Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «nikolay.bichehvo» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 [13] 14  15

Статья написана 30 января 2016 г. 17:40

По сопкам Манчжурии скакала в мужских шароварах, сапогах, затянутая в черкеску казачка в огромной мохнатой шапке. При ней — винтовка и сабля.

Гремела русско-японская война, храбро сражались с самураями казаки с Дона и Амура, Терека и Кубани. Но что мы знаем об отважных женщинах-разведчицах, сестрах милосердия, переводчицах, прошедших через ужасы этой кровавой бойни?

Ежели хорошенько порыться в фолиантах, можно найти фотографию казака в форме и вооружении Амурского казачьего полка под именем Михаил Смолко. На самом деле под мужским казачьим одеянием скрывалась молодая женщина двадцати с небольшим лет Елена Смолко. О боевых заслугах ее свидетельствовали ранения от штыков и осколков шрапнели, о храбрости — награды на груди. Судьба ее интересна.

В дальневосточных просторах родилась она, в крепкой зажиточной семье. Бог отпустил родителям долгий век. Отец, николаевский солдат, «отбарабанил» четверть века царю-батюшке. Дочь натаскивал, словно пацана, то верхом на горячем коне, то с шашкой в руке. «Главное, Ленка, духом не падай никогда, тогда и жизнь долгой покажется, ядрена корень», — поучал он.

Отцовская выучка потом, на фронтах, не раз спасала Елену от верной гибели. «Спасибо, батя», — шептала она побелевшими губами, сжимая эфес окровавленной сабли.

Родители Елены истово исповедовали караимскую веру. Однако упрямая дочь в 16 лет приняла православие. Это привело к разрыву с домочадцами.

— Ох, девка, хлебнешь ты горюшка с таким характером-норовом, — сетовала мать. Как в воду глядела. Не удалось у дочери скороспелое замужество. Свадьба закончилась разводом через несколько дней. Посыпались на Елену и другие беды.

Господь знает, чем бы все закончилось, если бы в Китае не вспыхнуло в 1900 году восстание «боксеров». В национальном гневе против засилья иностранцев они громили миссии и церкви, телеграфы, мучили и убивали христианских священнослужителей, курочили железнодорожные пути — словом, все европейское. Доставалось и русским людям. Против «боксеров» двинулись со всего света войска. Солдаты русского белого царя вступили в экзотическую Поднебесную империю и Маньчжурию.

Сюда-то и направила стопы неуемная Елена. Прощаясь, целовала мать в слезах:

-Попытаю счастья на войне, авось повезет! Иль грудь в крестах, иль голова в кустах. Разве я не казачка, не дочь николаевского солдата!».

Завершились удачно ее хлопоты. Стала она переводчиком китайского языка в Амурском казачьем полку. Молодого безусого новобранца называли запросто: «Миша-переводчик».

С бесстрашными амурцами скакала Елена в дождь и в слякоть боевыми путями-дорогами, не жалуясь на долю.

Со своим отрядом бесстрашно гонялась за бандами разбойников-хунхузов. Те дерзко нападали на русские войска и обозы, устраивали взрывы и поджоги на КВЖД. Ведь поддерживала их не только коварная китайская императрица Цыси, но тайно и японская военщина. Бандиты жестоко грабили, вырезали целые селения, наводя панический ужас на семьи китайцев.

Елена, с детства владевшая китайским языком, была просто незаменима при встречах с местными жителями.

Как-то хунхузы задумали врасплох напасть на преследующий их отряд, в котором находилась Смолко. Может, на этом и закончилась ее юная жизнь, если бы китаец-католик не предупредил вовремя. Благодаря Смолко хунхузы были разбиты. Она же получила награду — серебряную шпагу с надписью «За храбрость!».

В одном из скоротечных жестоких боев хунхуз нанес ей штыковой удар в шею, но сам далеко не ушел...

Пройдя через пекло войны, наша героиня вернулась под крышу отчего дома. Не верили глазам своим старики, глядя на чадо свое: на груди непутевой сияла серебряная медаль за поход в Китай 1900—1901 года.

А потом грянула русско-японская. И неугомонная Елена не смогла усидеть дома у окошка с геранями. Ей хотелось поскорее испытать острых ощущений.

Не знаю, отговорил бы Смолко Елену отец-солдат от опасной затеи во второй раз идти на фронт, ибо в живых его уже не было.

Смолко подает прошение о принятии на воинскую службу — и вперед, во Владивосток, столицу Приморского края. Добравшись на перекладных, она лично обратилась к военному губернатору генерал-майору Колюбакину. Однако ей, как женщине, было отказано. Но она уже в Харбине, экзотическом полурусском, полукитайском городе. Бредет, усталая, мимо шикарных кафе-шантанов, шумных театров и рестораций, пестрящих иероглифами вывесок.

В апартаментах временно командующего войсками генерала Волкова Смолко добивается личного приема. И какая же досада: молодящийся генерал, поглядывая на ядреную длинноногую казачку, предложил ей... остаться при нем переводчиком. Но не тут-то было. Такое предложение ее оскорбило.

Пришлось снова надеть мужскую одежду и, скрываясь от патрулей, тайно отправиться в мясорубку начавшихся сражений.

Тяжело громыхал на стыках товарняк. В темной утробе дырявого вагона, на соломе, мчал он Елену в Ляоян.

Как предупреждение, неслись ей навстречу днем и ночью поезда, набитые раненными и изувеченными бойцами. Дыбились развороченные мосты и рельсы, подорванные японскими диверсантами. Из теплушек доносилось пение донских казаков, которые находились в пути уже второй месяц.

Для нашей Смолко в боевой прифронтовой полосе все решилось гораздо проще: ее взяли в разведку. Елена выступает в поход с двадцатью отчаянными казаками под командой подъесаула Вишнякова.

— С Богом, братцы! Береги коня, без него пропадешь! Помогай нам Господь!

Осенив себя крестным знамением, обмотав тряпками копыта лошадей, разведчики растаяли в ночной мгле, держа путь через гаоляновые и чумизные поля, мимо фанз в загадочные и молчаливые сопки.

В трудном походе закалка Смолко сразу же пригодилась. Разъезд, взметая желто-красную пыль, появился у городка Кондинсян. Узрев это, один из местных жителей тайно сообщил японцам о прибытии русских. Погиб бы напрочь наш разъезд, если бы Елена, прознав о грозящей опасности, не выручила своих. Опять, как в китайскую войну, она вовремя предупредила о засаде.

«Михаил Николаевич Смолко, казак 3-й сотни 2-го Нерчинского казачьего полка», так значилась она в списках кавалеристов-разведчиков. Отряд дерзко пробирается в тыл врага, скрывается в горах и чащобах, ежеминутно рискует быть обнаруженным, их преследуют по пятам японцы.

Черными ночами под куполом сверкающих звезд, положив голову на жесткое конское седло, Елена думала: «Божий мир так хорош... А зачем она вообще нужна,.. эта война?».

Елена участвует в кровопролитных боях под Лун-ваном и Дан-ваном, там,

Где жизнь и смерть

Сливалась в лавах конных,

Летела ты,

Привстав на стременах...

В глубокой разведке, которая проводилась казаками совместно с братом сербского короля, князем Карагеоргиевичем, близ селения Фундялузы грудь Елены пробила пуля...

Двуколка под парусиновым тентом с красным крестом. Загорелая молодая сестра, в амазонке цвета хаки, в круглой тропической шляпе, бинтует ей грудь.

— Кто этот ангел-хранитель, добрая душа, что спасла меня от смерти? — спросила Елена у драгуна с Георгиевским крестом на груди.

— О, эта добрая душа — Евдокия Алексеевна Воронова, жена командира Приморского драгунского полка.

О кавалеристе-девице Смолко и медсестре Вороновой сообщил читателям с театра военных действий публицист Петр Николаевич Краснов, белый генерал в будущем.

А писатель Джек Лондон, прибыв сюда за сенсациями через океан, воздал должное казакам—«бравым ребятам и великолепным наездникам», которые на 200 миль проникли в Корею и появились у стен древнего Пхеньяна, разведывая японцев.

Смолко, выздоровев, воевала вместе с генералом Мищенко, который командовал отдельной казачьей бригадой. Не раз бывала, очевидно, и в 4-й Донской конной дивизии. Здесь плечом к плечу храбро сражались забайкальские и оренбургские казаки, Кавказская конная бригада...

У вечерних костров слушала Елена рассказ об отчаянном командире казачьей сотни разведчиков Ф. Миронове, донце из станицы Усть-Медведицкой:

— С есаулом Чекиновым они захватили у япошек здоровенный обоз, взяли пленных. Представлены к награде, орлы!.

Но еще больше поражал ее воображение в отряде Мищенко начальник разведки Леонтьев, кубанский казак

-Вестимо ли, — гутарили сослуживцы, — приехал он сюда из жаркой Африки. Там, у черных христиан в Абиссинии,был первым другом их императора Менелика. Он, есаул, стал графом Абиссинской империи. Помог Менелику создать армию и разбить врагов-итальянцев. Слышали, отчаянный Леонтьев в ночном набеге на японцев упал с раненой лошади, разорвал себе связки на ноге, но оставался до конца ...

Пока Смолко несет службу в частях генерала Ренненкампфа, мы поведаем о судьбах упомянутых выше лиц.

Генерала Мищенко назначат в 1911 году войсковым наказным атаманом Войска Донского. Леонтьев, став международным деятелем, умрет в Париже за год до этого, так и не реализовав себя.

Краснов станет атаманом Войска Донского. Пересекутся пути его и Миронова, командарма Второй Конной Армии, в волжско-донских просторах. А Миронова, героя японской и первой мировой войны, отчаянном командире казаков- разведчиков судьба в гражданскую столкнет с «белой амазонкой» Катрин Мажоровой у его родной станицы Усть-Медведицкой.

В отличие от Смолко, о ней нельзя сказать доброго слова. Учительница станицы, кумир здешних гимназистов, верхом на скакуне, в белом развевающемся платье и шарфе, она бездумно повлекла юнцов в жестокий бой с красными под станицей. Миронов ругался, требуя убрать с позиций этих «желторотиков», чтобы сберечь их жизни. В сече погибла кровавая героиня, «прекрасная, как ангел небесный», но и загубила юные души. В станицу привезли на подводах двести погибших гимназистов с застывшими на нецелованных губах улыбками. И рыдали матери, ступая по крови детей, сочащейся сквозь щели подвод.

Оставшихся в живых пленных мальчишек красные выведут на майдан и порубят без ведома Миронова. Он, красный командир, будет своей же советской властью облыжно посажен в тюрьму — и убит. Но все это случится потом...

… А что же наша Смолко — дочь николаевского солдата? Она успела в японскую войну получить несколько наград, служила переводчиком в Чембарском пехотном полку...

Близко знавших поражал ее характер. Жестокая в бою, она отличалась милосердием и добротой, любила цветы и птиц, но могла и часами скакать на лошади, бесстрашно ныряла, плавала, делилась последней горстью риса с бедняками. Отвага и доброта жили рядом в ее сердце.

Но только теперь, «внимая ужасам войны», она стала ее ненавидеть!

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Статья написана 30 января 2016 г. 17:30

— Эти пленные русские генералы – просто красная сволочь! Дали присягу на верность вождю Сталину, начали драться с нами — и лапы вверх!

Офицер в эсэсовской форме швырнул в сейф папку на генерал–майора Красной Армии (теперь бывшего) Павла Богданова.

— Если этот Богданов в начале войны, наложил в генеральские штаны, командуя стрелковой дивизией, будет ли он безбоязно сражаться за Фюрера? — добавил другой штабист, захлопывая сейф.- Пойдем-ка лучше выпьем по кружке пивка, конец дня…

Польша, г. Сувалки.

В офлаге № 68, окольцованном колючей проволокой, бывший генерал Павел Богданов, ворочаясь с бока на бок на жестких нарах, ждал… Под лай сторожевых овчарок …

Он ожидал решения по поданному им высшему германскому командованию заявлению,.. до конца предательскому заявлению, это он сознавал и сам.

И, не приведи ты мать Господня, чтобы о его содержании узнали военнопленные их лагеря.

В этом заявлении он обращался с просьбой разрешить ему… формировать части для борьбы с Рабоче-крестьянской Красной армией. Да, с его армией, но бывшей…

Шли в лагере опасные дни ожидания, но подать виду было нельзя… Он еще возьмет свое, чёрт подери, ему бы чуточку сильной немецкой власти! Он себя покажет, какому вождю служить, какому чёрту дрова для костра подносить, чтобы самому не сгореть в пекле …

Глухими ночами крутилась в его воспаленной голове мгновенья жизни…

Ведь ему только 40 лет… жить бы и жить, а не загибаться в смертоносном лагере…

Мелькал то родной городишко Орел, то замызганная их семья с нехватками и недоеданиями. Окончание им 6-и классного училища… Ветром гражданской занесло его 18-и летнего на фронт против частей атамана Петлюры, белой армией Деникина, потом бои на Польском фронте. Кровушки навидался и лиха нахлебался…

Победили… Закончил он командирские спецкурсы «Выстрел», вручили ему батальон.

Перед войной с Гитлером служил в Ленинградском Военном округе, на разных командных должностях. Доверяли, из рабочих-то ведь вышел.

С 1939 года командовал стрелковой дивизией в Белорусском особом военном округе.

4 июня 1940 года ему торжественно присвоили звание генерал-майора! Сколько было тостов и надежд на дальнейшую быструю карьеру!.. А спустя год, пришла и поглотила его черная полоса.

…Ударил их немец крепко в июле 1941 года, аж всё летело вверх тормашками… Попадали в окружение… и сдавалась фашистам уйма солдат и офицеров,.. и с оружием и без оружия. Эта судьбина не минул и его, генерал-майора.

Плен… Позорно? Да… Но жизнь-то одна... даже в плену.Не протягивать же здесь ноги!

Прошло напряженно-нудное, в ожидании, время.

— О, мы еще поживем и повоюем ! — восклицал Богданов, когда из офлага № 68 его перевели в спец школу пропагандистов в Вульгайде. Его здесь уже поджидали, он был с ходу завербован в ряды БСРН.

Богданов сделал очередной шаг предательства:

— Официально заявляю, что я отказываюсь от советского гражданства и своего поганого воинского звания!

Погружение в трясину продолжалось.

Бывший генерал вступил рядовым (!) в боевое подразделение БСРН «Дружина-2». Происходило это в особом лагере СС в Гайдове под Люблином. Стоял, метелил снежный декабрь 1942 года.

Его родина, неимоверно напрягаясь, накапливала и гнала эшелоны с резервами и боевой техникой для готовящейся сверх секретной операции «Сталинградский котел».

…Богданов сумрачно улыбался! Гитлеровский вермахт произвел его в поручики, он был назначен заместителем начальника штаба. О, последнее что-то значило!

Да, он тоже носил черный траур по захваченным в плен в «сталинградском» котле более 90 тысяч солдат и офицеров армии фон Паулюса! И скорбел по погибшим гитлеровцам вместе со всеми!

Ему было наплевать, что в десятках концлагерей под Сталинградом от немецких расстрелов, издевательств, болезней и голода погибли десятки тысяч его земляков, советских военнопленных! Ну и что, ну грызли они мертвечину конскую и людскую, и затем сами превращались в синюшные трупы от морозов… Им просто не повезло...

Пардон, война она и есть война… и он отправлял в рот очередную рюмку шнапса, поглаживая коленку жгучей чернявой полячки… Жаркая ночь ждет их…

— Так или иначе, фортуна улыбается мне! – и весенним утром, намыливая помазком щеки для бритья, насвистывал перед зеркалом «Сердце красавицы склонно к измене и перемене...»

Еще бы! С весны 1943 года он возглавил контрразведку 1-го русского национального полка СС.

Успехи продолжались — он был произведен в майоры! А это о-го-го! Это вам не фунт изюма! Жалкая жизнь его кончилась!

Почему именно Богданов был поставлен начальником разведки и контрразведки? Он, не хватающий с неба звезд, что так и осталось невыясненной загадкой.

Не мог этого понять даже служивший с ним в «Дружине» капитан Л.Самутин:

«Это была какая-то карикатура на генерала. Только в условиях сталинщины такое физическое, моральное и умственное ничтожество могло получить такое высокое звание, как генеральское.

Генерал Богданов был, несомненно, позорищем для армии уже в то время, как мы видели его в лагере пленных. Но я тогда, не знал, конечно, что мне придется увидеть его и в других условиях, где низость этой человеческой личности обнаружится в формах совершенно анекдотичных как его личные свойства его жестокую и садистскую натуру».

Он опять генерал! Пусть немецкий, но жить-то хочется каждой букашке!...

Так или иначе, а карьера подлеца успешно продолжалась! В апреле 1943 года он был произведен в генерал–майоры полка подполковника В.В. Гиля.

Купленный со всеми потрохами, Богданов хладнокровно окунался с головой в черный омут предательства!

На его столе появлялись французские ликеры и коньяки, сигары, обильное угощение, омары и прочие деликатесы… — он продался со всеми потрохами! Под свастикой Гитлера он не страшился мести звезды Сталинской!

За что он продал Родину?. За харчи сладкие, за звание немецкое, выпивку крепкую… или по идейным побуждениям… Он над этим не задумывался и не желал забивать голову таким размышлениями. А благ у немцев имел не менее, чем у себя на Родине, жив, сыт по гордо, при власти,.. что же еще надо?..

Несмотря на имеющиеся возможности, Богданов был категорически настроен против перехода на сторону партизан!

Однако от возмездия не ушел. В августе 1943 года рука Фемиды не минула его – он был захвачен и передан в руки партизан!

Этот подонок был доставлен самолетом в Москву и содержался под крепкой стражей. Расследование уголовного дела в отношении изменника Родины П.В. Богданова продолжалось тщательно не один год.

Рассмотрев его дело, Высшая коллегия Верховного суда вынесла единогласный приговор — расстрел! Приговор суда был приведен в исполнение 24 апреля 1950 года.

А мы с Вами узнали в лицо изменника Павла Богданова, дабы и потомки наши ставили на нем клеймо предателя земли русской! Ибо подлецов надо знать в лицо! Во все времена и эпохи...


Статья написана 30 января 2016 г. 13:45

Истории известны удивительные случаи, когда неординарные личности по капризу судьбы или по своему желанию скрывали имя и пол мужской под обличием женским либо, будучи обаятельными женщинами, представлялись окружающим суровыми мужчинами.

Требовались на это воля незаурядная и выдержка неимоверная, что оценивалось по достоинству лишь после случайного раскрытия таких мистификаций.

Вспомним шевалье де Еона, которого более сорока лет считали мужчиной, а до этого свыше тридцати лет — обольстительной женщиной. Сей шевалье прожил немало и отошел в мир иной в 1810 году. Однако не все знают, что предшественницей загадочного де Еона и знаменитой кавалерист-девицы Надежды Дуровой была наша землячка, казачка донской станицы Нагавской Татьяна Маркина.

...Бабы судачили по всей станице о страшном событии:

— И чего Танюшка руки на себя наложила, ведь и лицом, и статью пригожей вышла. Искали ее на берегу и по дну речки шарили, нету. Видно, водица в омуты утащила, одна одежка на берегу валяется.

Жалели и охали, вспоминая покойную, смахивали слезы концами платков. Истошно выли родные.

— Двадцать тольки сравнялось девки. И чего ей не жилось ? — жалковали сердобольные женщины.

Печали и пересуды не утихали в станице несколько дней.

Парни гутарили, что дюже своевольной росла их сверстница, влезала без спросу в мальчишеские военные игры-забавы…

А тем временем окрыленная свободой Татьяна, радуясь ласковому солнцу, мчалась верхом по степным дорогам в столицу Войска Донского — Новочеркасск. Попутчиком ее был лишь вольный ветер. Сбоку дороги в синеватой дали проплывали седые, в ковылях, курганы. Помнили они еще конных скифов, обитавших в степях Дона и Волги. Храбрые воины ходили в походы вместе со своими женами. Воительницы на полном скаку метали копья, стреляли метко из луков, искусно владели арканом.

И думалось Татьяне, что и она, казачка, наперекор всему станет воином и добьется себе ратной славы и почестей.

Вот, наконец, и Новочеркасск! Татьяна решительно сменила обличье.

Сверкнули в руках ножницы, и с шелестом упала русая коса. Полетело вослед женское платье, а на тонких девичьих плечах появилась мужская грубая куртка. В зеркало теперь глядел молодой чернобровый казак, а одной невестой-молодкой стало меньше.

И подалась она, трепеща в душе, наниматься на воинскую службу. После привередливых расспросов, ходьбы по начальству строгому, судьба ее решилась.

Приняли ее охотником-добровольцем в Донской казачий полк майора Балабина С.Ф. (из станицы Раздорской), будущего героя Отечественной войны. Так в полку появился новобранец Курточкин, этакую фамилию облюбовала себе Татьяна. Бойкого казачка заприметил командир и охотно взял к себе ординарцем.

И пошла, завертелась нелегкая служба. Тяжела пика, оттягивает неопытную руку сабля. Как утомляет в походе жесткое седло! Но упорства и воли казачке не занимать, и себя она не щадила.

А тут разгорелась жестокая русско-турецкая война и подоспело ее боевое крещение.

Отчаянный Курточкин, презирая смерть, лезет в самое пекло. В схватке со свирепыми янычарами получает ранение, но сослуживцев не покидает. Начальство жалует его чином урядника. Боже, как возрадовалось юное сердце! При штурме Измаила был ранен в ногу и командир Балабин.

Скрывая свое истинное девичье обличье, она проявляет удивительную храбрость в бою. В награду получает желанные офицерские погоны и уважение ветеранов. А темными ночами, уронив голову на жесткое и потное седло, терзалась она под луной одиноко, что выбрала себе такую долю, что не может она, как все женщины, завести семью, нарожать детишек, любить крепко милого?..

И кто знает, каких трудов стоило ей выдавать себя за видавшего виды мужчину в расцвете своей молодости и девичьего обаяния? Но все сомнения были спрятаны под мундиром и перетянуты ремнем.

Затихла война с турками-басурманами, перебросили нашу героиню с полком Балабина на рубежи беспокойной панской Польши. Нескончаемые дни и ночи в пикетах, разъездах и перестрелках под снегом и дождем — и некогда сменить промокшую одежду, порою лишь сухарь во рту да глоток воды из озера. Так настал 1793 год.

Тогда Россия и Пруссия захватили добрый кусок Польши. В ответ разразился мятеж польской шляхты, руководимой талантливым предводителем Тадеушем Костюшко, раз за разом бившим нещадно русских генералов.

Гневная Екатерина на подавление восстания послала Суворова с войском да казачьи полки, среди которых мы видим в седле и офицера Курточкина.

Донские казаки захватили в плен израненного Костюшко. После штурма русские ворвались в мятежную Варшаву.

В боях с польскими повстанцами Курточкин вновь отличился и получил повышение в офицерском чине.

Но судьба, ох как переменчива! Фортуна вдруг перестала улыбаться Татьяне.

Как-то казаки и наша героиня заехали на постоялый двор. Ели, пили, веселились, а обслуживала гостей разбитная хозяйская дочь. Ни с того, ни с сего хозяин заподозрил Курточкина в «совращении» своей дочери, хотя «недотрога» сама вешалась офицерам на шею. Стало нашему Курточкину не до смеха.

— Господи, ведь я никого не обидела, о зле не помышляла. За какие грехи такие напасти? — недоумевала она. Её объяснений разъяренный хозяин и слушать не хотел и заявил на нее начальству.

Чинуши казенные враз состряпали на Курточкина дело нешуточное и замаячила впереди ссылка в Сибирь. Беда надвигалась неотвратимо.

Отчаясь вконец, обреченная Татьяна решилась обратиться с прошением к самой императрице и поведать ей без утайки о превращении своем в мужчину-воина.

Дочитав до конца чудное прошение офицера (или офицерши) Курточкина, удивленная государыня задумалась:«Казус с сей амазонкой истинно исключительный. Но кто из нас не без греха? И сама я скакала верхом в мужском военном мундире. Господи, да чего только не вытворяла... Сию загадку донского офицера разгадать весьма любопытно».

Екатерина достала листок голубоватой бумаги и пером начертала несколько строк. Теперь в судьбу Маркиной вмешалась властная рука заинтригованной императрицы. По ее распоряжению началось расследование необычайного дела о кавалерист-девице с привлечением медиков и прочих заумных спецов.

Не один горький день пришлось пережить Курточкину, пока проверяющие чинодралы и лекари с пристрастием и ухмылками устанавливали истину. Порою Татьяне хотелось просто послать их ко всем чертям, но уж больно крутая каша заварилась.

Наступил судный день. Комиссия Ее Величества огласила свой вердикт: «Донской офицер Курточкин прошел медицинский осмотр, он является... особой женского полу». Что же касается суда супротив Курточкина о «домогательствах», то он всемилостивейше был прекращен — и дело закрыто.

Облегченно вздохнул невиновная в «совращении» Татьяна Маркина.

Но её многолетняя тайна была теперь раскрыта! Враз, словно взмахом сабли, была пресечена успешная военная карьера.

И отправили удрученную Маркину в тихую отставку, назначив скромный пожизненный пенсион.

… В один из дней ахнула вся честная станица Нагавская! Ошеломленные бабы признали в бравом офицере в потертом военном мундире — пропавшую много лет назад Танюшку Маркину! Теперь явилась она пред ними вся в шрамах: «Но, ей-богу, живая, а не утопленница!», — крестились они.

Долгими вечерами изумленные казаки, раскрыв рты, слушали ее рассказы об удалой воинской жизни в чужедальных землях. Удивлялись, что, несмотря на службу опасную, золото в карманах ее не бренчало. Слухи о необычной казачке расходились по всему донскому краю. Имя ее стало живой легендой.

Однако судьба выкинула вскоре следующий фортель.

Вышло грозное повеление императрицы — переселить немедля с Дона-батюшки на Кубанскую оборонительную линию три тысячи казаков с семьями. Воспротивились этому вольные донцы да и возмутились мятежом, считай, пятьдесят станиц, вооруженных до зубов.

Станица Нагавская, в отличие от станиц Нижнечирской, Есауловской и других, готовых с оружием в руках дать отпор войскам, решила искать защиты у императрицы (кичившейся в Европе своей гуманностью).

А кто из здешних мест был уже одарен милостью всесильной государыни? Конечно, бесстрашная Маркина. Вот и направили ее станичники с депутацией к Екатерине II.

Увы, посланников перехватил князь Щербатов в станице казанской, щедро угостил плетьми. Но разъяренную Маркину тронуть не посмел — и препроводил в Новочеркасск к войсковому атаману. Мол, делай с ней, оголтелой, чего хочешь.

Атаман, уважая заслуги женщины-офицера, вернул ее в Нагавскую безо всякого наказания. А станичники за благополучное возвращение и здоровье своей посланницы выпили тогда не одно ведро водки, ибо особой трезвостью не отличались.

Маркина, потеряв с годами красоту, поражала всех своей энергией. Последние дни доживала она в родимой сторонушке и скончалась после 1820 года. На исповеди перед смертью она не раскаивалась в избрании своего особого романтического пути, хотя признавалась, что выстрадать довелось ей немало.

В последний путь ее, облаченную в видавший виды затертый мундир, провожали под траурные залпы.

Рыдал честной народ. Второй раз, но теперь навсегда оплакивала ее казачья станица Нагавская. Капли дождя перемешивались с людскими слезами, окропляя землю-матушку.

Долго, очень долго могилка ее на кладбище, придавленная памятным камнем, оставалась местом поклонения. Воинская доблесть ценилась у казаков завсегда!

Примечательно, что судьбы безвестной Татьяны Маркиной и всем известной Надежды Дуровой схожи во многом: тайный побег из дома, начало службы в донских краях.

Даже донским атаманским полком, куда только поступила служить Дурова, командовал тогда бывший командир Маркиной полковник С.Ф. Балабин.

Но сведений, что героини знали друг друга, я не обнаружил.

Согласимся, что Маркина и Дурова были одними из первых женщин-офицеров, дерзко презревших застойный уклад женской доли в те времена. Их судьбы потом повторятся в жизни других…

Будем же помнить первую русскую женщину-офицера, чья необыкновенная биография связана с нашим донским краем.

...................................................... ............................

Добавлю, что сюжет о Т. Маркиной мы показывали по ТВ Волгограда в передаче "Тайны старых архивов", автором и ведущим в которой не один год являлся автор данного рассказа. Этот рассказ вошел в изданную недавно в Волгограде мою книгу под одноименным названием.


© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Статья написана 29 января 2016 г. 18:53

Давайте перенесемся в Москву 1875 года.

В роскошный особняк княжны Анны Кирилловны Годейн из знатного рода Багратионов. Знаменитому военачальнику Петру Багратиону, герою Отечественной войны, она приходилась двоюродной племянницей.

Обычно гостеприимный, полный света и музыки дом в тот горький день был полон печали и темноты.

После тяжелой болезни скончалась Анна Кирилловна, оставив дочь Лизу. Одну на белом свете...

Уже несколько дней Лиза не выходит из комнаты матери. Именно те дни и станут решающими в ее судьбе – она резко и навсегда изменит свою жизнь! И этот поворот судьбы уведет ее из роскошной столицы в далекий, заброшенный богом край, в наше Поволжье.

К необычной судьбе этой женщины я обратился потому, что считаю ее одной из первых женщин-благотворительниц, которые оставили след в степных краях наших.

Я пересмотрел немало дореволюционных материалов о благотворителях и меценатах за историю Российской империи. И поверьте, встретить среди них женское имя, тем паче монахини – большая редкость! Ну, словно найти ценный женьшень в глухих таежных дебрях.

ПРЕРВАТЬ ЧРЕДУ ПОТЕРЬ...

Семья Лизы Годейн входила в круги блистательного московского общества.

Дети, сестры Саша и Лиза, получили прекрасное образование, изъяснялись на иностранных языках, часто бывали за границей в Париже, Лондоне…

— Нужда не стучится в их особняк под Москвой, он ломится от фамильного богатства,-судачили родственники поплоше.

Мать Лизы, фрейлина императрицы, мечтала составить выгодную партию дочери Лизе.

На нее заглядывались(а больше — на роскошное приданое!) титулованные бездельники:

— Завидная невеста!

— Но ведь я еще ни в кого не влюблена, — смеялась она, любуясь бирюзовым перстеньком.

Зажиточность и знатное происхождение придавали Лизе чувство полной независимости в высшем свете, где не знали меры роскоши и необузданным страстям.

В роду Годейн гордились своими корнями — еще так живы в памяти подвиги героев 1812 года. Храбрость и талант дяди полководца Багратиона, соратника Суворова и Кутузова, вызывали желание продолжить славное имя рода!

Семья процветала, и над ней не витало ни единого мрачного облачка!

Но шли годы, и роковая судьба приготовила семейству чреду непоправимых утрат! Словно черный, беспросветный рок навис над ними!

Вначале безвременно ушел из жизни отец семьи, майор Николай Годейн. Сильно горевала Лиза — траурные марши заглушили ей музыку мира.

Второй удар! Опасная болезнь унесла в могилу старшую сестру Сашу. И былые радости сестер погрузились в глубокие сумерки небытия.

Третий удар! Измученная горем мать, Анна Кирилловна, недолго пережила их, погребли и ее.

Долгим, тяжким был путь Лизы с кладбища. Она потеряла ВСЕХ… Что осталось теперь ей, кроме жизни, которая оканчивается для всех одинаково…

Опустел ранее брызжущей весельем дворянский дом Годейн, наполнился скорбью.

Лиза молилась до зари со слезами к богу и взывала к судьбе.

Денно и нощно она чувствовала боль, боль и только боль! Она заполонила ее всю и не отпускала. А надо было вести хозяйские дела, переписку, управляться с челядью…

Но теперь Лиза была уверена, что именно ей необходимо прервать страшную чреду потерь!

В горьких раздумьях она принимает непростое решение – отдать себя служению людям, делами духовности и благотворительности.

И что же выбирает? Найти дело, в которое сможет вложить силы и душу, потратить крупные средства, оставленные семьей ей, как наследнице.

А они были огромны – справные имения и плодоносные земли, крупные капиталы в банках, серебряные и золотые изделия…

Елена появляется вдруг в духовной Оптиной пустыни у известного старца отца Амвросия.

Странно, почему стезя привела ее к нему, — задумался я?

И переворошил груды пожелтевших фолиантов.

Оказалось, что в той пустыне были Гоголь и Достоевский, Лев Толстой, многие философы и великие деятели. Они съезжались сюда с Руси за наставничеством и поддержкой в делах благотворительных.

В старинных книгах вычитал я, что отец Амвросий близко к сердцу принял душевные терзания девушки и помог ей в поисках смысла будущей жизни.

Он предлагает ей очень важное дело:

— Потребно помочь нарождающейся женской обители в Саратовской губернии, в сельской слободе Гусевка Камышинского уезда.

Так перед Лизой открылась новая, необычная полоса ее жизни.

И что же наша дворянка?

ИЗ МОСКВЫ — В ГУСЕВКУ...

Лиза принимает решение. Надо ехать!

Она проводит последнюю, прощальную ночь в своем имении в Горках, (будущих ленинских, большевистских). Молится под образами, и как бы разговаривает с родными, прося у бога и у них помощи да благословения в начале нового пути.

Со светлой зарей она отправляется в провинцию, в далекий город Камышин на Волге.

Да, трудно ей было покидать Москву! Осталась за плечами беззаботная, устроенная жизнь с прислугой, балы и дворцы, картины и мраморные лестницы, огромные хрустальные люстры и любимые книжки в золотых кожаных переплетах…

Путь из великолепных Горок в затрапезный Камышин проходил по таким местам, которые ранее ей не приходилось встречать…

Это не было путешествием в цветущий Баден-Баден… Она с тоской увидела разруху и голод, толпы нищих и оборванцев, вымирающие деревни и пьяниц, разбитые дороги – все «мерзости российской действительности» предстали пред ее изумленными глазами.

Теперь, как никогда прежде, она была уверена, что находится на правильном пути.

В Камышине ее встретили с радостью и повезли в скудную деревушку Гусевку.

Лиза с головой погрузилась в дела и нужды захудалой общины и близко к сердцу приняла их, как свои собственные.

А беды были немалые. Так, капиталы монастыря были невелики. И составляли, на 1885 год лишь 11, 5 тысяч рублей...

И на неопытную благотворительницу свалилась такая ноша, что она пришла в смятение — и вернулась в Москву. У нее не было желания обустраивать свою жизнь на задворках империи.

Дабы найти добрые советы и помощь, она вновь посетила отца Амвросия в Оптиной Пустыни.

Хотела уже уйти в монастырь, принадлежащий этой Пустыни. Там доживали свой век многие знатные женщины.

Но старец ответствовал ей:

— Служить Господу в уже устроенной обители – достойный подвиг. Но еще больший – это устроение новой общины, монастыря. И добро этого подвига не в спасении своей души, а в хлопотах о привлечении к служению господнему других чад.

Возвращайся, дочь моя, в Гусевку, где все ждут тебя, и привнеси туда свои труды добра…

А в придворных залах Москвы судачили расфуфыренные, залитые французскими духами фрейлины:

— Лизонька Годейн покинула нас и уехала… Нет, не в Париж и не Мадрид…

— В какое-то сельцо… Боже, какое скверное начало,.. а какие там запахи. Ах, и зачем ей это надо?

— Господи, помоги ей, может и опомнится…

Итак, отец Амвросий благословил Лизу послужить далекой обители между Волгой и Доном.

Когда я читаю ветхие документы, рассказывающие о работе, которую вела эта подвижница, то мне порою становится не по себе. Ведь это было под силу только крепкому и опытному хозяину! Прямо сказать, мужику!

Она продает все свои имения и особняки, земли и сады, снимает в банках со счетов капиталы, обращает их в хрустящие ассигнации, закладывает в ломбарде драгоценности немыслимой стоимости…

По приезду своему в захудалую Гусевку она оплатила кабальные задолженности женской общины. И более того, выкупила все, заложенные за долги, земельные участки.

Здесь, в худосочной общине, начала возводить на свои деньги хозяйственные постройки да жилые здания, прочные и каменные. Она организовала кирпичное производство, чтобы иметь свой строительный материал.

Приняла решение о возведении храма и пожертвовала для этого десятки тысяч рублей.

Но главное для нее, для ее души, были простые люди!

В общину могло теперь прийти много крестьянок, обездоленных жизнью, нуждающихся в помощи и крове.

И Годейн помогала бедноте близлежащих сел, не гнушалась сама выезжать к больным и престарелым. Он закупила большой запас лекарств и оказывала хворым и убогим лекарскую помощь. Фактически она организовала бесплатное медицинское обслуживание.

Она, просвещенная дворянка, радела об образовании детей малоимущих семей. Создала школу, в которой получала азы знаний сельская замызганная детвора.

Житейская благотворительность ее была таковой, что захватывала даже покупку бытовых вещей, предметов домашнего обихода.

Для нее не было мелочей, она ко всем относилась радушно.

Изысканная аристократка Годейн все свое достояние, капиталы отдала на служение мирянам! Даже мебель красного дерева, привезенную из Горок и ценную утварь, она продала. Оставила себе только небольшую, любимую с юности, библиотечку.

Сегодня трудно поверить в такое бескорыстие, но таковы исторические факты, подтвержденные документами старины.

Господи, по силам ли будет ей это испытание? — не раз думал я, листая казенные бумаги тех лет.

Те же беспристрастные факты поведали мне о шипах в ее жизни.

В первые дни пребывания в обители, к ней, гремя связками ключей, заходила настоятельница, особа самоуправная и не жаловавшая эту незваную дворянку.

Теперь же, уделяя внимание образованию сестер-монахинь, Годейн пытается привлечь к этому и настоятельницу. Но, как не странно, в сем благочестивом деле не удосуживалась ее поддержки.

Их взгляды на улучшение жизни в обители расходятся все больше и больше!

Не нравилось властной настоятельнице, что Годейн много средств отвлекает на помощь неимущим жителям дальних и ближних сел. Более того, она норовила помыкать ею. Может, золотые червонцы не давали ей покоя?..

Но настоятельнице даже за все годы не удалось сплести терновый венок для Годейн. Втайне она, нахмурившись, признавалась себе: «Эта дворянка лицом не вышла и страшна как бес, но умна как ангел».

Слух о доброте Годейн все больше струился среди сельчан. Именно к ней в сильный мороз и непролазную слякоть шел простой люд, взывая о милосердии христианском.

К тому же авторитет и знания ее были настолько велики, что Годейн часто выступала мировой посредницей между спорящими сестрами и просто селянами.

Но она не любила слушать хвалебные слова о себе, своей доброте и подвижничестве. Немедленно просила оставить такие разговоры, сердясь не на шутку. Гордыня ей была чужда, не то, что нашим толстосумым чинушам! Непорочная и самоотверженная, она ничего не просила для себя, радея едино о людях.

Благодаря этой неутомимой труженице, простой народ находил в монастырском хозяйстве постоянную работу, хорошую оплату, а тем самым крепкую жизнь семьи.


"НЕ СНЕСУ ОДЕЖДЫ МОНАШЕСКИЕ..."

Елизавета Годейн все отдала для создания и благоденствия Гусевской женской обители, но сама не решалась надеть монашеские одежды.

— Это дело великое и многотрудное, — говорила она о постриге в монашество, – ибо не смогу я выполнять всех правил. Монахини в послушаниях несут много трудов, каких мне не в силах вынести.

Настолько строго и честно оценивала она свои физические силенки, свое слабое здоровье. Ибо тяжелые недуги уже давно одолевали ее, что она и скрывала.

Но, крепкая духом, она многие годы несла свою непомерную ношу, истинно равную монашеской.

И вот в 1882 году она все-таки стала инокиней.

Годейн с заботой занималась хозяйством, была церковной чтицей, ухаживала за садом, хотя ей было очень трудно. Нередко у нее шла горлом кровь, да так, что подолгу не могли остановить.

В свободные часы в уединенной монастырской келье занималась рисованием и написанием иконок.

Любила читать. Старалась следить из захолустья за светской и духовной жизнью, выписывала из Москвы и Петербурга книги да журналы.

Скажем честно, ей хотелось иметь связь с прежней светской жизнью. Ей приятно было читать об успехах и жизни милых московских подруг, которые так и не дождались ее возвращения… Она вела с ними переписку и никогда не порывала связи. Высоко ценила дружбу. Хотя сама была уже бедна и неизлечимо больна.

Здоровье ее год от года ухудшалось. Сказалось бремя тяжких забот и ответственности, да и силенок от рождения было мало отведено.

Тяжелый недуг усиливался. Резко. Она чувствовала, как быстро угасает ее жизненная энергия. Она уже ступила на порог смерти.

Приходя в себя, радовалась, как ребенок, лучу солнца и цветку герани на окошке. Вот что вспоминала ее близкая подруга-монахиня:

— За два-три дня до смерти видела она себя в большом и прекрасном здании и по пробуждении в восхищении говорила: «Ах, как там хорошо! Сколько там народу, и как всего там много». Видение повторялось дважды.

Что виделось ей? Возможно отчий дом и не состоявшаяся семейная жизнь, супруг и детки малые вокруг? Все, что тайком скрывалось в уголках души женской… А может быть и то, что мы называем «Жизнью вечной»…

— Не плачьте, — говорила она стоявшим у изголовья, — я ведь еще живая…

Она закрыла глаза так, словно уснула. За окнами кельи свистела порывами метелица. Мужики ломами долбили промерзшую землю, готовя ей последнее пристанище. В церкви совершили отпевание и инокиню Елизавету (Годейн) погребли в склепе Гусевского монастыря. Звонили щемяще колокола. Так ведают старинные записки. Но так ли это?...

Было ли о том ее духовное завещание? И не чаяла ли она быть упокоенной на земле рода своего Багратионов, в Горках ли, или еще-где... Об этом нет пока ответа.

…Но память о ее нежной и щедрой душе и поныне живет в сердцах людей.

В селе Гусевка восстановлена женская обитель и вознес в небо купола монастырский храм. Все становится на свои места, как когда-то при жизни Елизаветы Николаевны Годейн…

Не так давно на территории этого храма обнаружено возможное место ее упокоения и проводится экспертиза на предмет достоверности личности усопшей...

Тогда и откроется истинная тайна склепа инокини Елизаветы, княжны Годейн из славного рода Багратионов... Она ли здесь погребена?

А может, она вовсе не умерла, а просто неслышно удалилась из земной юдоли с ее заботами и печалями, дабы возвратиться к нам из загадочного небытия...

Яркая жизнь этой подвижницы не сгорела свечой монастырской, ее можно сравнить со светом далекой звезды, всегда сияющей на небесах!Т


© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Файлы: 711.jpg (123 Кб)
Статья написана 29 января 2016 г. 10:29

Лишь первые лучи солнца вырвались на волжский простор и осветили верхушки деревьев острова Денежного, как приставали к нему в укромных местах лодки воровских шаек да банд.

На берегу, заросшим камышом и ивняком, оторвилы одним махом выгружали награбленное – и уходили вглубь острова! На места обжитых стоянок.

Этот остров служил базой, где атаманы «дуванили», делили награбленное, разрешали споры на ножах, и отправляли недовольных вглубь речную, на съедение сомам…

И каждый прятал свой пай — золотые и серебряные украшения, драгоценные каменья, оружие и утварь – в тайники!

Речные волки отдыхали, а потом, вооружившись кистенями и пистолями, вновь собирались на промысел! За наживой!

Трудно сказать, сколько награбленных сокровищ хранилось в том далеком 1770 году на острове Денежном у Царицына!..

Сколько банд делало его своим пристанищем долгие годы!

Ведь остров был хорошо защищаем Волгой!

И незаметно к нему никак не пробраться! Не застать врасплох лиходеев войскам царским!

А размах разбойничьей вольницы был таков, что ими стали заниматься полки регулярные. С пушками!

О, история царицынского речного пиратства хранит много жутких событий, драматических тайн и трагедий!

И кладов!.. Столь глубоко зарытых, запрятанных на островах — пристанищах и крутых берегах, столь древних, что на них успели вырасти вековые, кряжистые дубы.

А в бездонных омутах покоятся кладбища потопленных судов да кучи костей мертвецов.

Об этом острове можно было написать авантюрный роман в духе известной повести Стивенсона «Остров сокровищ».

И название у него самое подходящее – «Остров Денежный».

В основу повествования положить не легенды и предания, коих предостаточно, а уголовные дела прошлого, которые пылятся в архивах да в старинных фолиантах.

Их обнаружил я, занимаясь историей Царицынской прокуратуры по борьбе с бандитизмом…

Итак, разбойничьи «подвиги» шайки Иванова.

О зверствах этой ватаги на Волге узнал сама Екатерина Вторая…

Утомленная ночным маскарадом она выговаривала любимцу, генерал-прокурору Вяземскому и его помощнику, «мастеру кнутобойных дел» Шешковскому.

— Я напрягаюсь, переселяю на пустоши волжские колонистов-голодранцев из Европы, а свой люд разбегается, куда глаза глядят – в панскую Польшу, к султану турецкому, на Яик-речку. А особливо на Волгу, около Царицына и Камышина…

— Стекается туда сволота разная, арестанты беглые, коих партиями отправляем за смертоубийство в Сибирь… Они сплачиваются на островах. Прямо-таки пиратский Вавилон… Стыду нам.

Генерал-прокурор Вяземский заерзал, кошку с колень скидучи.

Екатерина нахмурилась, кофею глотнула…

— Ватаги те… Имеют правильную организацию. А верховодят ими хитромудрые атаманы и есаулы…

Вяземский оправдывался горячо.

— Матушка, для поимки злодеев отправляем целые отряды с пушками. В погоню снаряжаем конницу ловкую, казачью. На пути беглых соорудили заставы да караулы секретные. Да голытьба-то просачивается, как вода сквозь песок…

Екатерина — резко Шешковскому:

— Что, батюшка в твоих подвалах дыбы да клещи для злодеев поломались, а?..

Тот приоткрыл рот...

— Хватит жалиться, — оборвала Екатерина. – Вы люди государевы, вам и карты в руки. Сейчас на Волге распоясался атаман Иванов с есаулом Юдиным. Кровью живут, вороны…

— Изловить злодеев! Непременно!

Скажем, что исполнить то приказание было не так легко!

Дремучие леса и необжитые окраины по берегам Волги-Дона, кишели зверем и птицей, и манили удальцов, ищущих вольной жизни, «сытовой воды и кисельных берегов». Бежал рискованный люд от рязанских, тамбовских и прочих господ. «Тикали» с украинских краев от лютовавших панов-ляхов, староверы — от гонений, дезертиры — от службы царской, бессрочной. Татары и хохлы, русские и калмыки, поляки… кого здесь не было!

На берегах Волги широкой кипели бурные схватки и страсти со своими порядками! Эге-гей! Жизнь понизовской вольницы била кипучим ключом!

«Люди отчаянной смелости», хлебнув бражки из серебряной плошки, отправлялись бесшабашно за госпожой Удачей!

Волжские сторожевые казаки как-то изловили на воде 19 речных разбойников с награбленным, и вся команда – русские. У казаков аж челюсти отвисли, когда узрели в огромных воровских сундуках – россыпи монет золотых, да груды каменьев — самоцветов, глаза слепящих!

О Боже, сколько же тут добра… — чесались руки у казаков!

По пояснениям разбойников, это злато-серебро отбирали они у поганых «неверных людей» и купцов в ближних Каспийских водах. Про пытки и трупы выброшенных за борт мусульман они умалчивали. Некоторых живых они вылавливали из воды, но не для спасения, а чтобы снять с них роскошную одежду, да перстни-кольца… И обратно их – бултых в воду.

— Плыви, коли выплывешь... – гоготали злодеи, паля из пистолей.

Военная коллегия выдала тем казакам в награду за пойманных три процента от стоимости того добра награбленного.

…Скажу, что в архивах есть множество материалов о бандах в разных местах нашего смутного края.

...А теперь представьте, что курортный теплоход, отчаливший от Волгограда по Волге, грабили бы головорезы на скорых катерах, с криками:"Сарынь, на кичку!" Каково вам?..

Тогда другие волжские острова, да и речки Дон, Хопер, Медведица были наводнены, кишели-таки ватагами разбойников! Грабили: на суше и на воде, убивали зверски… И конца этому не было видно… Злодейством промышляли и знатные люди, ка во все времена, да и нынешние наши...

Екатерина искоса поглядывала на взволнованного генерал-прокурора Вяземского, докладывающего:

— Окромя Поволжья, разбой охватил многие губернии. В лихоимстве уличены разные губернаторы! Люди родовитые имеют барыши немалые от скупки-перепродажи награбленного! Два дворянина Ержинский и Шеншин были сами предводителями разбойников.

— Матушка! Священники наши, попрятав кресты, занимаются грабежами. Изловлены 86 душегубов и из них три священника, четыре дьячка и дьякон, поменявшие духовное благолепие на скверну.

Екатерина чертыхнулась и потребовала от генерал-прокурора:

— Выходит чиновников-плутов не удерживают от взяток мои узаконения. Переменить всех сумнительных и подозрительных начальников, без пощады!

Императрица стала получать о зверствах шайки Иванова на Волге горестные челобитные от заморских купчин, которые боялись идти под парусами по Волге в тех проклятых местах!

« Суда грабятся и сжигаются. Товары исчезают. Люди утоплены, убиты, повешены, подвергаются пыткам», — надрывались в жалобах челобитчики иноземные.

Комендант Царицына Цыплетев, изнемогая от жары и погонь за злодеями неуловимыми, наконец-то поймал несколько больших банд, и рапортовал о том облегченно-радостно в дворцовый Санкт-Петербург.

Успешным был год по поимке разбойников и в других окраинах империи.

Но Екатерина была ошарашена, узнав, что главарем одной из крупных шаек оказалась вальяжная помещица Дурова с сыновьями! Та Дурова ночными налетами держала в страхе округу, и жители трепетали перед кошмарными нападениями злодеев!

— Мерзавка, — надсаживалась Екатерина. – Вместо амуров с соседями, как приличная дама, она седлала ночью коней, и с тремя сыновьями разбойничала. Осатанела вконец, называла это — «ходить на охоту». Доохотилась, теперь зазвенит кандалами на плаху!

— А Волгу-то очистили от шайки Ивановской, — забеспокоилась Екатерина.

Генерал- прокурор, морщась, отвечал:

— Летом ворон сей водил сброд на Волгу, выпотрошил восемь судов с товарами, золото шапками делил с дружками…

— Прознали мы, что зимой Иванов с шайкой в станице Качалинской жировать будет с девками гулящими.

— Так кончайте же с ним, сколь можно гоняться!- отрезала императрица.

…И вот из крепости Царицынской на Волге поскакал потаясь в ночь по апрельской грязюке отряд, снаряженный комендантом Цыплетевым в станицу.

Ни свет, ни заря захватили врасплох лиходея Иванова с есаулом Юдиным и сотоварищами.

А народ?.. Кто — ликовал, кто — сочувствовал! А кто – и побаивался!

Ибо большая часть злодеев почему-то улизнула, осталась на воле! И продолжала заниматься своими непотребными делами!

Охо-хо! Золотишко-то воровское прилипала к чиновничьим рукам! Ведь сыскные команды нередко ловили разбойников, чтобы отнять у них себе часть награбленного – и отпустить, чтобы те нахапали еще! И так раз за разом повторялось, этакая стародавняя форма коррупции! Живая до сих пор...

Царицынский конвой, клинки обнажив, доставил ухмыляющегося в железах Иванова с дружками в Царицын.

Бросили всех в тюрьму крепкую, за решетками и засовами коваными.

Шалишь, не убежишь! Рапортовал о поимке бандюги Иванова комендант Цыплетев государыне Екатерине!

Но воровское золото всегда ослепляло государевых людей! И здесь оно сделало свое черное дело!

Бандюга Иванов, (руки по локоть в крови – и в золоте) сумел подкупить охрану! И офицеров!

И предерзко бежал из того острога со своими верными друганами! Только ветер свистел им вдогонку, да беспомощно разводили руками офицеры, опустив очи долу.

Поднялся переполох!

Екатерина была в гневе! Досталось всем на «орехи»!

Вяземский и Шешковский успокаивали ее, что на Волге захвачена шайка некого Козьмы Полякова, который грабил суда, шедшие до Астрахани. О, теперь, устрашится, притихнет буйная вольница на тех берегах!

Как бы ни так!

Весной под градом Царицыным, тревожно звонили колокола!

Караул! – вопили обыватели. — Как грибы-поганки, полезли бандюги!

И остров Денежный загулял, ожил после зимней спячки! Слава Богу, возле самого Царицына удалось перехватить и повязать шайку речных разбойников из 60 человек!

…А удачливый Иванов потом примкнул к «царю-ампиратору» Емельке Пугачеву.

Руководил в кровопролитной войне, опыт имея, отрядом головорезев-повстанцев, жег и громил дворянские усадьбы и семьи, насиловал и убивал, бился с войсками Екатерины, не даваясь живым в руки.

На этом волна волжских разбоев не остановилась. После подавления восстания того Пугача, повстанцы стали разбойниками и кровь еще обильнее заструилась по Волге.

Разбои продолжались в деяниях более дерзких, изворотливых и неуловимых шаек под руководством энергичных предводителей-авантюристов, преступных мечтателей…

…Привольно раскинулся остров Денежный под боком нашего Царицына-Волгограда.

И взирает на жизнь сегодняшнюю с опытом вековым! И не перестает, наверное, удивляться тому, как жива коррупция, лихоимство и открытый грабеж до сих пор, с тех давних, седых лет…

И будет ли этому конец?..

Как не перестает удивляться этому и автор, отдавший более четверти века этой самой борьбе на волжской земле на следственно-прокурорской работе…

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12 [13] 14  15




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 12

⇑ Наверх