Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «nikolay.bichehvo» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2 [3] 4  5  6  7  8  9 ... 14  15  16

Статья написана 8 января 21:26

Первые проблески зари осветили в пещерке у расщелины горы скорчившееся тело в синей измятой форме. На лбу и щеках его виднелись кровавые пятна. Рядом затухал, покрытый серым пеплом, зажженный для отпугивания ночных зверей костер. Мимо ног лежащего скользнула пятнистая змея и пропала в оползнях камней. Любопытная молодая обезьянка в ветвях замерла, лупоглазо вытаращилась на них и запрыгала среди деревьев.

Приглядевшись, я признал в лежащем на вороху стеблей Адама, но живой ли и почему один, и где тогда Али? Озабоченный, осмотрелся вокруг, опасаясь увидеть какие-либо признаки врагов, а то не дай бог, и тело мертвого друга. Ведь благодаря ему, как туземцу, мы затеяли опасный побег. Только с ним надеялись выжить в этом зеленом аду, в первобытных чащобах, где белый человек чувствует себя затерявшимся, незащищенным и одиноким.

Юркнула среди камешков ящерица, щебетали и перепархивали в кустарнике ярко-красные птахи, пролетела стайка разноцветных попугаев. Тихо вокруг. Внезапно невдалеке прозвучал выстрел. Где-то заверещала обезьяна и затихла. Я напрягся, и моя винтовка мигом нацелилась на звук.

Зашуршали тростниковые заросли, и почти рядом высунулась голова Али. Оглядевшись, он вышел полностью, держа в руке обмякшую мертвую обезьянку, а в другой винтовку.

Не опуская свою, я бросился к нему: — Адам-то живой?

Малаец похлопал меня по плечу:

— Жив, только чуть лихорадит. Сейчас подкормим его, да и сами пожуем. За ночь ходьбы и сухаря во рту не было. Вот лечебные травы разыскал ему.

Адам, услышав разговор, с натугой приподнялся, опираясь на локоть и слабо улыбнулся.

— Собрались, бродяги! И где вы только шастали...

Заметив мой недоуменный взгляд, задержавшийся на его лице, хмыкнул:

— Это чертовы москиты всю ночь спать не давали, липли. Вот и прихлопывал их по щекам да лбу. Не беда, отмоется. Прихворнул я чуток, после похода по болотам, — виновато выговорил он. — Но теперь мы вместе, малость оклемаюсь, и покумекаем, куда дальше податься.

— Да, — успокоил я. – Ты давай отлежись, а выход мы наверняка найдем.

Али поглядел на нас, и как-то хитровато прищурился темными глазами. Вытащил из ножен крис, волнообразный остроконечный малайский кинжал, содрал с добычи шкуру, (это он стрелял по мартышке) и начал потрошить ее. Подкинув хвороста в костер, я уселся рядом с земляком в ожидании жарехи. Он сказал, что добрались они сюда без происшествий, в отличие от меня, кивнув на мою перевязанную ногу.

Наш малаец, с присущей сноровкой с сек бамбуковый ствол, разрезал на несколько полых внутри трубок, закрытых с одного конца перегородкой. Шустро набил их кусками мяса обезьяны, добавил найденные травы и сорванные бананы. Плотно закрыл отверстия с другой стороны и положил эти отрезки на тлеющие угли, присыпал их землей.

Вскоре они стали лопаться, источая вкусный запах. Выложив сочную еду на широкие листья, мы с жадностью уплетали этакое тушеное мясо. Запили еду оставшейся во фляжках водой.

Перемотав и омыв на ноге рану, к которой Али приложил какие-то сорванные листья, я поведал сытым друзьям, растянувшимся в прохладной пещерке, о своих треволнениях с сержантом и тигром. Они понимающе кивали головами:

— Угробился наш начальник!

— И тигрина приказал долго жить

- Аллах акбар! Аллах велик! — изрек мусульманин Али. – Всевышний милостив и поддержал тебя на шатком пути!

Начали толковать да смекать о главном, как быть дальше. Адам предложил:

— Если к побережью податься, чтобы попасть на проходящий мимо торговый британский или французский корабль, идущий к соседнему Сингапуру? Там англичане хозяева, а они недолюбливают своих ярых конкурентов — голландских купцов.А из Сингапура на корабле можно доплыть в Одессу и дальше домой. Или здесь в близлежащую факторию добраться до европейцев-плантаторов да коммивояжеров, не откажут они же нам, белым, в помощи выбраться из этого пекла?

— Ну не к голландцам же возвращаться, чтобы на крепком суку с веревкой на шее мотаться, — ухмыльнулся я. – Вот если…

Дальше этих слов мы не ушли, ибо со всех сторон в пещерку завалились с обнаженными клинками да длинными ружьями жилистые ачехские воины. Некоторые держали в руках небольшие круглые щиты с выступающими остриями.

Они, вероятно, возвращались после схватки с голландцами. На бронзовых телах виднелись свежие кровоточащие раны. Одежда их, короткие безрукавки с каймой и обмотанные вокруг бедер и ниже колен, из куска длинной ткани, саронги, была изодрана и в бурых пятнах засохшей крови. Длинные черные волосы выбивались из-под головных цветных повязок в виде малой чалмы.

Небольшие широкие носы на суровых лицах подчеркивались боевыми красными полосами, которые пересекали лоб и угрожающе собирались вокруг глаз.

Внезапно увидев нас во враждебной форме да при огнестрельном оружии, они прямо-таки взбеленились. «Белые! Оранг пути!». Их свирепости не было предела, когда они узрели своего собрата Али в ненавистной форме. «И ты предатель с ними! Продался!» Мы и глазом не успели моргнуть, как нас скрутили тростниковыми веревками и выволокли с тычками из убежища, отобрали все оружие.

Из огня да в полымя угодили мы, огорченно подумал я. И от бессилия заскрежетал зубами: «Да, порою обстоятельства бывают сильнее нас». Тут вовремя вспомнил, что если бог не выдаст, то свинья не съест. И успокоился.

Старший среди них, высокий и плотный, с редкими усами, пристально, чуть ли не впиваясь, обвел нас глазами. Задержал яростный взор на нашивках на форме Адама и его лице в крови, скользнул по мне, рядовому, и свирепо уставился на соплеменника Али. Но тот спокойно, чуть ли не вызывающе, выдержал его острый, прямо-таки испепеляющий взгляд.

Не тратя времени на причины нашего появления в их извечных краях, командир на местном наречии резко отдал грубую команду воинам. Те со зловещей ухмылкой стали поднимать отточенные клеванги, примеряясь, как бы половчее снести головы двум «неверным» и изменнику.

Видя это, Али пронзительно крикнул на их говоре несколько слов, среди которых я уловил лишь одно знакомое «Теку Умар». Мы оторопели — ведь это было имя главного, беспощадного бандита восставших ачехов. Именно так называли его бывалые и израненные колониальные офицеры, кто презрительно, зло и ненавидя, а кто, хмыкая, и задумчиво.

Реакция сказалась мгновенно! Все бойцы застыли с поднятыми клинками, блестевшими возле наших голов, и по команде старшего с неохотой засунули их в ножны. Запоздай Али на секунды — и мы бы отправились прямиком к праотцам, долго не мучаясь.

Так и поседеть недолго, глубоко выдохнул я, глядя, как ослабевший Адам уже привалился к скале и еле-еле держится на ногах. Ободряюще кивнул ему, мол, держись земляк.

Невозмутимого Али недовольные ачехи, ворчая что-то под нос, развязали. Тогда он лбом коснулся земли, сложил ладони и медленно вытянул руки вперед. Он выразил им свое подчеркнутое мирное приветствие или «сумба». Воины все-равно смотрели на него недоверчиво, подозрительно и были возбуждены.

Он с командиром отошел в сторонку, где последний, нахмурившись и недовольно поводя скулами, слушал его. Поколебавшись и насупившись, он приказал развязать и нас. Не веря своему кратковременному счастью и поддерживая Адама, в окружении жесткой охраны мы потопали в неизвестные нам незамиренные края ачехов.

Ну и дела, — кряхтел я, прихрамывая, — позавчера был наемник, вчера дезертир, а сегодня пленник. Хотя это может только малая отсрочка от казни. Выходит, не зря мой долго проживший дед говорил: «Запомни внучок, у бога всего много. И всегда будь готов к самым крутым поворотам в своей жизни».

Известным только повстанцам извилистыми тропками, обходя осторожно волчьи ямы-ловушки, прикрытые травой и жердями, ступая по руслам ручьев, чтобы не оставить видимых следов, ачехи шли с нами несколько часов. Я морщился, ибо ныла рана на ноге. Затем плыли на плоскодонных лодках по реке, рискуя через водовороты и пороги, мимо мелей, с которых нас приветствовали, хлопая разинутыми челюстями крокодилы. Командир ни на минуту не отпускал от себя Али, перекидываясь с ним словами, хотя последний не делал никаких движений, чтобы скрыться в лесных чащобах.

Меня и Адама мучили мысли, почему нас не порешили на месте, зачем ведут куда-то и что тогда ожидает впереди? Показательная суровая казнь или мучительный плен для предстоящего обмена, либо требования выкупа за большие деньги или какая-то другая расправа и унизительная участь? И что означало непонятное поведение и слова нашего Али?

Однако все мои попытки перекинуться словом с друзьями, молчаливая охрана тут же пресекала, выразительно похлопывая по рукояткам клевангов и своей шее.

«Теки Умар…», крутилось мучительно в моих мыслях. Может именно в этом имени таилась какая-то разгадка? Моя беспокойная башка аж заболела от напряжения. Где же ответ? Проклятый «Теки Умар…» И тут блеснуло озарение! Ведь Али возвратившись не раз из разведки мест, занятых восставшими, что-то рассказывал о нем!

Я лихорадочно соображал: если собрать в кучу сказанное им, то получалась интересная картина. Этот был крупный народный вождь тысяч и тысяч восставших против голландцев, хитромудрый и решительный. Он много лет гибко удерживался между соперниками, начальниками воюющих местностей, и вел за собой преданные отряды, сохраняя освобожденные земельные площади, посевы, фруктовые рощи и кампонги жителей. Получается, что Али вроде как лично встречал и знал его? Невероятно! О геройстве этого вождя он рассказывал невероятные эпизоды, но в суете походной жизни они призабылись.

И я думаю, зачем тогда Али неназойливо, но этак постоянно подпитывал нас этой информацией?

Утомительный марш высосал из меня все думки и привел, конвойных и пленных, голодных и вымотанных, к закату солнца к высившемуся на холме укреплению. Да, такую крепость можно разрушить только пушками!

Она была защищена, опоясана, как видно было нам, глубоким рвом.

Ее окружал крепкий частокол из двойного ряда метров десять высотой стволов, глубоко врытых в землю и переплетенных колючими растениями. Их подпирали изнутри наклонные столбы. Настороженно смотрели узкие бойницы, из которых щерились жерла пушек, не иначе отбитых у голландцев. Наготове возле них лежали луки и страшные духовые трубки — сумпитаны с пучками стрел. Приставив сумпитан ко рту, воин, набрав полную грудь воздуха, с силой выдувал помещенную в нем отравленную стрелу, которая бесшумно и мгновенно настигала и поражала насмерть ничего не подозревающую жертву. "Трубки смерти — пожиратели людей", они еще покажут себя...

За первой стеной через несколько метров находилась еще стена, более высокая и в цепких колючках. На дозорных вышках виделись вооруженные ружьями самые зоркие часовые, которым был подан какой-то знак из нашей колонны.

Я чуть не присвистнул. Эге, да из этой крепости явно не сбежишь! Но должен быть какой-то вход и выход из нее? Словно отвечая на наш молчаливый вопрос, из незаметной на первый взгляд дверцы в стене выдвинулось два обтесанных бревна, по которым нас по одному перевели через ров. Таких потайных отверстий могло быть не одно? Следуя по закоулкам прохода, оглянулся и заметил входные ворота. Ага,запомним! Но смекать о побеге было некогда.

И вот мы очутились на утоптанной площади. Виднелись длинные хижины, закрепленные на сваях, во избежание вредных ночных испарений и проникновения всяких гадов. На нас пялились круглыми очами деревянные фигуры грубо вытесанных идолов или духов-охранителей, с человеческими волосами и зубами в головах, держащие в недвижимых руках стрелы. Поодаль росли хлебные, лимонные деревья, кокосовые и банановые, меж них копошилась какая-то домашняя живность и птицы.

Нас встретила толпа взбудораженных и враждебных малайцев, с небольшими чалмами либо завернутыми платками на головах, в цветных саронгах и босиком. От них исходила мощная волна гнева и ненависти. Одни размахивали блестевшими клинками, другие палили верх и надрывались криком:

— Смерть «Оранг пути»! Вон с нашей земли!

Иные рвались стащить с нас форму, сорвали и растоптали наши головные уборы:

— Мы доберемся до вас! Изгоним прочь!

Расталкивая всех, охранники провели нас сквозь строй воинов с обнаженными крисами в руках, у некоторых было по два, и протолкнули дальше через негодующее сборище.

И тут с одной из тростниковых крыш, переполненных любопытными, прыгнул по плечам и спинам буйствующей толпы малаец. Перекрывая гвалт, он закричал полной грудью:

-Али! Это мой друг! Я знаю его смалу!

Раздавая вокруг удары и продвигаясь к нам, отталкивая вцепившуюся в него стражу, он рассвирепел!

— Отпустите его! Он не предатель!

На губах его от натуги и бешенства выступила пена, на лбу вздулись вены, глаза стали безумно вращаться:

- Предатель совсем другой! Вот он! Стоят между нами, шелудивый голландский пес!

Мы же застыли, остолбеневшие! Али побледнел .

В ответ на кричавшего посыпались удары древков копий стражников! Тогда он вне себя, и точно одержимый, выхватил из-за пояса крис и размахивая вокруг, умудрился причинять шарахнувшимся от него людям порезы и раны, вовсю горланя:

— Вот тот, в белой чалме — этот переодетый даяк — он лазутчик голландцев! Я выследил его! Это он предатель, а не Али!

Яростно рванувшись, он достал того подозреваемого через головы стоявших своим длинным кинжалом и подпрыгнув, чудом извернулся в воздухе и вонзил острый клинок в грудь.

- Амок! Он сумасшедший! Помешанный и одержим бесами!- взревел даяк, падая с кровью на саранге на окружающих!

Откуда-то быстро появилась деревянная рогатина с крючками, специально для ловли одержимых жаждой убийства людей, так называемых у малайцев «амок», доведенных до этого нищетой, несправедливостью, поборами, семейными драками. Как не извивался обличитель даяка — вражеского лазутчика, как он ни корчился, его пригвоздили той рогатиной к земле.

Еще не успели его связать, как раненый им воин вгорячах прыгнул обличителю на спину и на последнем издыхании, согнувшись, с хрипом, пуская из рта кровавые пузыри, вонзил ему свой крис по рукоятку и валился рядом. Внезапно наступила тишина. Все недоуменно глазели на тела двух тяжело раненых. И мы тоже. Али сотрясала мелкая дрожь. Ведь его могли вмиг растерзать! Самосудом!

Только среди высоких деревьев летали бесшумно и безучастно громадные калонги, этакие крупные летучие мыши или летающие собаки. Их черные массы медленно двигались на фоне мрачнеющего неба и производили впечатление чего-то мистического. Откуда-то пробивался и нарастал тревожный, зловещий стук барабанов-катапангов. Словно из-под земли проникало едва слышалось какое-то приглушенное рычание тигров.

Нас, ошеломленных, водворили в отдельную хижину, почему-то отделив от хмурого Али. Хлопнула за нами, словно крышка гроба, тяжелая деревянная дверь, под ней снаружи уселись вооруженные караульные. В хижине не имелось ни одного оконца. Пол и стены скреплены из прочных тиковых досок. Что нам приготовила коварная Фортуна? – переглянулись мы с Адамом, и в изнеможении, брякнулись на тонкие циновки.

Однако уснуть мне, в отличие от уже посапывающего, захворавшего земляка, долго не удавалось. Я был переполнен, возбужден последними событиями. Предо мной теснились, витали картины опасной службы в этом варварском и одновременно цивилизованном краю. Вместе с мрачными тучами, поглотившими светлую луну, в наш темный угол вползли серые, едкие испарения, заволакивая утомленное ныне сознание…

В тусклых туманных волнах беззвучно растворилась дверь нашего узилища и словно призраки, из нее просочились украдкой бестелесные фигуры свирепых диких даяков. Жалящие москиты притихли и перестали звенеть.

— А-а-а! – завопил истошно я, когда они острыми бамбуковыми ножами начали в живую отрезать мне пальцы на руках.

— О-ох! — застонал я, когда здоровенный вождь, оскалившись и с яростным криком «Умри, европеец!», нанес мне дубинкой оглушительный удар по голове.

Ошалелый от ужасной боли, я кинулся прочь от пробравшихся палачей, но зацепился за тело лежащего Адама и растянулся на полу. И только тогда очухался, внезапно пришел в себя от кошмарного сна. Глянул на ладони — пальцы на месте, правда, одного мизинца нет уже несколько лет, схватился за голову, под волосами парочка давних шрамов – но цела!

Выгоняя дурное сновидение, зачерпнул жестяной кружкой из посудины воды и залпом влил в себя. А сердце продолжало бешено колотиться где-то в сумерках военных экспедиций на яростных тропических островах. Крепко же досадили всем, и голландцам и малайцам, дикие даяки да еще каннибалы, если от них даже во сне покоя нет, содрогнулся я и хлебнул еще воды. Эх, тут бы помогла больше для успокоения нервов наша водка Смирнова, холодненькая…

Всю ночь перекликались на караульных вышках и помостах какими-то звуками часовые, а сквозь щели нашей камеры просвечивало багровое пламя и дым сторожевых костров. Виднелась часть стены, в амбразуру которой хищно выглядывала пушка. «Это пламя… пламя гнева в джунглях», мелькнула у меня мысль и я забылся тревожным сном. «Не сгореть бы в нем…»

Утро началось грохотом падающего к нам из двери избитого, с кровоточащим носом и губами Али. Его синяя форма была изорвана в клочья. Под стать цвету ее были синяки на его лице и теле. Били, видно, изо всей силы, и ногами. Даже на шее виднелись багровые следы удушения. Это вчера, пользуясь отсутствием командира, доставившего нас в укрепление, одержимые ненавистью повстанцы-исламисты взломали дверь, и дорвались до своего земляка, заклейменного ими как предатель. И если бы вовремя не подоспел начальник на пронзительные крики при избиении мученика, то вряд ли от того что-либо осталось живое.

Не исключено, что потом очередь пришла за нами, христианами, их противниками на войне и по вере. Наверное, во избежание таковой мести и расправы, караул за нашей дверью, бряцая оружием, с шумом увеличился.

Я сделал примочки Али, и он, постанывая, заполз в тихий угол и затих.

— Положение остается мерзопакостным, — произнес проснувшийся Адам, — к тому же ни крошки во рту.

— Тут не до жиру, быть бы живу, — ответил я, подавая им остатки воды.

В течение нескольких часов мы приходили в себя. Хорошо, что принесли деревянную чашку с вареным рисом и скудными овощами, которые мы быстренько уговорили, да и свежей водицы добавили.

Жилистый Али, стиснув зубы, растирал синяки, и прислушавшись к говору караульных сказал, что за самовольство к нему и побои, одержимые воины отправлены в дальний рейд против морских прибрежных пиратов, не дающих спокойно жить и работать рыбакам и земледельцам. Это подавало нам хоть какую-то надежду на понимание. Однако бежали дни, а положение так и не прояснялось.

Нас беспокоило еще одно загадочное обстоятельство, днем и ночью под нами, словно в подземелье, периодически слышалось тигриное рычание и хрипы, приглушенные крики людей. Может это нам только мерещилось?

Но порою в темное ночное время, они явно слышались у подъемного моста у входных ворот укрепления. Что это было такое, спрашивали мы у нашего малайца, и что будет дальше с нами, но он в ответ только пожимал плечами.

В один из дней караульные процедили зловеще сквозь губы, что нашу участь будет решать лично Теку Умар, который вот-вот прибудет сюда.


Статья написана 12 декабря 2018 г. 14:12

Свирепый ночной ураган угрожающе, со злобной силой раскачивал верхушки гигантских деревьев. С грохотом срывал с них клубки переплетных лиан, захватывая и разбивая насмерть визжащих от страха серых обезьян. Вот одна пронеслось мимо меня и шваркнулось о торчащий из почвы толстый корень, издав неприятный шлепок разбитой вдрызг тушки.

Наш отряд наемников, вооруженный винтовками и отточенными клинками-клевангами, притаился в темноте среди могучих папоротников. В потемневших небесах все громче раздавались раскаты грома. Молния вспышками выхватывала из мрака селение воинственных даяков или кампонг, защищенное зубчатым палисадом из вкопанных в землю бревен.

— Ждем сигнала — на приступ! И под пальбу и крики разом бежим. Как условились! — вполголоса сказал нам в форме капрала с желтыми нашивками на рукаве Адам Ковальский. Бледный от волнения, но со спокойным лицом, он взглянул на круглые карманные часы. — Близится время, братцы!

Он, русскоподданный и наемник по контракту, служил в этом голландском отряде на острове Суматра.( Исторический факт). На его северной оконечности неукротимый мусульманский султанат Ачех вел ожесточенную борьбу против прибывших голландских войск, в состав которых входили и мы, ловцы удачи из далекой России.

— Не забудьте, что перед тем частоколом ров с водой, края его утыканы кольями, смазанными ядом, — шепнул я. – Вот туда соваться не надо!

И заговорщицки улыбнулся притаившемуся рядом другу Али. Смуглому малайцу-проводнику, одетому, как и мы, в форменные синие полотняные штаны и куртку. Этот сын знойного юга мог в полной мгле по запахам и на ощупь уверенно пробираться в девственных чащах, в которых вырос. Внезапно он в любую зловредную погоду, исчезал из лагеря, и так же неожиданно –нежданно появлялся. Ну, человек-загадка, усмехались мы, не спрашивая его о причинах таких отлучек. Своих-то забот по горло хватало.

— Эй, русиа, не отставайте, дьяволы! – гаркнул почти в ухо сержант с пожелтевшим лицом и длинным хрящеватым носом, зло поблескивая глазами. — Вы первыми махнете на штурм укрепления, прямиком в ту чертову канаву. Под стрелами дикарей подтащите и перебросите через нее мостки для других атакующих!

Мы с Адамом молча переглянулись, сплюнули и едко усмехнулись.

— Они же перебьют нас враз тучей стрел! Отравленных! Тут нужны сверху, как прикрытие, деревянные щиты, — в сердцах возразил я.

Командир аж побагровел и схватился за револьвер:

— Если не выполните мой приказ, сгинете под трибуналом. Я вас, сволоту, в бараний рог согну! И собью с вас спесь!

Это дуболом ненавидел нас, по сравнению с другими подчиненными — подобострастными китайцами, послушными неграми, услужливыми немцами — за независимое мнение и вольное поведение. За что мы «награждались» им не однажды вонючим карцером. И там он нас доставал, скучать, ей право, ни минуты не давал.

В ответ получал хлесткие, едкие стишки, вызывающие дружный гогот среди довольной солдатни. Наш «друг» еще более свирепел и настырно посылал нас, как скотину на убой, в самые смертоносные схватки:

— Вы у меня будете купаться в крови, а не в воде!

Нет, мы не уклонялись от них, и нередко из опасных передряг выбирались изрядно помятые и едва живые. Хотя шрамы оставались не только на прокаленном теле, но и в душе. А наше завидное здоровье просто выводило его из себя, худосочного и пожираемого неизлечимой болезнью «убери-бери».

Особенно любил он оскорблять недавно завербованную молодежь, хватал за шиворот и давал изрядных колотушек, провоцировал на грубость и, измываясь, изощренно наказывал. Несправедливость его сопровождалась изрядной злобностью, он ни с кем не цацкался. И задерганные побоями молокососы избегали его как черт ладана. Это был настоящий старый дьявол, с редкими седыми усами, весь в морщинах на мрачном лице и в отменно подогнанной форме.

Выматывая на учениях, с ранцами, набитыми для тяжести камнями, с винтовками и полным боезапасом, клинками на поясе, он доводил всех на марше до седьмого и десятого пота, до неимоверного изнеможения в беге на плацу или по болотистой да песчаной местности. Был жесток и нетерпелив.

Ухмыляясь во весь рот желтыми от табачища зубами, безостановочно подгонял: — Что запыхались, засранцы? Молчать! Если твой желудок уже сейчас выворачивает наизнанку, то как он собирается переварить попавшую в него пулю или осколок.

И неистово орал: — Хотите выжить в этом пекле, в тропическом аду? Тогда маршируйте, идите, ползите или же вы все здесь подохните!

Но всякому терпению приходит конец. Уж больно достал он всех дурацкими придирками и вытягивающей все жилы, бестолковой муштрой. Мы, русские, никогда бы не стали чистить ему сапоги и лизать руки.

Забегая вперед, скажу открыто. Где бы я после Ост-Индии ни сражался: на восставшей ли Кубе против испанцев, или в Южной Африке волонтером в англо-бурской войне, либо в Китае супротив мятежных и фанатичных "боксеров" или во Французском иностранном легионе дрался с бунтующими арабами — то везде в моей голове звучала на разных языках свирепая команда для выживания: «Маршируй или подохни!»

Все мы были завербованы из разных стран в Голландскую колониальную армию Ост-Индии воевать на тропические острова. Многие сорвиголовы, как и мы, подались на посулы груд звонких гульденов и скорой офицерской карьеры.

Кто-то сбежал в этот, всех цветов радуги, уголок земли от уголовного суда, иные от выплаты нахапанных кредитов, а то убоясь мести облапошенных подельников-бандитов, и по другим поганым авантюрным делам. Особо ведь никто не откровенничал о себе и своих проделках.

Однако затем, загибая в жутких лесных трущобах и вязких трясинах, поражаемые из засад меткими копьями малайцев, теряя сотоварищей от трясучей лихорадки, мы уяснили одно. Многие просто попались на удочку, в ловушку зазывал-прохвостов и недолго думая, подмахнули подсунутые им договоры. На тяжкие годы военной кабалы.

Эта Ост-Индия уже колонизировала в океанских широтах немало островов и прибрала к рукам большие и малые княжеские государства, богатые душистыми пряностями, золотыми и серебряными запасами, плантациями пахучего табака и ароматного какао.

Но в сумрачной глубине девственных дебрей на о. Борнео, Ява, Суматре и других уцелели крупные воинственные вольнолюбивые поселения, в скрытых убежищах кучковались в хижинах на сваях племена, в том числе людоедов, не желающих покоряться европейцам. Сопротивлялись лютые речные и прибрежные морские пираты. Они на вертких лодках-проа с косыми парусами, грабили и поджигали иноземные суда, торговые фактории, фермы и участки прибывших на свой страх и риск колонистов. Нередко головорезы нещадно уничтожали, вырезали эти мирные семьи.

Коренные островитяне не жаждали гнуть спину и подчиняться приплывшим на огромных белоснежных парусниках, со зловещими пушками и кавалерией завоевателям, падким на их природное добро, приносящие при продаже в Европе сумасшедшие барыши.

Значит мы, лихие вояки, попали не в цветущий и благоухающий рай, который нам щедро обещали и расхвалили, а в полыхающий схватками, пожарами и зловонным дымом огненный ад!

Вот и вляпались мы в беспощадные бои против гордых и непокорных ачехов на Суматре, омываемой волнами лазурного Индийского океана.

Этот многочисленный народ веками управлялся своими богатыми раджами и вождями. Конечно, владыки между собой враждовали. И победа доставалась самым толковым, сильным и не милосердным. В диких краях выковывались безжалостные воины, готовые истреблять как кровожадных зверей, так и людей. Юноши признавались бойцами, если добывали ценные шкуры хищников, бивни слонов, ружья, а невесту могли ввести в свою хижину, ежели на стенах красовались черепа убитых ими лично врагов.

Поэтому нам противостояли, что не говори, мужественные и отчаянные туземцы, которые не дорожили чужой жизнью, тем более нагрянувших алчных гостей, но не жалели и своей. В жестких сечах мы видели, что они умеют искусно драться и убивать, но могут гордо и достойно умирать.

Народ Ачеха со стариной культурой, религией и традициями стал грудью и упорно не прекращал войну с голландскими войсками особенно с 1871 года. А ныне шел 1891 год. Вот и считайте – двадцать лет лихолетья и непрерывных сражений!

Каждый их защитник, уходя в страну теней, старался прихватить с собой побольше врагов, чтобы оставшиеся завоеватели не забывали, на чьей земле они живут. Упорно, несмотря на массу убитых и покалеченных сородичей, ачехи отстаивали независимость! И не сдались, не упали на колени! Это вызывало у нас невольное уважение.

И напоминало мне отважную борьбу наших немногочисленных русских партизан против вооруженной до зубов армады французских захватчиков в 1812 году.

Прадед мой вернулся домой с тех баталий Георгиевским кавалером, и оторванной ядром по колено ногой.

Ныне мы, нахрапистые наемники, в основном христиане, чесали затылки и молили Всевышнего сохранить нас в исступленных боях с ачехами. Ибо по вере они были в основном исламистами со своими мерседе и их проповедники, потрясая зеленым знаменем Пророка, одержимо призывали к поголовному уничтожению «неверных» белых. Этот фанатизм напоминал мне об ужасных средневековых походах и массовых побоищах ратоборцев Креста с Полумесяцем. И почему в столетиях этим религиозным распрям нет конца и края, и не заканчиваются они и по сей день?..

Мои думки да сомнения в справедливости боевых операций высокоумных голландских генералов в штабе Батавии на Яве, где обильно переплелись, малайские, китайские, арабские, индийские и европейские традиции, прервала резкая команда для отряда:

— Вперед, чертяки! На приступ! Бей дикарей!

И мы трое приятелей, двое крепких русичей и рослый малаец, под грохот залпов, брань и вопли раненых, рванули из вечнозеленых папоротников.

Но ринулись с оружием не к палисаду и смертоносным кольям во рву, а, наоборот, в противоположенную сторону, в самую глубь темных и дремучих джунглей!

Вслед нам взорвался бешенный, угрожающий голос сержанта:

— Назад, негодяи! Или расстреляю за дезертирство!

Пробиваясь сквозь густой тростник и колючий кустарник, обдирая руки, мы утроили усилия. Подгонял посвист пуль, пущенных любезным командиром.

— Драпаем в разные стороны, так труднее нас изловить, -выдохнул я дружкам, — а сойдемся возле ущелья горы. Глядите в оба, не то вмиг бешеные охотники за человеческими головами снесут их!

Слыша, как сквозь заросли хрустит, ломится за нами сержант, я чертыхнулся:

— Этого служаку я отвлеку, а вы поспешайте! Живее! Но будьте осторожны, утром в лесу я встретил следы и царапины когтей тигра внизу стволов деревьев.

Адам и Али, убедившись, что вокруг ни души, скользнули, словно призраки, в колышущиеся высокие заросли и пропали.

А ко мне прорывался обуянный местью начальник, кашляя и надрываясь, хрипло зовя на подмогу:

— Хватайте! Держите предателей! Всадите им в спины добрый заряд! Убейте их!

— Не ори, гадкая мразь, — отругался я во все горло. — Это тебе не на плацу изгаляться над нами!

С шумом заманивая его, побежал по узкой звериной тропке, замеченной днем в разведке.

С ходу усмотрел то толстое дерево, под которым землю прикрывали широкие пальмовые листья. Хотя я и взял неплохой разбег, но с полным вооружением едва перепрыгнул через них. Приземлившись, невольно вздрогнул, представляя, чтобы со мной стало, если бы оступился.

— Эй, командир хренов, лови меня! — злорадно выплюнул ему, несущемуся вдогонку.

Тот, вконец разъяренный, что дерзкие беглецы нагло скрываются у него на глазах, вошел в раж и прибавил прыти. Издали доносились разрывы снарядов, звон клинков, крики безумной боли дерущихся.

При тусклом лунном свете преследователь, пыхтя, мчался за мной. Достиг того дерева. И тут пальмовые листья внезапно подогнулись и провалились под ним, и он, вопя, рухнул в вырытую глубокую яму, на дне которой торчали деревянные зубья. Погоня кончилась кошмарным крахом.

«Собаке – собачья смерть!», — мелькнуло у меня. Днем я засек, как в ту ямину, шипя, заползали клубки змей. И добавил смиренно: «Упокой душу его грешную!» Перехватив поудобнее снаряжение, поторопился. Наступала черная мгла, в которой царили хищники, безбоязно шастающие до людских селений. А мне надо добраться до рассвета к назначенному месту встречи. Вдали, в сизой ночи, маячила вершина желанной горы.

Прорубая и расчищая без остановки острым клинком проход среди вьющихся и переплетенных, словно в смертельной схватке, ползучих растений, распугивая каких-то зверьков и летучих мышей-кровососов, я порядком умаялся и заморился. Взглянул на моросящее влагой небо. Ночная роса, холодная и вредная, скапливаясь от гниющих низин и вековечных болот, начала оседать на траву.

Эге, надо дать передышку измученному телу, истерзанным ногам да исцарапанным рукам. Путь к заветному ущелью был не близок.

Чиркнув спичкой, разжег под широколистными пальмами из веточек и мха костерок. Постучал по олеандровому кустарнику сухой веткой, нет ли ползучих гадов, а то и ядовитой кобры. Вздохнул облегченно – никакой гадости нет! Ух!

Отдышавшись, присел в изнеможении и хлебнул из фляжки. Дожевывая завалявшийся в походной сумке банан, заметил, как в темноте появились вдруг две светящиеся зеленоватые точки. Опасность! – екнуло сердце.

Не меняя положения, подтянул винтовку и тихо-тихо приложил приклад к щеке. Я был неплохой стрелок, приятели подшучивали, мол, родился ты, наверно не с соской, а с карабином в руке. Только щелкнул взводимый курок, как в ответ раздался страшный рев. С кустарника посыпалась пожухлая листва.

Грянул выстрел, и от пули крупного калибра взвился в воздухе тигр, и тут в прыжке его достал и сразил второй выстрел. Меня колотила дрожь! Ибо зверюга глухо грохнулся в нескольких шагах от костра. Тяжело раненый, он в ярости пополз ко мне, разевая розовую пасть с крупными белыми клыками и скребя почву мощными лапами с выпущенными длинными когтями. Наверно у всякого человека, далеко не робкого десятка, от этого застучало бы в висках.

Может, это был голодный тигр-людоед, выгнанный войной из своих владений. И привыкший нападать на раненых и ослабленных людей? Любитель человеческого мяса?! Бывалые солдаты, сцепив на привалах винтовки в руках, с содроганием сказывали о таких пожирателях, оставлявших от загрызенных людей белесые обглоданные скелеты.

Я словно не сидел, мигом вскочил, и куда только девалась тяжелая усталость. Выхватил горящую алым пламенем ветку и швырнул ее в морду зверя, тот сипло взвыл, и на мгновенье застыл. Завоняло паленой шерстью. «Ну, пан или пропал!»

Передернув затвор, я всадил в него пулю, которая вошла в пасть, расшибла ее и застряла в голове. Хищник захрипел, выпучил обожженные глазища и бешено захлестал хвостом по земле, взметая кучу листьев и взрывая когтями землю.

Тогда размахнувшись изо всех сил, я стальным клинком нанес ему удар в живот и распорол до сизых кишок. Тут же отпрянул от него.

Тело животного окрасилось кровью. Вспыхнул огонек костра. Желто-полосатый тигр, поводя ребрами, еще дышал, хотя начал конвульсивно вздрагивать. Затем обессилено поник раз и другой окровавленной башкой, глаза его остекленели и он, наконец, затих.

Выждав малость, я шагнул к нему, поднял приклад и с размаха ударил несколько раз по опаленной морде, вложив всю свою месть и ярость за пережитую смертельную опасность. Да только рано я расслабился! От последнего удара тигр судорожно вздрогнул — и когти его дернувшейся лапы содрали с моей ноги кусок кожи. Отпрыгнув и ругаясь, я сполоснул рану из фляжки и туго перевязал оторванной от низа рубахи материей.

Впопыхах загасил тлеющие угли, и, уняв дрожь, возблагодарил Господа за спасение от гибели. Едва перевел дух, сразу потопал от злополучного места, припадая на ногу и чуток опираясь на винтовку. Дабы привлеченные звуком стрельбы, не поспешили сюда двуногие твари, не менее опасные для меня. В глубине вековечных дебрей слышался гул бури, раздавались какие-то скрипящие, таинственные звуки да зловещие, приглушенные вопли и заунывный вой.

Слава богу, со мной был запас патронов, винтовка с клевангом да припасенный карманный компас. Осталось успокоиться и благополучно разыскать своих друзей. Вот и вспомнилось напутствие в юности моего седого, доброго, с лукавинкой дедули: «Никогда и нигде не падай духом, внучек! Почеши затылок и только вперед!».

Он, будучи артиллеристом, хлебнул вдосталь лиха в сраженьях с турками-янычарами, восставшими против России поляками, притом, обхитрив караул хмельных повстанцев, сбежал из плена.

А из меня, как видно теперь, офицера не вышло, и карьера моя звонко лопнула. В дырявых карманах не бренчали радостно на завтрашний, неизвестный день золотые монеты, ибо жалование оказалось ничтожным.

Да, мой путь дезертира в чужедальней стороне, начался дюже круто. Как избежать лютой кончины и остаться в живых в этом зеленом аду, коварных горах и топях Ост-Индии? Беспокойно о том думал я, крепко держа в руках оружие, чутко и осторожно пробираясь по едва приметным звериным стежкам, прислушиваясь к каждому подозрительному шороху.

Нет, дедуня, духом я и сейчас не пал! Теплая улыбка воспоминаний тронула мое лицо.

Может и потому был стойким я, что с мальчишества колотился во мне беспокойный ум. Он настырно манил на поиски незнаемого и неизвестного, а также на прокудные проделки и выдумки с бедовыми дружками.

Матушка, перевязывая чистыми лоскутами мои кровоточащие порезы и ранки, покачивала головой и приговаривала, словно чуя сердцем будущий тревожный сыновний путь:

— Когда уже ты поумнеешь, непутевый! Ох, царица небесная, говорят же, какой характер, такая и судьба...

Она, из обедневшего рода дворян Латошинских, с усадьбой под уездным Царицыном на Волге, радовалось моей склонности к чтению познавательных книжек по географии и истории да журналов путешествий, которых хватало в кабинете отца. Сама обучала меня английскому языку. Я с желанием говорил на нем и черкал пером. «В жизни все полезное пригодится», — наставляла она меня. О, как она оказалась права.

Наши бескрайние ковыльные степи с вольными ветрами и широкие нивы, засеянные житом и пшеницей, а рядом плавные воды бегущей в даль Волги с гудящими судами, пробуждали у меня желание не только самому плавать взапуски в волнах и глубоко нырять на спор с приятелями.

Но и пуститься на быстроходных парусниках в неведомые страны, где бурлят горные реки, вымывая золотые самородки, где на горизонте бушует океанская пучина, а на берегах высятся густые поросли с крадущимися зверьми, которых преследуют ловкие папуасы. Отправиться в манившие меня с детства страны тропического мира!

Эка дерзкая и окрыленная юность! Когда ты переполнен желаниями увидеть все своими глазами, да потрогать руками чудесное многообразие мира. Тогда думалось, надо так ярко, интересно жить, чтобы в старости с приятностью вспоминать о красочном и необычном своем пути да иметь приличное состояние с набитым ассигнациями бумажником! Эх, мечты-грезы, куда вы только не заводили меня, одержимого, по белу свету!

Батя мой, бывший офицер, приняв из графинчика водочки, часто гутарил о службе своей на Кавказе, да геройстве казаков-сотоварищей, спасших его, раненого, из-под огня лихих горских джигитов. Он замечал мое усердие в гимназии, так и гордый, строптивый характер. Одобрял мое верховодство среди сверстников и тягу к военной службе. Я был широк в кости, крепок и вынослив как отец. Он же подсмеивался: «С какой охотой ты читаешь, с такой же охотой и дерешься!» Отец скончался внезапно от сердечного приступа, и не оставил нам средств для приличной жизни. Я был вынужден сам себя содержать.

Отбарабанил службу вольноопределяющимся, затем освоил горное дело. И повлекло меня к странствиям по Дальнему Востоку, Сибири, где изыскивал в ватагах старателей рудные ископаемые, а то и золотишко. Наловчился из ружья бить зверя на пропитание, отстреливаться от ватаг таежных разбойников-варнаков, охочих до чужого добра. Страдал из-за юношеской наивности, получал посему крепкие оплеухи, многое испытал на своей шкуре, зато учился преодолевать трудности. Вкалывал на горных разработках в Амурском крае, возле Владивостока.

В поисках везения и жгучих впечатлений махнул за кордон. Носился за ними в Китае, побывал в Ханькоу, Фучжоу. Едва увернулся из лап смерти в преступных притонах и трущобах Шанхая, благо не выпускал из рук револьвера, добиваясь меткости. Устроился в Кантоне при таможне, знакомил русских матросов с чудесами Китая и ухитрялся тайком проводить по воде джонки, загруженные опиумом, спиртом и контрабандным товаром. Но, «Прости, прощай, диковинный, разрисованный драконами Китай!»

И мелькали города и страны, разные народы, разные языки… Господь наделил меня даром быстро сходиться с разноликими людьми всяких наций и цвета кожи на базарах и в трактирах, в пути и на службе, понимать их житуху и усваивать разговоры.

Так в скитаниях и путешествиях по Азии, в тропиках я мало-помалу освоил китайский, неплохо говорил на голландском и быстро взял в толк простой малайский язык. Это помогало мне выжить в рискованных ситуациях, выкарабкаться в опасных переделках, уцелеть в кровавых разборках жестоких вождей и среди жутких старинных обычаев.

Скрываясь от служителей закона, очутился в тропической Ост-Индии в голландских колониальных частях. Так я, охочий до опасностей и приключений, попал в водоворот туземных трагических событий далеко от своей России и полноводной Волги.

Наказ любимого деда я запомнил крепко! И сквозь нескончаемые джунгли и ночь, под звон неотступных москитов, сверяясь по компасу, добирался-таки на последнем дыхании к назначенному ущелью у высокой, покрытой зеленью, горы. И на заре свалился без сил на камни. Но где же друзья мои?

И хотя голубые мечты, выношенные на дальних дорогах чужбины, в бессонных ночах и колониальных походах по Суматре разлетелись, как пыль на ветру, я готов был принять неожиданные удары загадочной судьбы.


Файлы: 799.jpg (137 Кб)
Статья написана 11 июня 2016 г. 19:18

Извечная мечта русских о "Добром царе" — благодетеле, невольно способствовала тому, что на Руси Великой, нет…нет, да и появлялись цари-самозванцы.

То чудесно спасшийся якобы от смерти царевич Дмитрий, а то и Пётр Третьего,

а то и сыновья царские, все — претендовали на российский престол и власть, обещая народу Блага Великие!

И народ сирый рад был обмануться… Жилось тяжко и невыносимо! Готов был поверить голодный и бездоленный — юбым заманчивым обещаниям!

Так ловкие и неглупые авантюристы, вели за собой тысячи людей, вставали во главе восстаний под именем «доброго Царя». Ввергая в кровавую пучину народ, а страну -в разруху! Страшную!

Наши волго-донские края особо богаты на Самозванцев!

Тому много причин, которые добросовестно исследуют учёные-историки… А день сегодняшний, приносит новые имена, алчных деятелей-властолюбцев!..

Конечно, главный самозванец с Дона – это Емельян Пугачев!

Но было много и других!

И имена их мало известны или совсем неизвестны. И хранятся на дальних полках истории края!

Вместе с Пугачевым они составляют яркую галерею деятелей. Жаждущих славы и власти ненасытной!

Ведь самозванцы много лет «подливали масло в огонь крестьянской войны на юге». Которая потрясала и испепеляла не только наше многострадальное Поволжье, но и всю Российскую империю!

Кто же они, не боявшиеся взять на себя эту ношу и власть порочную, имущество немалое и золото кровавое??!!!

Первым среди «Искателей Удачи» надо назвать Федора Богомолова.

В 1772 году в Дубовке формировался Московский легион Волжского Войска.

В команду ротмистра Персидского записался некий молодой человек, под именем Федора Казина.

А в действительности это был беглый Богомолов.

Скоро среди казаков пошли слухи, что, мол, Казин — никто иной, как Пётр Третьего, муж Екатерины Второй!

Как раз три роты казаков, среди которых и был Казин, зимовали недалече, на речке Иловле!

В долгие вьюжные вечера казаки сходились «погутарить».

Казин был в центре их!

Его важные слова слушали. С ним соглашались! Ему стали верить!

И всё больше убеждались, что слухи о нём — чистая правда!

ЧТО ЭТО – СКРЫВАЮЩИЙСЯ ОТ МЕСТИ ИМПЕРАТРИЦЫ,

МУЖ ЕЁ — ГОСУДАРЬ ПЁТР ТРЕТИЙ!

И КАЗИН ГОРДО ОБЪЯВИЛ СЕБЯ «СПАСШИМСЯ ИМПЕРАТОРОМ!»

Потаясь, ночами, к нему собирались недовольные хваткие казаки,волжские да донские!

И вскоре Казин возглавил мятеж!

30 марта казаки открыто взбунтовались — и арестовали офицеров!

Но пока бунтовщики раскачивались- офицеры другой роты окружили дом — и скрутили Казина и его сподвижников!

Под усиленным конвоем их доставили в Царицын.

Под караул! Вроде бы, надежной артиллерийской команды.

Казалось и всё тут!

И бесславному самозванцу — конец!

Ан нет! Не так развивались события!

ПО городу упорно поползли слухи, что в каземате насильно содержат самого Государя Петра 111-го! Среди толпы на волжском взвозе и базарах, целыми днями шныряли ушлые люди и подговаривали всех:

— Освободи-Ить ! Освободить нашего Царя Петра Третьего!

Вот так обрабатывалось тогда общественное мнение.

В этом (скажем так) пиаре, были задействованы… даже благочестивые священники.

На подготовку сей акции было затрачено три месяца.

А вот сколько денег и подношений ушло на то — история скромно умалчивает!

25 июня 1772 года, в Царицыне, вспыхнул заранее подготовленной бунт!

Толпы вооруженных горожан, круша всё, кинулись освобождать самозванца!

Тогда царицынский комендант Цыплетев с командой преданных офицеров поспешил к месту бунта…

Разъяренная толпа с дрекольями в руках уже пыталась отбить у солдат мнимого царя Петра Третьего!

Цыплетев приказал: «Огонь!» — и бросился с саблей в толпу…

В пылу схватки получил несколько сабельных ударов…

Однако остался цел, но долго не мог владеть одной рукой.

Пламя бунта было притушено…

Но астраханский губернатор Никита Бекетов, находившийся тогда в Царицыне, приказал ночью, тайно, отправить самозванца по Волге в гиблый Черный Яр.

И не зря!

Отряд казаков-сподвижников этого самозванца Казина, (а с ними властолюбец поддерживал связь из стен тюрьмы), заручился на Дону поддержкой станиц Пятиизбянской, Голубинской, Трехостровской.

И они готовы были скакать ватагами на выручку Государя!

А может за ними – и весь Дон?!

Императрица Екатерина, прознав о наглом самозванце и не расторопности местных властей была разгневана!

Губернатору Бекетову объявила выговор:

— Почему «по сию пору самозванца кнутом не высек»?!

Гонец срочно доставил на Волгу ее указ!

Вот выдержка из него:

«Самозванцу Богомолову — вырезать ноздри. И на лбу — поставить знаки. Сослать — в Сибирь — на каторжные работы».

После проведения в Царицыне,( принародно!) жестокой экзекуции над Богомоловым, он по дороге скончался.

Сильно был наказан артиллерийский полк и казаки, замешанные в бунте.

Ого, 12 тыс. шпицрутенов было дано повстанцам!

И десятки горемык не вынесли прохождения сквозь строй!

Весь царицынский гарнизон был почистую сменен — и сослан!

В Сибирь! Навечно!

А царицынскому народу грозно зачитали следующее:

«ЧТОБЫ МОЛЧАЛ! И ЗАБЫЛ О БЫВШЕМ В ЦАРИЦЫНЕ САМОЗВАНСТВЕ»!

Такие жуткие страницы истории будут , увы, повторятся и в благословенные советские времена…

... Щедрым ливнем сыпались из-под пера просвещенной императрицы сладкоречивые Указы своему народу!

А под ними, маловыполнимыми, вырастали ещё более щедро грибы-поганки, эти дерзкие самозванцы!

Уже в 1773году по Дону стали ходить будоражащие слухи о новом самозванце -Пугачеве!

Я не буду уделять ему много внимания, т. к. история столько поведала о нём, что и тайн-то, поди, не осталось.

Вспомню лишь черный для Екатерины год, когда успехи Пугачёва — росли и росли!

Взяты им, считай без боя, города по Волге – Саратов и Камышин!

Хитромудрый Пугачев, (щедро одаривая награбленными деньгами и добром, перебежчиков и сподвижников), лихо вступил в пределы Царицынского уезда!

Первая встреча его с правительственными войсками, в наших местах, была у речки Пролейки, при впадении в Волгу.

Битва Пугачевым была выиграна! И ликовали, потирая руки в крови, повстанцы!

Самозванец с почестями, без боя, вошел в купеческий посад Дубовку!

А потом почти беспрепятственно подошёл к укрепленному комендантом Цыплетевым Царицыну!

Но, увы, крепость Пугачеву взять не удалось! Впервые!

Тогда пугачёвцы отыгрались на царицынском имении губернатора Бекетова,

да немецкой колонии Сарепте — преизрядно пограбив их и страшно порушив!

И Емельян, уже пощипанный войсками, двинулся (со своим гаремом) дальше!

Оставляя за собой — испепеленную и окровавленную Русь, и уводя толпы заложников –

дворянских жен и детей!

А на пятки ему наступали войска, посланные императрицей под предводительством Михельсона! А по пятам "мужицкого царя" мчался с малым отрядом Суворов. Прискакал он в Царицын, встреченный комендантом Цыплетевым. Не задерживаясь, Суворов через Волгу прибыл в Ахтубинский шелковый городок, а затем помчался в слободу Николаевку… Но опоздал.

Михельсон нагнал затравленного самозванца в 40 верстах ниже Царицына, и разбил остатки войска Пугачева. Наголову!

Но самозванцу удалось скрыться за Волгу…

Из Царицына ежедневно конвоировались партии пугачевцев по 100-200 человек в ссылку! Многие приближенные его были здесь казнены.

А сам Пугачев закончил жизнь, как известно – на плахе.

Так трагически кончали все самозванцы!

А недобитые пугачевцы составили разбойничьи отряды.

И преступники долго терроризировали жителей Волги и Дона!

И это ВСЁ, что получили люди от многообещающего властолюбца Пугачева!

...Страшный разгром Пугачёвского восстания надолго запомнился народу!

И какие бы ливни и грозы не шумели в ту пору над Российской империей, самозванцы более не являлись…

Но все забывается, даже страшный опыт истории…

И уже в 1780 году, опять в нашем крае заговорили — о чудесном спасении

Пугачева.

О том, что ПЁТР 111 жив –то!!!

И что весть о его казни распущена ложно... Что он только ждал момента...

Да собирал силы для борьбы новой!.. Для улучшения жизни народной!

Этого нового самозваного Петра 111 звали — Максим Ханин!

Он вначале сражался под знаменами Пугачева и уцелел после разгрома восстания.

В 1778 году встретился в Самаре сотоварищем – тоже пугачевцем.

За чаркой водки они сетовали о времени нынешнем и жалковали о былом.

Вот тут–то знакомец и убедил Ханина.

— Ну до чего же ты, братан, похож на Пугачева!

И что тот может взять на себя властную роль Пугача — царя мужицкого! Царскую!

Возвратившись к себе, на Иловлю казачью, сей Ханин,стал потихоньку внушать доверенным людям, что дескать он — есть сам царь ПЕТР 111 !

А дальше, мол, — СМЕКАЙТЕ САМИ!

Эти желанные слухи быстро разнеслись по селам и станицам!

Приводя всех в смятение неимоверное!

Дошли они и до волжского губернатора! Поднялся страшный переполох!!!

Губернатор немедленно и самолично прискакал в Царицын!

Ханина враз арестовали. Подвергли пыткам, а потом отправили в Саратов.

О дальнейшей судьбе очередного самозванца предположить не сложно!..

...Нарушу хронологию рассказа о появлении самозванцев на Дону.

Хочу завершить его сразу двумя самозванцами, которыми, может быть, надо было начать разговор.

Так как их явление народу произошло в году 1732,ещё до лиходея Богомолова и прочих. Но я приберег их к финалу, так как их «самозваная» судьба отличается от прежних своей примитивной безнадёжностью.

Вот послушайте…

Беглый драгун Стародубцев поселился в станице Яменской на речуе Бузулуке,(ныне Алексеевский район Волгоградской области).

По приговору казачьего атамана был бит батогами «за леность великую и ослушание». Обиженный драгун подружился с нищим казаком Тимофеем Тружеником. Никаким Тружеником тот, конечно, не был.

Прозвище носило скорее иронический характер.

Эти два бездельника, сговорившись, решили выдать себя за обездоленных царевичей — Петра и Алексея, сыновей Петра 1-го!.

Это было время правления императрицы Анны Иоанновны.

Над чудаками сначала смеялись, а потом кое–кто, стал верить их посулам!

Но тут ушлый Труженик попал в острог. А Стародубцев, не убоясь, стал набирать по речке Бузулуку вооруженный отряд казаков. Для похода. На Москву!

Но местный станичный старшина, прознав об этом самозванце, изловил с отрядом казаков и его, да подельников…

Итак… два «брата-самозванца» Стародубцев и Труженик, обнялись, все-таки, в желанной Москве! Но в подвалах страшной Тайной канцелярии! На дыбе!

Стародубцева того казнили! В знакомой нам казачьей станице Яменской.

Такая же участь постигла и Труженика.

=====================

Гулко ступали ВЕКА…

И на российском престоле один законный Государь сменял другого. А мечта о «добром царе» продолжала жить в народе!

Не находя подтверждения в реальности.

И вновь начнёт подниматься народ за свою свободу — от унизительного рабства!

Но вожаки уже не будут выдавать себя за Царей!

Они будут убивать самодержцев БОМБАМИ! Террором!

Но это, как говорится, уже другая история – и ДРУГИЕ ТАЙНЫ!


Файлы: Казнь Пугачева....jpg (22 Кб)
Статья написана 7 июня 2016 г. 19:44

О покрытом седым времене форпосте Царицыне на Волге написано не так много.

Каждый имеет представление о нем, но насколько эти знания достоверны?

В глубинах архивов хранятся его увлекательные тайны, а судьбы земляков ждут часа, чтобы выйти из туманного небытия.

Итак, бурный век Екатерины Великой.

Южная, взрывоопасная окраина империи. 1755 год. Военизированный Царицын и славный комендант его Иван Цыплетев.

Стоя на высоком волжском берегу, обдуваемый жгучими ветрами, он вспоминал, как на выпускном балу в Санкт-Петербурге в сухопутном шляхетском кадетском корпусе шутили:

«Пропал ты! Едешь служить в самую Тмутаракань. Смотри, чтобы степные волки не слопали,тебя, ЦЫПЛЕТЕВ!»

Поручик Иван Цыплетев в Царицын прибыл для службы в артиллерии.

За пять лет службы в гарнизоне, в самом-то Царицыне он живет недолго. Его сразу посылают в экспедицию для описания коварной, завоеванной территории по рекам Тереку и Куме. В документе задание: «где какие казенные сады, шелковые заводы и протчее разводить можно».

А потом опять не его артиллерийское дело, коему обучался.

А надобно «снять планы тутовых садов в Ахтубинской пойме, а впоследствии найти мастеров с семьями, поселить их в намеченных местах и организовать производство шелка» на Волге.

Кажется, зачем поручать сие сугубо военному человеку?

Дело в том, что становление шелководства в империи шло по личному распоряжению Екатерины Второй и под ее неусыпным присмотром. Для исполнения нужны были люди высокой дисциплины и деловой хватки.

Молодой поручик Цыплетев все поручения в том выполняет блестяще!

Довольная Екатерина Вторая возводит его в чин полковника и назначает комендантом крепости Царицын.

Первые годы комендантства его прошли в тяжелой борьбе с разбоями, грабежами да со смутой.

Тут как раз в посаде Дубовке, где жили волжские казаки, объявился некий царь Петр III. Он собирал под рваные знамена недовольных и буйных казачков.

Это был беглый крепостной графа Воронцова Иван Богомолов. Доставил этот тезка полковнику Цыплетеву немало хлопот.

Вот о чем повествуют хроники:

«Иван Богомолов схвачен казаками, закован в кандалы и доставлен в Царицын. Ловкий и изворотливый, он сумел убедить стражу в том, что он действительно царь Петр 111. Молва об этом охватила бедноту и толпа с кольями и дубинками явилась в острог, чтобы освободить самозванца».

В городе вспыхнул бунт недовольства, который был прекращен личным вмешательством коменданта Цыплетева.

Он был боевым офицером. Поэтому в скоротечной схватке со смутьянами оттеснил вооруженную и буйствующую толпу, хотя сам получил несколько сабельных ударов… Но бунтовщики были рассеяны, а особо злостные брошены в смрадную темницу.

Дерзкого самозванца-царя заключили под стражу и по распоряжению губернатора Никиты Бекетова вывезли подальше в Черный Яр.

По указанию того же Бекетова в Царицыне был заменен весь ненадежный гарнизон, что Цыплетев и сделал. В городе водворилось вроде как спокойствие.

В источниках так описываются последующие события:

«После замены солдат в гарнизоне авантюрист Иван Богомолов был доставлен в Царицын и предан суду. На главной площади крепости его нещадно били кнутом, вырвали ему ноздри, выжгли на лбу каленым железом В.О.Р.».

Отправку в Сибирь самозванец ожидал в подвале, прикованной цепью к стене. Это была его последняя ночь на Волге. По дороге в Сибирь незадачливый «император» умер.

А что же наш Цыплетев?

Вслед за подавлением бунта он залечивает раны и перелом искалеченной руки, которой долго не мог владеть.

Как комендант он отдает себе отчет, что это еще не победа, что шибко волнуется на Дону и Волге окаянная вольница, что степные пожарища и сражения еще впереди.

И как опытный воин он готовится к ним…

На горизонте пламенело зарево Великой крестьянской войны или кровавожадного бунта Емельки Пугача…

ОБОРОНА ЦАРИЦЫНА

Цыплетев принимает энергичные меры к ремонту и достройке ветхих крепостных валов и сооружений в Царицыне. К работе им привлечены местные жители, солдаты гарнизона. А также беженцы, кои нашли за стенами крепости защиту: дворяне, купцы, чиновники… и еще 900 пленных турок.

Комендант не только укрепляет крепость, но и требует у высших властей дать ему вооруженные воинские силы.

И он получает их: «отряды донских казаков и 100 казаков московского легиона из 2-ой действующей армии корпуса генерала Багратиона».

Комендант спешит сам и подгоняет людей … Ибо надвигается неминучая беда.

Новый мужицкий царь «ампиратор» Емельян Пугачев, пройдя кровавым смерчем по губерниям и уездам, уже предерзостно стоял на подступах к Царицыну.

На Волге его, как победителя, встречали часто без единого выстрела.

Но еще в октябре 1773 года Государственная военная коллегия наистрожайше предписывает Цыплетеву:

«Собрать все наличные силы гарнизона и выставить заслон на Волге, чтобы в случае приближения Пугачева встретить оного вооружено. Как его самого, так и злодейскую с ним толпу переловить и проход за Волгу всемерно воспрепятствовать».

Предписывать – это, конечно хорошо, -почесывает затылок Цыплетев. — Но моя слабо укрепленная крепость в тяжелейшем положении.

И он, не ведая усталости, принимает отчаянные попытки для усиленияеё огневой мощи.

Посмотрите, что он делает? Приказывает:

«Перевести с царицынской сторожевой линии, из Сарепты и других форпостов в крепость Царицын все пушки и боеприпасы. Сжечь незащищенный крепостными стенами форштадт, дабы его постройки не достались супостату и не служили оному прикрытием».

Опытный Цыплетев понимал, какая жуткая опасность грозит городу!

Ведь к этому времени пали ниц перед войсками Пугача по Волге Саратов, Камышин, Дубовка, в которых скопища казаков и жителей перешли к удачливому самозванцу.

Из донесения Цыплетева императрице Екатерине Второй:

«Город уныл и в опасности. Я ободряю царицынских жителей и войска. Обнадеживая Вашей милостью, если они геройски отстоят город. Жду к себе Багратиона и другие силы».

Он делает все возможное, чтобы в самой крепости вдруг не вспыхнул бунт и не свел все его усилия на нет.

Если враг у тебя в доме, что ему противопоставишь? И он сообразил. Накануне сражения с войсками Пугачева Цыплетев получил сообщение о прекращении русско–турецкой войны и заключении мира.

Он сразу же приказал оповестить в церкви весь народ об этом радостном событии, чтобы поднять дух людей перед нападением Пугачевцев.

Наступил решающий день.

Вместе с комендантом Цыплетевым подготовил город к сопротивлению повстанцам бывший комендант Саратова Бошняк Иван Константинович.

Иван Бошняк в восемнадцать лет поступил на военную службу. Отличился в сражениях в Турции, Пруссии, Швеции, Польше. Дослужился до полковника.

В 1771 году был поставлен комендантом Саратова.

При наступлении войск Пугачева на Саратов в 1774 году организовал оборону. Однако горожане после атаки повстанцев присягнули на верность «царю мужицкому» Пугачеву.

Пушкин в труде «История Пугачева» пишет:

"Бошняк остался с шестьюдесятью человеками офицеров и солдат. Храбрый Бошняк с этой горстью людей выступил из крепости и целые шесть часов сряду шел — пробиваясь сквозь бесчисленные толпы разбойников. Ночь прекратила сражение. Бошняк достиг берегов Волги. Казну и канцелярские дела отправил рекою в Астрахань, а сам 11 августа благополучно прибыл в Царицын ».

При нападении Пугачева 21 августа 1774 года на Царицын, артиллерия Бошняка разбила и потопила ядрами и картечью на Волге суда пугачевцев, атаковавших город.

Комендант Цыплетев так описывает баталию.

«В Царицыне формировался строй в более 6000 человек; поставил в батареи и с Богом началась в крепости пушечная пальба из 12 орудий… с злодейских батарей от 2 до 4 часов пополудни сыпались в крепость и город ядра, гранаты и бомбы, они даже перелетали через крепость в Волгу… А наши артиллеристы пушками выстрелы — ни то, что многие батарею с него сбиты, не дали ему выгодного места ни одного».

Добавим, что Бошняк, будучи в Царицыне, спас дочерей бывшего коменданта Саратова Т. Юнгера.

Младые девицы Юнгер, за отказ подчиниться прихотям Пугачева, были отправлены им в наложницы под караулом на судне по Волге до Царицына.

Но пленницы сумели скрыться на берегу.

Узнав про то, Бошняк отыскал и приютил сирот в Царицыне, получив на то добро Цыплетева, а после опекал их в Саратове.

За храбрость против бунтовщиков Екатерина Вторая пожаловала его деревнями и крестьянами.

Скончался И.Бошняк 6 января 1791 года в Саратове в почете и известности.

«В летах преклонных, уважаемый саратовцами и щедро награжденный за верность к престолу. Погребен торжественно: перед гробом ехал эскадрон казаков с знаменем; за ним духовая музыка играла унылые марши. Сцена была трогательная. Все плакали о нем. Слезы народа есть лучшая похвала. На гробе его нет памятника; зато он воздвигнут в сердцах жителей Саратова».

История сохранила письма поручика Г.Р. Державина (будущего поэта и генерал-прокурора российского) к коменданту И. Бошняку при защите Саратова от пугачевцев.

Честолюбивый Державин обвинил Бошняка чуть ли не в измене при захвате Пугачевым Саратова.

Екатерина Вторая, разбирая этот спор, нашла Бошняка невиновным.

Итак, военачальник Пугачев Царицын, единственную крепость в своих кровопролитных сражениях, взять не сумел.

ДОМ У МОСКОВСКИХ ВОРОТ

Все заслуги мужественного Цыплетева были высоко оценены. Императрица произвела его в бригадиры и пожаловала землю недалеко от города в верховье реки Царицы. Хотя он и не стремился к великим благам и почестям.

А в Царицыне у Московских ворот был его дом, в котором он жил с супругой Луизой Ивановной и детьми. Были еще дома и пашни.

Грамотные супруги много времени уделяли распространению нового в земледелии, виноградарстве и бахчеводстве. Да так, что Царицынские арбузы поставляли к императорскому столу.

Приучали они своих крестьян к рачительному хозяйствованию. Это было важно на земле, где прошли пожары крестьянских войн. Цыплетев понимал, что истинному хозяину не до мятежей и очень много таковым помогал.

Царицынские жители денно и нощно нуждались в защите, так как после пугачевщины край терзали многочисленные разбойничьи банды, против которых комендант двинул несколько боевых отрядов. Но их не хватало.

Цыплетева беспокоило, что даже расположенная под боком немецкая колония Сарепта и та не знала покоя. Её грабили то налетавшие из степей калмыки, то разбойники нападали на её стада, похищали женщин, врывались в саму колонию.

Об этих бедствиях его извещает форштегер Сарепты Даниэль Фок. Жалобы его, писанные на ломаном русском языке, были наполнены криком о помощи супротив бесчинств и грабежей.

Цыплетев, пододвинув поближе свечу, читал очередное письмо Фока, коряво писанное от 16 сентября 1774 года.

«Разбой у нас нет ещё перестал. Вчера иные злодеи пришли в хутери и хотели баранов взять, сначали хотели нас принудить и много нас испужали. Ещё вчера калмыки пришли в наш табун и отогнали нам скотини. Сего числа также казаки украли».

Далее Фок сообщает, что сарептяне живут в своей малой деревне без караула, ворота в колонии сломаны, почему просит Цыплетева дать солдат на четверо ворот и казаков, чтобы во время опасности охранять поселенцев Сарепты.

Разбойники, недобитые озлобленные пугачевцы, порою одолевали.

Нередко за ними следовали обозы с награбленным добром, снедью и выпивкой, в селах они приказывали встречать их на коленях и подносить деньги, распоясавшись, устраивали пьяные оргии.

Из царицынского архива, как «Дело о разбойническом атамане Гавриле Букове и держателях его казаке Малышеве и монахе Льве», видно, что этот атаман Буков зиму 1775 года скрывался в урочищах на речке Медведице, но был пойман и содержался в Новохоперской крепости.

Цыплетову докладывали, что в январе 1776 года тот бежал, сволочь! За ним снарядил погоню…

Грабители из банды Филиппова есаул Хохлов и Сучков, долго бесчинствовали по донским и волжским просторам и рекам. Однако были словлены, хотя уходили от сыска то верхами на бешенных скакунах, то на вертких лодках в плавнях и камышах.

По доставлению злодеев в Царицын «над ними наряжен был суд».

Боже, а сколько хлопот доставило нападение ватаги разбойников на губернатора Якоби под Сарептой близ Царицына! Пока тоже не словили тех бандюг из банды Рыжего!..

Жизнь в Царицыне налаживалась, хотя по временам свирепствовал голод. И конечно, Ивану Цыплетеву пришлось организовывать помощь недоедающим, особенно бедноте.

Его жена Луиза Ивановна давала дельные советы и активно сама участвовала.

Годы комендантства были тяжелыми, но и значительными в жизни Ивана Цыплетева. Поэтому не случайно ему доверяют важный пост заместителя Саратовского наместника.

Я опущу годы его работы в тех краях, а перейду ко времени, когда он вновь появился в нашем Царицыне в своем доме у Московских ворот.

Ибо здесь на склоне лет в окружении семерых дочерей он мирно закончил свой земной путь.

Его с почестями похоронили в Царицыне 27 августа 1797 года. Это кладбище находилось тогда в центре форпоста.

Сейчас это район площади Павших борцов Волгограда с неугасающим Вечным огнем.

Когда мы в дни праздников возлагаем цветы к монументу Павшим борцам, мы не знаем того, что посещаем могилы своих забытых знаменитых предков. О которых мы так мало ведаем.

Одна фраза об Иване Цыплетеве из дореволюционного издания по истории Царицына:

«Заслуги этого человека не оценены по достоинству: ему не только нет памятника в Царицыне, но его имя редко кто знает».

Но теперь, надеюсь, мы узнали его и не позабудем!

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011

Рецензии

Было очень интересно прочесть. Спасибо.

Андрей Симаранов 16.11.2014


Статья написана 3 июня 2016 г. 11:33

ЛИШЬ БЫ НЕ В КРЕМАТОРИЙ...

(Из моей книги "От Сталинграда до Люксембурга...")

...........................................

Перечитал написанное я и задумался…

Какие же разные судьбы были у угнанных на принудительные работы в Германский рейх остарбайтеров! Потому что все их записки, мемуары, какие мог разыскать, проштудировал не по одному разу.

И судьбы этих невольников можно разделить на две линии.

Первых, а их было громадное большинство, ожидал рабский, беспощадный труд на шахтах, военных и прочих заводах в самой клыкастой Германии. Вторые, которым просто повезло, работали в обслуживании, прислугой либо у сельских бауэров, или в таких оккупированных немцами странах как Люксембург, где сами жители «ходили» под немцами и помогали остарбатерам.

Было бы несправедливым сказать, что все немецкое население были «гады» и "падлюки", и гнусно относились к пригнанным восточным рабочим, в том числе несовершеннолетним. И это следует обозначить.

Записывая воспоминания матери в 2010 году, словно следственно-прокурорский работник, я вольно-невольно переспрашивал, уточнял ее факты, заметки… Ну очень хотелось мне получить и сохранить историческую правду того поколения и своих родителей!

Так вот, ни одного разночтения за многие дни и месяцы разговоров не допустила моя старая матушка, бывшая «остовка» Татьяна Котова. Настолько ясными и чистыми были воспоминания ее неповторимой молодости и так крепко они врезались в ее военную память!

И будучи в родной деревеньке Новокиевке, в доме родителей, мы вместе с матерью и сестрой Валей вот что вспомнили…

Была тоже угнана девчонкой в Германию знакомая нам по деревне приятная и высококультурная женщина Валентина Тихоновна. Мы разыскали ее недалече в г. Новоаннинском, она жила с дочерью Светланой, моей милой одноклассницей и подругой юности.

Добавлю, что десятилетиями в нашей стране было пренебрежительное, презрительное отношение к угнанным из СССР в Германию гражданам, в том числе детям. Большинство остарбайтеров это скрывало, и порою даже близкие люди о том не знали.

Словно эти рабы сами поехали туда по своей доброй воле, а не Родина не смогла защитить их и сдала немцам.

Такова была наша послевоенная государственная политика. Ведь проще было бросать тень на этих несчастных изгнанников, чем великим правителям признавать свои многомиллионные промахи с людьми, потери на фронтах и в тылу.

Да и не сталкиваемся ли мы с подобной политикой в нашей «перестройке», которой конца–края не видно… Когда в верхах тоже закон о борьбе с коррупцией не принимали более десяти лет, а теперь она удавкой захлестнула всю Россию… А та же Финляндия, супротив которой мы развязали в 1939 году зимнюю войну, является сегодня одной из менее коррумпированных стран мира… А Люксембург — ныне самая богатая стана в Европе...

Итак, перейдем к воспоминаниям Валентины Тихоновны, за которые я ей низко кланяюсь. Во время рассказа она часто прерывалась,и слезы текли из её глаз...

Я НЕ ЕВРЕЙКА!

В 1943 году проживала я в Ленинградской области в Луга. Жили мы с мамой, две дочери. Мне 17 лет, небольшого росточка.

...Поясняю, как автор, что немцы уже оккупировали часть Ленинградской области и вовсю хозяйничали. Поспешали вместе с местными бургомистрами четко исполнять следущее указание коменданта.

"Так как до сих пор на работу в Германию явилось очень малое количество людей, то каждый волостной бургомистр должен совместно со старостами деревень поставить еще по 15 и больше человек с каждой волости для работы в Германии.

Поставить людей поздоровее в возрасте от 15 до 50 лет".

...Сестра ушла,и я осталась с мамой дома. Заходят в форме два немца. Один подозвал меня пальцем:

— Komm mir! Иди сюда!

Я училась в 9-м классе и хорошо знала немецкий.

Они говорят и показывают:

— Weg!

В дорогу, мол, одевайся.

Мама заплакала,я тоже.

Немцы повезли меня к железной дороге. Там стоял состав товарняка. Вагоны были битком набиты такими же, как я.

Везли нас до Германии, у меня ничего не было. Мама успела дать мне булку хлеба. В пути все делились со мной едой.

Привезли в Магдебург. Поместили в лагерь, ночевали на двухъярусных нарах.

Через 2-3 дня построили всех, стали выбирать.Прошел слух, что специально отбирают евреев, "юде", для крематория. Сжигать. Я была черноволосая, глаза карие, а носик с горбинкой.

Ко мне подходит высокий офицер в форме:

— Jude? Еврейка?

Отвечаю:

— Nein! Russin! Нет! Русская!

Достаю ему метрики, свидетельство о рождении и читаю:

— Фамилия Иванова.Город Луга, ул, Московская,21.

Он толкнул меня в спину — и вытолкнул в сторону, отдельно ото всех девчат.

Я ему по-немецки кричу:

— Ich nein Jude! Я не еврейка!

Плачу.

Тут к офицеру подходит женщина и говорит по-немецки:

— Das ist meine Tochter! Это моя дочь!

Это она пришла меня выручать. Он пристально смотрит на нее — и внимательно на меня.

Она повторяет: -Das ist meine Tochter!

Офицер спрашивает ее:.

— Wie ist Name. Как ее имя?

Женщина знала мое имя, так как ночевали мы вместе и разговаривали.

Она ответила:

— Валентина.

Офицер рявкнул:

— Feraus! И швырнул меня к «матери».

Так я стала называться по ее фамилии Маринн Валя. И под фамилией своей спасительницы пробыла и прожила затем в немецком лагере все три года.

Мы ждали, мучились, куда же нас отправят. Боялись, лишь бы не в крематорий… Для сжигания…

Отсюда нас, десять девочек, увезли, и со своей «матерью» я никогда не виделась. Помню ее всю жизнь.

…Привозят нас в город. На площадке стоит казарма. Здесь же и общежитие, деревянные бараки. Тут работали немцы.

Нас приняла немка, ее звали Урсула; она не обижала и кормила нас хорошо.

Сразу сказала:

— Девчата, вы будете здесь работать. Вы будете пускать дымовую завесу, когда самолеты налетят бомбить. Будете подходить к аппарату, и поворачивать вот эту ручку…

Когда нас только привезли, Урсула повела в бараки, умываться. Там стояли бачки с водой.

В бараках, где мы жили, было чисто и аккуратно. Спали на двухэтажных нарах. Рабочую форму выдали нам чистую. Брюки, ботинки, туфельки. Пиджачки теплые. Шинели теплые. Пилотки. Уже стоял ноябрь-декабрь на дворе.

Немка Урсула была как старшая. Когда мы плакали по родным и дому, утешала нас, уговаривала. Когда мы расстались, ее больше не видели. Очень хорошо к нам относилась.

За три года, слава богу, нас не бомбили. Мы радовались. Вроде они, летчики, знали, что здесь свои, советские. Мы гоячо молились богу, чтобы нас не бомбили.

Как-то утром мы встали, говорят, что русские пришли. Мы боялись своих солдат, вдруг возьмут и отправят опять в лагерь, советский. Мы же на немцев работали.

Девчата между собой шептались, переговаривались, но не знали куда идти, куда податься. Все потихоньку разбежались…

Я пошла в нашу комендатуру. Все сказала про себя. Они взяли к себе работать секретарем, печатать документы. Жила я в воинской части.

Начальник был полковник в форме, у него была гражданская жена.

В комендатуре работала я месяца два.

Меня оставляли жить немецкие знакомые немецкие фрау Мари и фрау Роза, простые жители. Я была у них в гостях не раз. Они знали, где я работаю. Они боялись русских солдат.

Как-то подходят ко мне сотрудники комендатуры:

— Валечка, хочешь домой?

— Скоро поедешь домой!

Я заплакала. Они успокаивают:

— Не плачь, теперь вы живы остались.

Фильтрацию, спецпроверку органами для выезда на Родину, проходила в особом отделе в другом здании. Наши девчонки при фильтрации ничего особистам не скрывали и проверку все прошли. Через две недели подали вагоны. Доехали мы до Риги — и домой, на Ленинград!

В поезде познакомился со мной молодой военный офицер,а на кителе награды. Потом приехал к нам домой. Мы сыграли свадьбу. Прожили с ним всю жизнь, двух дочерей воспитали, сейчас внуки у меня... Вот так.

Добавлю, читатель, что семью эту в нашей деревне очень уважали. Муж Валентины Тихоновны преподавал в школе, учил и меня.

И никто никогда не знал, какая была судьба в плену у той юной Валентины Тихоновны…

Рядом с надгробным памятником моему отцу стоит памятник мужу Валентины Тихоновны, офицеру Александру Михайловичу. И в жизни они дружили и продолжили путь свой иной тоже вместе… Просто Защитники Отечества.

Взгляд из Германии. Город Хеннигсдорф. Остовка из Сталинграда А. Мокрова.

«На фабрике отношение гражданских немцев к русским было неплохое, (лучше, чем в лагере). Немцы нам сочувствовали, дарили какие-нибудь сувениры, давали хлеб, отрывая от себя, дарили одежду, проявляли доброжелательность.

Я помню фамилии, имя мастеров; Это – Luplow, Grau, Адольф, Krallapp, который хорошо знал русский язык и любил откровенно поговорить с русскими о жизни, о войне, о работе.

В нашем цеху была немка Марта – 27 лет. К русским относилась хорошо, дружески, всегда была добрая, веселая. Переплелись здесь судьбы русских и немцев – добро и зло, вражда и дружба… Перед освобождением нашего лагеря нас собирались расстрелять или взорвать лагерь, но не успели.

…Нас освободили, мы вернулись домой, но не было нам доверия, всю жизнь нас считали людьми второго сорта, неблагонадежными. Все уже старые, больные, многие скрывали свое пребывание в немецком лагере от детей, от мужа. У многих нет семей и детей. А мы через всю жизнь на своих плечах пронесли груз чужих ошибок».

Читатель, многие невольники рейха и вовсе не дожили до конца войны. Дети, женщины и мужчины погибали в нечеловеческих условиях. Вдумайтесь, только за два упомянутых нами года, с 1942 по 1944, умерло более ста тысяч остарбайтеров, вывезенных из СССР! За это же время было возвращено обратно домой около 150 тысяч «нетрудоспособных». Они «доходили» дома.

На их места составы мчали круглыми сутками с Востока новых и новых здоровых рабов…

А навстречу им готовился катится против фашистов через воды пролива Ла-Манша вал Второго фронта. Катился морскими, пехотными и воздушными силами огромных эскадрилий, этих летающих крепостей, с подвещенными к брюхам бомбардировщиков десятками тысяч смертоносных бомб...

С жутким воем падали они с неба на солдат, укрепления и заводы Германского рейха, на жилые дома и миллионы семей немцев, на земли оккупированного Люксембурга... Нагоняя, нагнетая страх и неся смерть виновным, а равно совсем ни в чем не виновным мирным людям.. Десяткам тысяч погибщих ни за что гражданских жизней...

На фото. Их угнали в Германию… Сверстники «остовки» Татьяны Котовой.


Страницы:  1  2 [3] 4  5  6  7  8  9 ... 14  15  16




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 12

⇑ Наверх