностью расходы, затраченные на спасательную экспедицию. Пришлось ему продать все своё имущество, чтобы расплатиться с оленеводами.

Да. Он был очень обижен, но не затаил зла и не очерствел душой.

Не таков был наш благородный и бесстрашный земляк!

Когда норвежский полярник Руал Амундсен рискнул отправиться через Ледовитый океан, он во время плавания отсылал результаты исследований с матросами, высаживая их на сушу.

Это были здоровые и выносливые мужчины, но ... они все пропали без вести… Тогда советское и норвежское правительство решило организовать совместную поисковую экспедицию!

И тут вспомнили об отважном Никифоре Бегичеве! Ведь его лично знал знаменитый полярный исследователь норвежец Фритьоф Нансен!

И Бегичев согласился, и поспешил — он не мог бросить людей в беде! Этот неимоверный поиск под яростными ветрами и буранами, через реки и озера, под страшными ударами волн, длился почти два года! Десятки трупов павших оленей отмечали путь упорных спасателей.

Когда я изучал материалы этой и других экспедиций Бегичева, то от преодоления ими ужасных лишений и опасностей, мне становилось просто не по себе! Бегичев- это глыба айсберга, и жаль, что все о нем сразу не расскажешь!

На пустынном, диком Таймыре Бегичев нашел-таки тела погибших норвежцев. Документы исследований Амундсена были при них! Гибель их осталась тайной…

Водрузив крест, Бегичев записывает в дневник:

«Вечная память героям и смельчакам!»

Бегичев выполнил свой долг! Благодарное норвежское правительство наградило его медалью имени Пржевальского и именными золотыми часами. И в Норвегии память о нашем русском спасателе неотделима от памяти национального героя Руала Амундсена.

А Бегичев уже мечтает о широком промысле и освоении побережья студеного Карского моря. Создает крепкую артель из опытных охотников и рыбаков — промысловиков, чтобы на берегу и островах выстроить надежные теплые становища с достатком продовольствия и тепла. И люди верили в успех, и в него, человека сильной воли.

Но… подорванное здоровье Бегичева оказалось не таким уж крепким…А здесь еще подстерегла его цинга. Да и не молод он был уже. Его друг отзывался так. «Железная воля и отвага Бегичева могли бы сделать для России много полезного! И он мог бы стать наряду с мировыми путешественниками!».

18 мая 1927 года Никифор Бегичев ушел в свое последнее и бесконечное путешествие. Навсегда. Великого человека, героя Севера, не стало...

Но зато в памяти северян жив этот мужественный полярник! Наш вихрастый мальчишка с берегов далекой Ахтубы от Волги , не изменивший своей мечте до последнего вздоха!

И думается мне, что его насыщенная жизнь достойна лучших северных романов Джека Лондона и романтиков сурового Севера!

Запомним же земляка таким, каким изобразил Бегичева скульптор -

идущим сквозь пургу!

Вперед! Туда, где очень ждут его помощи!

....

В память о нем мы сделали короткометражный фильм по Волгоградскому ТВ, автором и ведущим пришлось быть мне. В Моем Мире и в Однокласниках Вы можете на моей страничке МОЕ ВИДЕО посмотреть 15-и мин. передачу о нашем настоящем русском человеке. Спасибо!


Статья написана 31 января 2016 г. 13:48

Не каждому известно, что в славную галерею героев Дона войны 1812 года вошли два бесстрашных брата Емельян и Венедикт Коньковы.

Казак Венедикт Коньков родился в станице Усть-Хоперской Усть-Медведицкого округа. Возрастал на земле Войска Донского. Службу нес в лихом лейб-гвардии казачьем полку, как и брат Емельян. Оба крепких донца получили офицерский чин и отменно сражались с наполеоновскими войсками.

Поручик Венедикт Коньков отличился в июньских баталиях 1812 года.

Лейб-гвардии казачьий полк прикрывал отступающую армию у реки Двины.

Командовал им генерал Орлов-Денисов, из казаков донской станицы Пятиизбянской.

В полдень французы остановились лагерем на отдых. Орлов-Денисов заметил, что один из пикетов неприятеля удалился от своих войск. И генерал замыслил дерзкий маневр.

Начальником поставил прокудного Венедикта Конькова.

Тот, собрав команду добровольцев из 25 лейб-казаков, приказал всем полностью раздеться, взять с собой лишь пики и сесть на расседланных лошадей. Переплыв потаясь речку, казаки с ходу кинулись на пикет. Французы обомлели, видя в тине, грязи и водорослях орущих во все горло «Ги! Ги! Ги!» конников с длиннющими пиками.

Захватив ораву пленных и сопроводив их, Коньков затем выстроил на конях своих сорвиголов — и теперь бросился на неприятельский лагерь! Начал колоть ошеломленных французов. Крики, ржание вздыбленных лошадей, треск выстрелов… Весь лагерь всполошился и спешил схватить оружие.

Против казаков понесся,остервенев, и обнажив клинки, чуть ли не целый кавалерийский полк!

А удальцы, схватив под уздцы неприятельских лошадей, рванули с разбойничьим свистом к Двине. Преследующие французы хохотали, ведь бестолковые казаки кинулись к обрывистому берегу, крутизна которого заставит их сдаться. Ха-ха...

Но… привычные кони донцов с ходу сиганули с береговой кручи и, вынырнув, поплыли к противоположенному берегу. Коньков и его лихие наездники возвратились в полк, не потеряв ни единого человека!

Об этой дерзкой операции рассказывает очевидец, командир лейб-гвардии казачьего полка С.С. Николаев.

Этот красочный эпизод с интересом читал я в редкой книге «История лейб-гвардии казачьего полка», напечатанной в 1876 году в Санкт-Петербурге.

Кроме того, Венедикт Коньков, с присущим ему бесстрашием и смекалкой, захватил с казаками вражескую батарею на глазах у Наполеона. За проявленную храбрость удальцу был пожалован орден св. Владимира с бантом.

В знаменитой битве под Лейпцигом, 4 октября 1813 года, сей Коньков отличился мужеством и героизмом, за что был награжден орденом св. Анны 2-й степени.

Презирая смерть, он всегда шел в авангарде. За смелость свою Коньков поплатился ранением картечью в правую руку.

Венедикт Коньков стал легендой среди разудалых казаков!

Брат его, генерал-лейтенант Е.А. Коньков, такой же рослый и сильный, бился супротив французов в сражениях под Бородино, Лейпцигом и Парижем.

Земля тряслась под топотом коней, когда он взмахом сабли срывал в лаву полки своих отчаянных казаков.

Он был награжден золотой саблей с надписью « За храбрость» и орденами. Обладая кроме военного, и литературным даром, генерал-лейтенант написал повествование о Лейпцигской битве и участии в ней казаков, которое было издано в Петербурге к столетию той битвы.

В дореволюционном историко-художественном журнале «Русская старина» были напечатаны яркие воспоминания ветерана Емельяна Конькова об атаке лейб-казаков в сражении под Лейпцигом, которое решило исход борьбы за освобождение Германии от французов.

А над европейскими просторами, подпирая голубое небо длиннющими пиками, неслись казачьи полки и звонкие, с присвистом, голоса:

Грянули чада Тихого Дона-

Мир изумился, враг задрожал!

Рушилась слава Наполеона,

Наполеона — враг побежал!

Два отважных брата-казака Емельян и Венедикт Коньковы были одними из множества храбрых и доблестных сыновей Дона, ставших в 1812 году грудью на защиту матушки-России.

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Статья написана 31 января 2016 г. 13:38

Рассекреченные материалы российских и зарубежных архивов свидетельствуют, что жестокое время Второй мировой войны скрывает до сих пор тайны краха и исчезновения на фронтах целых дивизий, кошмарных просчетов военно-партийных чинов при эвакуациях и обороне, массовых репрессий народов и предательства в армии страны Советов...

Однако полного, капитального труда и историографии о горькой цене ошибок и халатностей руководства, обратной, «черной» стороне медали Великой Отечественной войны еще, думается, не подготовлено.

Малоисследованной темой является участие под знаменами германского вермахта военных восточных легионов и казачьих частей, состоящих из добровольцев, перебежчиков, военнопленных Красной Армии. "Хиви", кто они таковые...

Среди них выделяются отменные бойцы — лихие наездники, калмыки со свастикой. Страница эта в истории калмыцкого народа еще не написана открыто и глубоко. Даже современная энциклопедия «Отечественная история» 1996 г. издания не дает об этом ответа. Кто же они были: изменники, изгнанники или жертвы своего сложного времени?

Где найти меру? А может истина лежит посредине...

Склонные к воинскому промыслу, калмыки-кочевники издревле нападали, грабили соседние царицынские земли, колонии поволжских немцев-переселенцев, юрты донских казаков.

В то же время обладали дипломатической гибкостью, торговали и дружили с ними, даже принимали христианство, за что были нещадно биты своими сородичами-буддистами.

Не выдержав притеснений царских чиновников, огромная масса калмыков откочевала с волжских просторов в пределы Китая, но десятки тысяч кибиток остались под властью астраханского генерал-губернатора Н. А. Бекетова.

Они участвовали стремя к стремени с донцами в войнах российской империи, охраняли ее рубежи,.. и секли этих сынов степей и снега и дожди. В эпоху наполеоновских войн купали они коней в Сене и гарцевали с казаками на площадях поверженного Парижа, вернулись в улусы свои, увешанные оружием и наградами.

В смутном 1917 году решили калмыки получить статус вольного российского казачества, чтобы можно было отстаивать свою национальную самостоятельность. Калмыцкое казачье войско возглавил деятельный князь Данзан Тундутов. Стратегию большевиков об экспроприации и совместном ведении хозяйства калмыки-скотоводы не одобрили — ведь на душу населения приходилось почти сто голов скота.

После подавления антибольшевистского восстания в Астрахани 12-15 января 1918 года с участием калмыков под руководством атамана Бирюкова и князя Д.Тундутова, ЧК активно уничтожала офицеров и особенно калмыков.

Данзан Тундутов, войсковой атаман калмыцкого казачьего войска, офицер российского Генштаба, дворянин, был в годы гражданской войны активным участником белого движения в Нижнем Поволжье.

В марте 1918 года красные разбили его отряд у села Червленое (Светлоярский район Волгоградской области), а усадьбу князя разграбили-разгромили.

Кровавая резня гражданской щедро выкосила сынов степей, что белых, что красных — без разбора. Однако часть калмыков эмигрировала за границу, лелея надежду вернуться в края предков в лучшие времена. Образовала там свои диаспоры.

Во Второй мировой войне командование Третьего рейха стремилось привлечь к борьбе против Союза ССР национальные меньшинства, умело используя их ущемленные интересы, попранное национальное достоинство, самобытность и амбиции. И многое удалось.

Всего на службе в вермахте, войсках СС и полиции участвовало 1,2 млн. перешедших к фашистам советских граждан (примерно, население г. Волгограда и соседнего Волжского).

Среди них красовалось 280 тысяч лиц кавказских и тюркских народов и 70 тысяч казаков.

Калмыки составили отдельный военизированный корпус из семи тысяч отменных бойцов.

Вермахт стал широко использовать восточные легионы с осени тяжелейшего 1942 года под Сталинградом и на Кавказе. В составе 6-й армии Паулюса под Сталинградом находились и бойцы из калмыцких степей.

После сдачи советскими войсками Ростова-на-Дону, оккупации немцами Кавказа, в тылу Калмыкии, Кабардино-Балкарии и других местах возникали местные очаги сотрудничества с немецкими властями, хотя они и не носили массового характера.

В Калмыкии было оккупировано 8 улусов из 13.

В ее столице Элисте после эвакуации советских органов управления и до прихода нацистов местные авторитетные лица создали что-то наподобие национального комитета.

Заняв Элисту, немецкое руководство признало эту власть. И она пользовалась не один месяц правом на религиозную, политическую и национальную автономию. В Элисте

во главе городской управы стояли Б. Цуглинов и Н. Трубу.

Генерал-майор Э. Хайнрици здесь же призвал население идти к ним на службу и сформировал из них и пленных красноармейцев Калмыцкий кавалерийский эскадрон.

Дела пошли настолько удачно, что через пару месяцев на стороне гитлеровцев сражалось уже четыре боевых эскадрона калмыков. Командование ими осуществлял немецкий штаб под руководством зондерфюрера Рудольфа Вербе.

Оперативный военный отряд калмыков создан был, в частности, в Приютненском и Кетченеровском улусах (затем часть его отказалась от сотрудничества с завоевателями).

Начальник Сталинградского УНКВД Воронин отмечал появление немецких диверсантов-парашютистов именно в калмыцких просторах и в казачьей излучине Дона. Он отмечал, что чекисты задерживали сотрудников разведывательно-диверсионного органа «Цеппелин», заброшенных немцами в тылы Калмыкии, в Астрахань для совершения диверсий на оборонных объектах, железной дороге.

«Среди арестованных было немало националистов из созданных фашистами так называемых национальных комитетов — татарского, калмыцкого...».

В августе 1942 года заместитель Воронина Н.Бирюков с сотрудниками УНКВД на «студебеккере» выехали по сообщению в калмыцкую степь, в которой навстречу наступающим фашистским войскам группа лиц гнала большую отару колхозных овец. В перестрелке отщепенцы были захвачены...

Причины перехода калмыков на службу к немцам весьма многолики.

Германское командование сначала планировало создавать боевые, охранно-тыловые национальные отряды на добровольной основе. Но когда поток добровольцев иссяк, а фронт стал нести ощутимые людские потери, то гитлеровцы начали загонять в легионеры под страхом смерти.

В Элисте они расстреляли 800 человек, только в шести улусах уничтожили 1500 мирных граждан, не щадя детей, нередко забирали заложников.

К переходу в стан врага подталкивала не только мощь фашистской армады, но и огульные сталинские репрессии, когда в Калмыкии подвергались ссылкам и расстрелам сотни священнослужителей,и страдали их семьи, родичи, рушились храмы праотцов.

Еще в 1934 году партийные власти в Западном улусе заявляли: «Будем уничтожать религию, церкви, хурулы и духовенство».

Нельзя сбрасывать и партийный диктат, всесилие бюрократии, принудительные меры коллективизации, оскорбленное чувство национальной культуры, традиций и достоинства калмыков.

В конце убойного 1942 года сохранившийся Калмыцкий обком партии докладывал в ЦК ВКП (б), что часть бандитских групп, которые потом были сведены немцами в Калмыцкий кавалерийский корпус, вербовались в основном из местных жителей под угрозой смерти.

Неизвестно, в каких гиблых северных лагерях оказались бы эти партийные вожди, если бы сообщили в Кремль истинную правду о переходе к фашистам замордованных и униженных местной советской властью калмыков.

В немецких войсках сражались и выходцы из калмыцких диаспор, заброшенных вихрем гражданской войны во Францию, Болгарию, Сербию...

Так, Балинов Шамба из знатного рода, обосновался после гражданской в Праге и Париже, был предан идеям калмыцкого национализма. Появился с нацистами в донских степях, активно формировал для вермахта боевые отряды из калмыков. Невзирая на поражения, двинулся с войсками в Германию, прихватив с собой немало мечущихся земляков. Жизнь его оборвалась трагически, ударом ножа в грудь.

Весной 1943 года калмыцкие эскадроны охраняли побережье Черного моря, под Херсоном создавались их новые отряды. Пять эскадронов калмыков действовали в советском тылу под видом партизанских отрядов, они были незаменимыми разведчиками.

На Южном фронте штаб партизанского движения «зафиксировал 628 случаев задержания калмыками советских разведчиков на участке 51-й армии». Все они были переданы немецкой контрразведке.

От топота калмыцкой кавалерии содрогалась земля и население. Ведь корпус из 3600 бойцов при 4600 лошадях, изрядно вооруженный станковыми и ручными пулеметами, минометами, представлял весьма мобильную силу. В жестоких боях против Красной армии калмыки несли большие потери, но никогда не сдавались. В отличие от других военных национальных восточных легионов, не было ни одного случая перехода калмыков со свастикой на сторону противника — отмечают современные исследователи.

К моменту немецкого отступления насчитывалось десять калмыцких эскадронов.

При отступлении немецких войск немало калмыков, избегая расправы за сотрудничество с оккупантами либо в поисках лучшей жизни вне страны Советов, ушли за границу. Находились в Италии, Хорватии, многие осели в США.

Оставшиеся плакали от радости, что будут спокойно жить на земле предков. Ведь в ночь на 1 января 1943 года Элиста была освобождена.

Но затем пришлось рыдать и страдать десятилетиями всему калмыцкому народу, без вины виноватому.

В декабре 1943 года советское правительство издало беспощадный, неведомый всем даже на сегодня Указ. Читаем.

«В период оккупации немецко-фашистскими захватчиками территории Калмыцкой АССР, многие калмыки изменили Родине, вступили в организованные немцами воинские отряды для борьбы против Красной Армии, предавали немцам честных советских граждан, захватывали и предавали немцам эвакуированный из Ростовской области и Украины колхозный скот, а после изгнания Красной Армией оккупантов организовали банды и активно противодействовали органам Советской власти по восстановлению разрушенного немцами хозяйства, совершали бандитские налеты и терроризировали население».

Всех, до единого, калмыков, проживающих на территории Калмыцкой республики (ее полностью ликвидировали) вывезли в трудовые лагеря и поселения Сибири, Алтая, Казахстана, Киргизии.

Эта операция проводилась под личным наблюдением наркома внутренних дел Берии. Нужно было подготовить невиданное число эшелонов (когда вовсю шли военные сражения) — 46 составов по 60 вагонов каждый для высылки калмыков за четыре дня с 27 по 30 декабря 1943 года.

Операция была рассчитана по часам, первыми в улусы прибывали войска, хотя изгнанники-то состояли в основном из женщин, детей, стариков.

Солдаты украдкой шептали этим обреченным: «Сошлют вас, готовьтесь».

Люди верили и не верили.

Ведь большая часть мужчин, более 50 тысяч бойцов, воевала в рядах Красной Армии. Удар по ним последовал после Дня Победы над Германией — теперь уже по демобилизованным калмыкам, военнослужащим сержантского и рядового состава. Им запретили возвращаться домой, на территорию бывшей Калмыцкой республики в Сталинградской и Ростовской областях. Направляли к местам принудительного расселения их семей и родственников. За что, спрашивается?

Путем выселения калмыков освобождалось жилье, земли для огромной массы беженцев, изымалось большое количество скота. Властям ряд промахов, в т. ч. в наведении общественного правопорядка, можно было объяснить изменой и действиями бандитов-калмыков. Решался и вопрос по пополнению трудовых ресурсов в сибирских краях за счет привоза дешевой рабочей силы калмыцкого народа.

Депортированных на новых местах ожидала невыносимая жизнь, т. к. заранее об их условиях не было проявлено никакой заботы.

Берия признавался в письме Микояну в 1944 году (прошел год после прибытия изгнанников):

«Они были поставлены в чрезвычайно трудные санитарные условия проживания: большинство из них не имело ни жилья, ни одежды, ни обуви».

Прошло еще два года. НКВД сообщает: «30% калмыков, способных работать, не работают, потому что у них нет обуви. Полная невозможность привыкнуть к суровому климату, к непривычным условиям, незнание языка проявляются постоянно и вызывают дополнительные трудности».

Сталину писал бывший президент Калмыцкой республики Д. П. Пюрвеев:

«Положение высланных в Сибирь калмыков трагично. Они потеряли свой скот. Они приехали в Сибирь лишенные всего... Калмыки, распределенные по колхозам, не получили ничего, поскольку у самих колхозников ничего нет... Кто попал на предприятия, то им не удалось привыкнуть к новому для них положению рабочих».

Каков же итог? Повалила смертность. Из 93 тысяч высланных (по зарубежным данным 134 тыс. калмыков) уже через два года насчитывалось в спецпоселениях лишь 70360 человек, особенно гибли дети.

До 1957 года, когда правительство впервые озаботилось (на бумаге) о восстановлении национальной автономии калмыцкого народа, было еще так далеко.

А многие от лишений так до него и не дожили.

За время ссылки число калмыков уменьшилось на 42 тысячи человек (40% от общей численности населения). Умышленное уничтожение нации?!

Незаконно депортированный народ, понесший кару за прегрешения своих отщепенцев — сородичей, перешедших под знамя германского Вермахта, был реабилитирован полностью только через 50 лет. Указом правительства в 1993 году.

Обширная информация по депортации калмыцкого народа представлена в многотомном сборнике рассекреченных документов «Ссылка калмыков, как это было...».

И читать их очень тяжело.

Такова трагедия и боль калмыков, таковы суровые уроки истории.

Более 60 лет отмерено разгрому гитлеровских войск и их пособников...

Однако полного и однозначного ответа, и солидного труда на тему «Кто же они, калмыки со свастикой?», со стороны военных историков, научных мужей до сих пор пока, думается, нет...

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11 [12] 13  14  15  16




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 12

⇑ Наверх