Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «nikolay.bichehvo» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 30  31  32  33 [34] 35  36

Статья написана 29 января 2016 г. 18:53

Давайте перенесемся в Москву 1875 года.

В роскошный особняк княжны Анны Кирилловны Годейн из знатного рода Багратионов. Знаменитому военачальнику Петру Багратиону, герою Отечественной войны, она приходилась двоюродной племянницей.

Обычно гостеприимный, полный света и музыки дом в тот горький день был полон печали и темноты.

После тяжелой болезни скончалась Анна Кирилловна, оставив дочь Лизу. Одну на белом свете...

Уже несколько дней Лиза не выходит из комнаты матери. Именно те дни и станут решающими в ее судьбе – она резко и навсегда изменит свою жизнь! И этот поворот судьбы уведет ее из роскошной столицы в далекий, заброшенный богом край, в наше Поволжье.

К необычной судьбе этой женщины я обратился потому, что считаю ее одной из первых женщин-благотворительниц, которые оставили след в степных краях наших.

Я пересмотрел немало дореволюционных материалов о благотворителях и меценатах за историю Российской империи. И поверьте, встретить среди них женское имя, тем паче монахини – большая редкость! Ну, словно найти ценный женьшень в глухих таежных дебрях.

ПРЕРВАТЬ ЧРЕДУ ПОТЕРЬ...

Семья Лизы Годейн входила в круги блистательного московского общества.

Дети, сестры Саша и Лиза, получили прекрасное образование, изъяснялись на иностранных языках, часто бывали за границей в Париже, Лондоне…

— Нужда не стучится в их особняк под Москвой, он ломится от фамильного богатства,-судачили родственники поплоше.

Мать Лизы, фрейлина императрицы, мечтала составить выгодную партию дочери Лизе.

На нее заглядывались(а больше — на роскошное приданое!) титулованные бездельники:

— Завидная невеста!

— Но ведь я еще ни в кого не влюблена, — смеялась она, любуясь бирюзовым перстеньком.

Зажиточность и знатное происхождение придавали Лизе чувство полной независимости в высшем свете, где не знали меры роскоши и необузданным страстям.

В роду Годейн гордились своими корнями — еще так живы в памяти подвиги героев 1812 года. Храбрость и талант дяди полководца Багратиона, соратника Суворова и Кутузова, вызывали желание продолжить славное имя рода!

Семья процветала, и над ней не витало ни единого мрачного облачка!

Но шли годы, и роковая судьба приготовила семейству чреду непоправимых утрат! Словно черный, беспросветный рок навис над ними!

Вначале безвременно ушел из жизни отец семьи, майор Николай Годейн. Сильно горевала Лиза — траурные марши заглушили ей музыку мира.

Второй удар! Опасная болезнь унесла в могилу старшую сестру Сашу. И былые радости сестер погрузились в глубокие сумерки небытия.

Третий удар! Измученная горем мать, Анна Кирилловна, недолго пережила их, погребли и ее.

Долгим, тяжким был путь Лизы с кладбища. Она потеряла ВСЕХ… Что осталось теперь ей, кроме жизни, которая оканчивается для всех одинаково…

Опустел ранее брызжущей весельем дворянский дом Годейн, наполнился скорбью.

Лиза молилась до зари со слезами к богу и взывала к судьбе.

Денно и нощно она чувствовала боль, боль и только боль! Она заполонила ее всю и не отпускала. А надо было вести хозяйские дела, переписку, управляться с челядью…

Но теперь Лиза была уверена, что именно ей необходимо прервать страшную чреду потерь!

В горьких раздумьях она принимает непростое решение – отдать себя служению людям, делами духовности и благотворительности.

И что же выбирает? Найти дело, в которое сможет вложить силы и душу, потратить крупные средства, оставленные семьей ей, как наследнице.

А они были огромны – справные имения и плодоносные земли, крупные капиталы в банках, серебряные и золотые изделия…

Елена появляется вдруг в духовной Оптиной пустыни у известного старца отца Амвросия.

Странно, почему стезя привела ее к нему, — задумался я?

И переворошил груды пожелтевших фолиантов.

Оказалось, что в той пустыне были Гоголь и Достоевский, Лев Толстой, многие философы и великие деятели. Они съезжались сюда с Руси за наставничеством и поддержкой в делах благотворительных.

В старинных книгах вычитал я, что отец Амвросий близко к сердцу принял душевные терзания девушки и помог ей в поисках смысла будущей жизни.

Он предлагает ей очень важное дело:

— Потребно помочь нарождающейся женской обители в Саратовской губернии, в сельской слободе Гусевка Камышинского уезда.

Так перед Лизой открылась новая, необычная полоса ее жизни.

И что же наша дворянка?

ИЗ МОСКВЫ — В ГУСЕВКУ...

Лиза принимает решение. Надо ехать!

Она проводит последнюю, прощальную ночь в своем имении в Горках, (будущих ленинских, большевистских). Молится под образами, и как бы разговаривает с родными, прося у бога и у них помощи да благословения в начале нового пути.

Со светлой зарей она отправляется в провинцию, в далекий город Камышин на Волге.

Да, трудно ей было покидать Москву! Осталась за плечами беззаботная, устроенная жизнь с прислугой, балы и дворцы, картины и мраморные лестницы, огромные хрустальные люстры и любимые книжки в золотых кожаных переплетах…

Путь из великолепных Горок в затрапезный Камышин проходил по таким местам, которые ранее ей не приходилось встречать…

Это не было путешествием в цветущий Баден-Баден… Она с тоской увидела разруху и голод, толпы нищих и оборванцев, вымирающие деревни и пьяниц, разбитые дороги – все «мерзости российской действительности» предстали пред ее изумленными глазами.

Теперь, как никогда прежде, она была уверена, что находится на правильном пути.

В Камышине ее встретили с радостью и повезли в скудную деревушку Гусевку.

Лиза с головой погрузилась в дела и нужды захудалой общины и близко к сердцу приняла их, как свои собственные.

А беды были немалые. Так, капиталы монастыря были невелики. И составляли, на 1885 год лишь 11, 5 тысяч рублей...

И на неопытную благотворительницу свалилась такая ноша, что она пришла в смятение — и вернулась в Москву. У нее не было желания обустраивать свою жизнь на задворках империи.

Дабы найти добрые советы и помощь, она вновь посетила отца Амвросия в Оптиной Пустыни.

Хотела уже уйти в монастырь, принадлежащий этой Пустыни. Там доживали свой век многие знатные женщины.

Но старец ответствовал ей:

— Служить Господу в уже устроенной обители – достойный подвиг. Но еще больший – это устроение новой общины, монастыря. И добро этого подвига не в спасении своей души, а в хлопотах о привлечении к служению господнему других чад.

Возвращайся, дочь моя, в Гусевку, где все ждут тебя, и привнеси туда свои труды добра…

А в придворных залах Москвы судачили расфуфыренные, залитые французскими духами фрейлины:

— Лизонька Годейн покинула нас и уехала… Нет, не в Париж и не Мадрид…

— В какое-то сельцо… Боже, какое скверное начало,.. а какие там запахи. Ах, и зачем ей это надо?

— Господи, помоги ей, может и опомнится…

Итак, отец Амвросий благословил Лизу послужить далекой обители между Волгой и Доном.

Когда я читаю ветхие документы, рассказывающие о работе, которую вела эта подвижница, то мне порою становится не по себе. Ведь это было под силу только крепкому и опытному хозяину! Прямо сказать, мужику!

Она продает все свои имения и особняки, земли и сады, снимает в банках со счетов капиталы, обращает их в хрустящие ассигнации, закладывает в ломбарде драгоценности немыслимой стоимости…

По приезду своему в захудалую Гусевку она оплатила кабальные задолженности женской общины. И более того, выкупила все, заложенные за долги, земельные участки.

Здесь, в худосочной общине, начала возводить на свои деньги хозяйственные постройки да жилые здания, прочные и каменные. Она организовала кирпичное производство, чтобы иметь свой строительный материал.

Приняла решение о возведении храма и пожертвовала для этого десятки тысяч рублей.

Но главное для нее, для ее души, были простые люди!

В общину могло теперь прийти много крестьянок, обездоленных жизнью, нуждающихся в помощи и крове.

И Годейн помогала бедноте близлежащих сел, не гнушалась сама выезжать к больным и престарелым. Он закупила большой запас лекарств и оказывала хворым и убогим лекарскую помощь. Фактически она организовала бесплатное медицинское обслуживание.

Она, просвещенная дворянка, радела об образовании детей малоимущих семей. Создала школу, в которой получала азы знаний сельская замызганная детвора.

Житейская благотворительность ее была таковой, что захватывала даже покупку бытовых вещей, предметов домашнего обихода.

Для нее не было мелочей, она ко всем относилась радушно.

Изысканная аристократка Годейн все свое достояние, капиталы отдала на служение мирянам! Даже мебель красного дерева, привезенную из Горок и ценную утварь, она продала. Оставила себе только небольшую, любимую с юности, библиотечку.

Сегодня трудно поверить в такое бескорыстие, но таковы исторические факты, подтвержденные документами старины.

Господи, по силам ли будет ей это испытание? — не раз думал я, листая казенные бумаги тех лет.

Те же беспристрастные факты поведали мне о шипах в ее жизни.

В первые дни пребывания в обители, к ней, гремя связками ключей, заходила настоятельница, особа самоуправная и не жаловавшая эту незваную дворянку.

Теперь же, уделяя внимание образованию сестер-монахинь, Годейн пытается привлечь к этому и настоятельницу. Но, как не странно, в сем благочестивом деле не удосуживалась ее поддержки.

Их взгляды на улучшение жизни в обители расходятся все больше и больше!

Не нравилось властной настоятельнице, что Годейн много средств отвлекает на помощь неимущим жителям дальних и ближних сел. Более того, она норовила помыкать ею. Может, золотые червонцы не давали ей покоя?..

Но настоятельнице даже за все годы не удалось сплести терновый венок для Годейн. Втайне она, нахмурившись, признавалась себе: «Эта дворянка лицом не вышла и страшна как бес, но умна как ангел».

Слух о доброте Годейн все больше струился среди сельчан. Именно к ней в сильный мороз и непролазную слякоть шел простой люд, взывая о милосердии христианском.

К тому же авторитет и знания ее были настолько велики, что Годейн часто выступала мировой посредницей между спорящими сестрами и просто селянами.

Но она не любила слушать хвалебные слова о себе, своей доброте и подвижничестве. Немедленно просила оставить такие разговоры, сердясь не на шутку. Гордыня ей была чужда, не то, что нашим толстосумым чинушам! Непорочная и самоотверженная, она ничего не просила для себя, радея едино о людях.

Благодаря этой неутомимой труженице, простой народ находил в монастырском хозяйстве постоянную работу, хорошую оплату, а тем самым крепкую жизнь семьи.


"НЕ СНЕСУ ОДЕЖДЫ МОНАШЕСКИЕ..."

Елизавета Годейн все отдала для создания и благоденствия Гусевской женской обители, но сама не решалась надеть монашеские одежды.

— Это дело великое и многотрудное, — говорила она о постриге в монашество, – ибо не смогу я выполнять всех правил. Монахини в послушаниях несут много трудов, каких мне не в силах вынести.

Настолько строго и честно оценивала она свои физические силенки, свое слабое здоровье. Ибо тяжелые недуги уже давно одолевали ее, что она и скрывала.

Но, крепкая духом, она многие годы несла свою непомерную ношу, истинно равную монашеской.

И вот в 1882 году она все-таки стала инокиней.

Годейн с заботой занималась хозяйством, была церковной чтицей, ухаживала за садом, хотя ей было очень трудно. Нередко у нее шла горлом кровь, да так, что подолгу не могли остановить.

В свободные часы в уединенной монастырской келье занималась рисованием и написанием иконок.

Любила читать. Старалась следить из захолустья за светской и духовной жизнью, выписывала из Москвы и Петербурга книги да журналы.

Скажем честно, ей хотелось иметь связь с прежней светской жизнью. Ей приятно было читать об успехах и жизни милых московских подруг, которые так и не дождались ее возвращения… Она вела с ними переписку и никогда не порывала связи. Высоко ценила дружбу. Хотя сама была уже бедна и неизлечимо больна.

Здоровье ее год от года ухудшалось. Сказалось бремя тяжких забот и ответственности, да и силенок от рождения было мало отведено.

Тяжелый недуг усиливался. Резко. Она чувствовала, как быстро угасает ее жизненная энергия. Она уже ступила на порог смерти.

Приходя в себя, радовалась, как ребенок, лучу солнца и цветку герани на окошке. Вот что вспоминала ее близкая подруга-монахиня:

— За два-три дня до смерти видела она себя в большом и прекрасном здании и по пробуждении в восхищении говорила: «Ах, как там хорошо! Сколько там народу, и как всего там много». Видение повторялось дважды.

Что виделось ей? Возможно отчий дом и не состоявшаяся семейная жизнь, супруг и детки малые вокруг? Все, что тайком скрывалось в уголках души женской… А может быть и то, что мы называем «Жизнью вечной»…

— Не плачьте, — говорила она стоявшим у изголовья, — я ведь еще живая…

Она закрыла глаза так, словно уснула. За окнами кельи свистела порывами метелица. Мужики ломами долбили промерзшую землю, готовя ей последнее пристанище. В церкви совершили отпевание и инокиню Елизавету (Годейн) погребли в склепе Гусевского монастыря. Звонили щемяще колокола. Так ведают старинные записки. Но так ли это?...

Было ли о том ее духовное завещание? И не чаяла ли она быть упокоенной на земле рода своего Багратионов, в Горках ли, или еще-где... Об этом нет пока ответа.

…Но память о ее нежной и щедрой душе и поныне живет в сердцах людей.

В селе Гусевка восстановлена женская обитель и вознес в небо купола монастырский храм. Все становится на свои места, как когда-то при жизни Елизаветы Николаевны Годейн…

Не так давно на территории этого храма обнаружено возможное место ее упокоения и проводится экспертиза на предмет достоверности личности усопшей...

Тогда и откроется истинная тайна склепа инокини Елизаветы, княжны Годейн из славного рода Багратионов... Она ли здесь погребена?

А может, она вовсе не умерла, а просто неслышно удалилась из земной юдоли с ее заботами и печалями, дабы возвратиться к нам из загадочного небытия...

Яркая жизнь этой подвижницы не сгорела свечой монастырской, ее можно сравнить со светом далекой звезды, всегда сияющей на небесах!Т


© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Файлы: 711.jpg (123 Кб)
Статья написана 29 января 2016 г. 10:29

Лишь первые лучи солнца вырвались на волжский простор и осветили верхушки деревьев острова Денежного, как приставали к нему в укромных местах лодки воровских шаек да банд.

На берегу, заросшим камышом и ивняком, оторвилы одним махом выгружали награбленное – и уходили вглубь острова! На места обжитых стоянок.

Этот остров служил базой, где атаманы «дуванили», делили награбленное, разрешали споры на ножах, и отправляли недовольных вглубь речную, на съедение сомам…

И каждый прятал свой пай — золотые и серебряные украшения, драгоценные каменья, оружие и утварь – в тайники!

Речные волки отдыхали, а потом, вооружившись кистенями и пистолями, вновь собирались на промысел! За наживой!

Трудно сказать, сколько награбленных сокровищ хранилось в том далеком 1770 году на острове Денежном у Царицына!..

Сколько банд делало его своим пристанищем долгие годы!

Ведь остров был хорошо защищаем Волгой!

И незаметно к нему никак не пробраться! Не застать врасплох лиходеев войскам царским!

А размах разбойничьей вольницы был таков, что ими стали заниматься полки регулярные. С пушками!

О, история царицынского речного пиратства хранит много жутких событий, драматических тайн и трагедий!

И кладов!.. Столь глубоко зарытых, запрятанных на островах — пристанищах и крутых берегах, столь древних, что на них успели вырасти вековые, кряжистые дубы.

А в бездонных омутах покоятся кладбища потопленных судов да кучи костей мертвецов.

Об этом острове можно было написать авантюрный роман в духе известной повести Стивенсона «Остров сокровищ».

И название у него самое подходящее – «Остров Денежный».

В основу повествования положить не легенды и предания, коих предостаточно, а уголовные дела прошлого, которые пылятся в архивах да в старинных фолиантах.

Их обнаружил я, занимаясь историей Царицынской прокуратуры по борьбе с бандитизмом…

Итак, разбойничьи «подвиги» шайки Иванова.

О зверствах этой ватаги на Волге узнал сама Екатерина Вторая…

Утомленная ночным маскарадом она выговаривала любимцу, генерал-прокурору Вяземскому и его помощнику, «мастеру кнутобойных дел» Шешковскому.

— Я напрягаюсь, переселяю на пустоши волжские колонистов-голодранцев из Европы, а свой люд разбегается, куда глаза глядят – в панскую Польшу, к султану турецкому, на Яик-речку. А особливо на Волгу, около Царицына и Камышина…

— Стекается туда сволота разная, арестанты беглые, коих партиями отправляем за смертоубийство в Сибирь… Они сплачиваются на островах. Прямо-таки пиратский Вавилон… Стыду нам.

Генерал-прокурор Вяземский заерзал, кошку с колень скидучи.

Екатерина нахмурилась, кофею глотнула…

— Ватаги те… Имеют правильную организацию. А верховодят ими хитромудрые атаманы и есаулы…

Вяземский оправдывался горячо.

— Матушка, для поимки злодеев отправляем целые отряды с пушками. В погоню снаряжаем конницу ловкую, казачью. На пути беглых соорудили заставы да караулы секретные. Да голытьба-то просачивается, как вода сквозь песок…

Екатерина — резко Шешковскому:

— Что, батюшка в твоих подвалах дыбы да клещи для злодеев поломались, а?..

Тот приоткрыл рот...

— Хватит жалиться, — оборвала Екатерина. – Вы люди государевы, вам и карты в руки. Сейчас на Волге распоясался атаман Иванов с есаулом Юдиным. Кровью живут, вороны…

— Изловить злодеев! Непременно!

Скажем, что исполнить то приказание было не так легко!

Дремучие леса и необжитые окраины по берегам Волги-Дона, кишели зверем и птицей, и манили удальцов, ищущих вольной жизни, «сытовой воды и кисельных берегов». Бежал рискованный люд от рязанских, тамбовских и прочих господ. «Тикали» с украинских краев от лютовавших панов-ляхов, староверы — от гонений, дезертиры — от службы царской, бессрочной. Татары и хохлы, русские и калмыки, поляки… кого здесь не было!

На берегах Волги широкой кипели бурные схватки и страсти со своими порядками! Эге-гей! Жизнь понизовской вольницы била кипучим ключом!

«Люди отчаянной смелости», хлебнув бражки из серебряной плошки, отправлялись бесшабашно за госпожой Удачей!

Волжские сторожевые казаки как-то изловили на воде 19 речных разбойников с награбленным, и вся команда – русские. У казаков аж челюсти отвисли, когда узрели в огромных воровских сундуках – россыпи монет золотых, да груды каменьев — самоцветов, глаза слепящих!

О Боже, сколько же тут добра… — чесались руки у казаков!

По пояснениям разбойников, это злато-серебро отбирали они у поганых «неверных людей» и купцов в ближних Каспийских водах. Про пытки и трупы выброшенных за борт мусульман они умалчивали. Некоторых живых они вылавливали из воды, но не для спасения, а чтобы снять с них роскошную одежду, да перстни-кольца… И обратно их – бултых в воду.

— Плыви, коли выплывешь... – гоготали злодеи, паля из пистолей.

Военная коллегия выдала тем казакам в награду за пойманных три процента от стоимости того добра награбленного.

…Скажу, что в архивах есть множество материалов о бандах в разных местах нашего смутного края.

...А теперь представьте, что курортный теплоход, отчаливший от Волгограда по Волге, грабили бы головорезы на скорых катерах, с криками:"Сарынь, на кичку!" Каково вам?..

Тогда другие волжские острова, да и речки Дон, Хопер, Медведица были наводнены, кишели-таки ватагами разбойников! Грабили: на суше и на воде, убивали зверски… И конца этому не было видно… Злодейством промышляли и знатные люди, ка во все времена, да и нынешние наши...

Екатерина искоса поглядывала на взволнованного генерал-прокурора Вяземского, докладывающего:

— Окромя Поволжья, разбой охватил многие губернии. В лихоимстве уличены разные губернаторы! Люди родовитые имеют барыши немалые от скупки-перепродажи награбленного! Два дворянина Ержинский и Шеншин были сами предводителями разбойников.

— Матушка! Священники наши, попрятав кресты, занимаются грабежами. Изловлены 86 душегубов и из них три священника, четыре дьячка и дьякон, поменявшие духовное благолепие на скверну.

Екатерина чертыхнулась и потребовала от генерал-прокурора:

— Выходит чиновников-плутов не удерживают от взяток мои узаконения. Переменить всех сумнительных и подозрительных начальников, без пощады!

Императрица стала получать о зверствах шайки Иванова на Волге горестные челобитные от заморских купчин, которые боялись идти под парусами по Волге в тех проклятых местах!

« Суда грабятся и сжигаются. Товары исчезают. Люди утоплены, убиты, повешены, подвергаются пыткам», — надрывались в жалобах челобитчики иноземные.

Комендант Царицына Цыплетев, изнемогая от жары и погонь за злодеями неуловимыми, наконец-то поймал несколько больших банд, и рапортовал о том облегченно-радостно в дворцовый Санкт-Петербург.

Успешным был год по поимке разбойников и в других окраинах империи.

Но Екатерина была ошарашена, узнав, что главарем одной из крупных шаек оказалась вальяжная помещица Дурова с сыновьями! Та Дурова ночными налетами держала в страхе округу, и жители трепетали перед кошмарными нападениями злодеев!

— Мерзавка, — надсаживалась Екатерина. – Вместо амуров с соседями, как приличная дама, она седлала ночью коней, и с тремя сыновьями разбойничала. Осатанела вконец, называла это — «ходить на охоту». Доохотилась, теперь зазвенит кандалами на плаху!

— А Волгу-то очистили от шайки Ивановской, — забеспокоилась Екатерина.

Генерал- прокурор, морщась, отвечал:

— Летом ворон сей водил сброд на Волгу, выпотрошил восемь судов с товарами, золото шапками делил с дружками…

— Прознали мы, что зимой Иванов с шайкой в станице Качалинской жировать будет с девками гулящими.

— Так кончайте же с ним, сколь можно гоняться!- отрезала императрица.

…И вот из крепости Царицынской на Волге поскакал потаясь в ночь по апрельской грязюке отряд, снаряженный комендантом Цыплетевым в станицу.

Ни свет, ни заря захватили врасплох лиходея Иванова с есаулом Юдиным и сотоварищами.

А народ?.. Кто — ликовал, кто — сочувствовал! А кто – и побаивался!

Ибо большая часть злодеев почему-то улизнула, осталась на воле! И продолжала заниматься своими непотребными делами!

Охо-хо! Золотишко-то воровское прилипала к чиновничьим рукам! Ведь сыскные команды нередко ловили разбойников, чтобы отнять у них себе часть награбленного – и отпустить, чтобы те нахапали еще! И так раз за разом повторялось, этакая стародавняя форма коррупции! Живая до сих пор...

Царицынский конвой, клинки обнажив, доставил ухмыляющегося в железах Иванова с дружками в Царицын.

Бросили всех в тюрьму крепкую, за решетками и засовами коваными.

Шалишь, не убежишь! Рапортовал о поимке бандюги Иванова комендант Цыплетев государыне Екатерине!

Но воровское золото всегда ослепляло государевых людей! И здесь оно сделало свое черное дело!

Бандюга Иванов, (руки по локоть в крови – и в золоте) сумел подкупить охрану! И офицеров!

И предерзко бежал из того острога со своими верными друганами! Только ветер свистел им вдогонку, да беспомощно разводили руками офицеры, опустив очи долу.

Поднялся переполох!

Екатерина была в гневе! Досталось всем на «орехи»!

Вяземский и Шешковский успокаивали ее, что на Волге захвачена шайка некого Козьмы Полякова, который грабил суда, шедшие до Астрахани. О, теперь, устрашится, притихнет буйная вольница на тех берегах!

Как бы ни так!

Весной под градом Царицыным, тревожно звонили колокола!

Караул! – вопили обыватели. — Как грибы-поганки, полезли бандюги!

И остров Денежный загулял, ожил после зимней спячки! Слава Богу, возле самого Царицына удалось перехватить и повязать шайку речных разбойников из 60 человек!

…А удачливый Иванов потом примкнул к «царю-ампиратору» Емельке Пугачеву.

Руководил в кровопролитной войне, опыт имея, отрядом головорезев-повстанцев, жег и громил дворянские усадьбы и семьи, насиловал и убивал, бился с войсками Екатерины, не даваясь живым в руки.

На этом волна волжских разбоев не остановилась. После подавления восстания того Пугача, повстанцы стали разбойниками и кровь еще обильнее заструилась по Волге.

Разбои продолжались в деяниях более дерзких, изворотливых и неуловимых шаек под руководством энергичных предводителей-авантюристов, преступных мечтателей…

…Привольно раскинулся остров Денежный под боком нашего Царицына-Волгограда.

И взирает на жизнь сегодняшнюю с опытом вековым! И не перестает, наверное, удивляться тому, как жива коррупция, лихоимство и открытый грабеж до сих пор, с тех давних, седых лет…

И будет ли этому конец?..

Как не перестает удивляться этому и автор, отдавший более четверти века этой самой борьбе на волжской земле на следственно-прокурорской работе…

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Статья написана 26 января 2016 г. 16:00

Если бы не факты, подтвержденные дотошными летописцами, признаниями самого Пугачева да записями Екатерины II, я бы посчитал эту историю о скитаниях «женок» Емельяна Пугачева досужим вымыслом.

Подняв жестокий и кровавый бунт, Петр III — он же самозванец, казак Пугачев, стал досаждать императрице Екатерине Второй.

Величая себя ее законным мужем, грозил: «Катьку, паскуду неверную, в монастыре сгною, а сам воссяду на престол!».

Сыск вскоре выявил настоящую жену злодея.

В станице Зимовейской донского края Софья Дмитриевна проживала с детками: сыном Тимофеем, десяти лет, и дочерьми Аграфеной, шести лет и сопливой трехлеткой Христинкой.

Глухо зацокали копыта коней-чертей, резво унося во мрак осенней ночи возок с семейством под конвоем крепышей-усачей.

«И куды гонять на погибель с чадами?», — причитала Софья, прижимая ребятню к себе. В подземной темнице, зловонной и крысами кишащей, учинили ей допрос тяжкий, с пристрастием. Тут и выяснилось, что не очень-то преданной женой была она Пугачеву и тем заслужила его пренебрежение.

Хорунжий Пугачев после исправной службы на Семилетней и русско-турецкой войнах оказался в колодках (вот жизнь-лихоманка!).

И,отчаянный, ударился в бега. Скитаясь и голодая, аки волк одинокий, прокрался в непогоду глухой полночью к дому своему и робко поскребся в окошко. Молил у жены, Богом даденой, едино — обогреться да куснуть хлебца. Софья впустила его в теплы сени. Был как раз Великий пост 1773 года. Но, поостыв опосля, коварно донесла о беглеце станичному начальству.

Те мигом сдернули ошалевшего Пугача ночью с печи, враз набили на него колодки, но бродяга опять убег из-под ареста. И объявился уже грозно под именем Петра III с огромным безжалостным войском.

Стала теперь домом для смутьяна Емельяна вся империя, пламенем объятая.

А для Софьи с ребятней — стылая тюрьма казанская, в коей она, по жестокой иронии судьбы, заменила теперь сбежавшего оттуда мужа.

Пугачев между тем, о семье сильно не печалясь, распаля вовсю пламя гнева войны крестьянской, и красил кровавой краской ворота преданных Екатерине II крепостей и фортеций.

Под Оренбургом подступил к Нижне-Озерской крепости, которую оборонял майор Харлов. Недавно женившийся Харлов отправил от греха подальше молоденькую жену-голубку под защиту отца, командира Татищевой крепости Елагина.

Пугачев с бою взял Нижне-Озерскую, устроил резню, и израненному Харлову откупиться от смерти деньгами не удалось. Его, полуживого, с вышибленным, висящим на щеке глазом, вздернули на перекладине вместе с другими офицерами.

В захваченной Татищевой крепости мятежники, пьянея от вина и крови, лютовали.

Пугачев между оцепеневшими от ужаса пленными приметил искушенным глазом Харлову. Кровь бросилась ему в голову. Этот непобедимый мятежник в мгновенье ока был ослеплен и побежден. Он, истреблявший беспощадно дворянскую знать с женами и детьми (всего за время «пугачевщины» их было умерщвлено 1572 человека, не щадились даже младенцы), вдруг подарил жизнь прекрасной незнакомке и ее семилетнему братцу!

Дворянка Харлова стала верной исполнительницей желаний предводителя, угодницей его привычек и страстей. Сопровождала его в вояжах в отдельном фаэтоне, с братцем.

Сподвижники-душегубы стали наседать на «царя»:

— Гони в шею искусительницу! Остудись, скаженный, уймись!

Пугачев не поддавался требованиям об изгнании Харловой.

Ибо не на шутку увлекся. Доверял ей, принимал советы, благо обладала та светлым разумом. Так Харлова превратилась из наложницы в близкого и любимого человека вождя грозной крестьянской войны.

Только одна она могла беспрепятственно входить в его кибитку в любое время суток, вызывая злобу и зависть иных: «Ишь, цаца-недотрога!».

Возник зловещий заговор командиров: «Не помыкать стерве государем нашим!».

Пушкин посчитал, что любовницу в жертву выдал на растерзание Пугачев самолично, а граф Салиас описывает расправу, случившуюся в отсутствие вождя. Советский же писатель Шишков утверждает, что Харлова якобы упорно не отдавалась Пугачеву, и казак сек ее нагайкой. Тогда строптивой завладели его командиры.

Так или иначе — среди заснеженной улицы застрелили безжалостно прелестницу Харлову вместе с братцем ее.

Тела их забросили, словно падаль, в кусты, где они долго валялись без христианского погребения. Перед смертью, истекая кровью, несчастные страдальцы подползли друг к другу и, обнявшись, умерли.

Емельян долго скорбел о роковой потере Харловой: «Без нее померк божий свет для меня». Пил горькую,буянил, мучился.

Пока на горизонте не появилась блудная жена войскового старшины Прасковья Иванаева, ярая поклонница бунтаря Пугачева. Слыла она в Яицком городке женщиной порочной и на язык брехливой. Из покоев бесстыжей казачки не вылезали полюбовники-ухажеры, когда муж нес службу. По требованию негодующего общества высекли за блуд пышнотелую потаскуху на площади в базарный день.

Прасковья, славой дурной наделенная, обиды не простила. При штурме Яицкого городка мятежниками, она, переодетая казаком, примыкает к ним и мстит за учиненные унижения.

Эта молодуха-воин становится преданной грозному Пугачеву.

Прасковью Пугачев прибрал к рукам своим, приблизил вроде адъютанта и доверил вести награбленное «царское» хозяйство.

Сладострастная Прасковья почивала на лаврах, «государь» снисходил к ее ласкам-утехам.

Но восставшим яицким казакам, бредившим о «казачьем царстве», надоел сей вертеп. Вдобавок Пугачев продолжал кручиниться о Харловой. Вот и порешили они на кругу — женить предводителя на своей землячке.

Самозванец поначалу отнекивался: мол, законная жена его императрица Екатерина II, и грех великий при живой-то жене жениться (а еще где-то пропадала Софья с детьми).

Однако невесту ему все же подыскали — наливную и румяную казачку Устинью Кузнецову из Яицкого городка.

И соблазнился, пожирая глазами молодуху, женолюбец-«государь».

После роскошной «царской» свадьбы, где столы ломились от дорогой награбленной утвари и яств, юная Устинья стала «государыней-императрицей». Молодые почивали на жарких пуховиках в наскоро возведенном «царском дворце», и почетный караул вовсю бабахал из пушек у ворот.

Завертелись кутежи-пиры обжорные с морем разливанным сивухи, плясками и бубнами... До упада!..

Ах, Устинье в объятиях «Петра III» все казалось сказочным сном!

На застольях статная «императрица Устинья Петровна» в шикарных нарядах, в кокошнике на голове, с замиранием сердца принимала почести и поклоны. В руководстве этим маскарадом важную роль играла Прасковья Иванаева, призывавшая почитать всенародно новоиспеченных супругов за истинных царя и царицу.

Но красота не есть защита от жизненных невзгод.

На самом деле Устинья равной подругой Пугачеву не была! Таковою могла стать Харлова, но ее столкнули с дороги раньше времени. Неразвитая Устинья могла быть только наложницей, и Пугачев первый это увидел. Он не приблизил новую жену к себе, как Харлову, а оставил ее за 300 верст от Оренбурга... и лишь наезжал побаловаться с жаркой семнадцатилетней девицей.

Вскоре в одном из боев мятежников разбили, а «царицу Устинью Петровну», ее мать и верную Прасковью Иванаеву заковали в железа по рукам и ногам.

В марте 1774 года их с 220 колодниками этапировали в Оренбург, в секретную экспедицию для допросов тайных с целью поимки неуловимого Пугачева.

Над Прасковьей опять засвистели-заплясали жгучие плети, и после трехмесячного заключения ее вернули в Яицк, где так хорошо помнили ее позор и кратковременное торжество.

А Пугачев тем временем взял Казань, где обнаружил вдруг в тюремных казематах свою первую жену с тремя детьми, жалкий вид которых потряс его!

Но хитроумный самозванец объяснил войску, что это, мол, женка казака с Дона Пугачева, который ему, государю Петру III, оказал однажды великую услугу.

«А для него таперича и бабу его жалею», — и велел взять их в свой лагерь. Емельян однако не мстил ей за то, что в трудный час выдала его.

Отмечая поход свой пожарами, грабежами, потоками крови, мятежник по Волге вошел в Саратов, Камышин, Дубовку...

Тщетно пытался Пугачев привлечь донских казаков и взять Царицын — единственный непокоренный им город, обороняемый комендантом Цыплетовым. Отступив и дойдя до колонии Сарепты, «царь» в своей роскошной палатке бездействовал сутки, окруженный наложницами. А Сарепту изрядно пограбил... и двинулся дальше, оглядываясь.

Возликовала Екатерина II — вновь захвачена Софья Пугачева с дочерьми!

Их опять доставляют в Казань, где томилась понуро Устинья Пугачева. В каземате сошлись теперь жены Пугачева, и с этого времени у них одна трагическая судьба и один тернистый путь.

До гробовой доски.

Пойманного «царя» Пугачева привезли в Москву златоглавую в поржавевшей клетке, аки зверя, а с ним и сына Тимофея.

В столицу свозли и «женок» — Софью с дочерьми и Устинью с матерью. После допросов Софью специально выпустили по базарам со стражей, дабы она поведала бурлящему люду о муже-самозванце и показала его жалких детей.

10 января 1776 года, в свирепый мороз (даже воробьи не чирикали), Пугачева люто казнили четвертованием на Болотной площади.

Не стало мужа, неукротимого любовника, царя великой крестьянской войны, так и не истратившего всей своей жизненной энергии. Но семье его долго пришлось нести тяжкий крест.

Измученную Устинью доставили в сияющий Петербург. Императрица, оглядев увядшую, поникшую казачку, хмыкнула:

— Да она вовсе не так красива, как прославляли!

И отпила глоток кофию...

Пугачевским женкам вынесли вердикт: «А понеже в никаких преступлениях не участвовали обе жены самозванца... и малолетние от первой жены сын и две дочери, то без наказания отдалить их, куда благоволит Правительствующий Сенат».

Упрятали всех на дикий Север, на Карельский перешеек. Заточили в Кексгольмскую крепость, приказав «не выпускать из крепости, а давать только в ней свободу для получения себе работой содержания и пропитания».

Без вины виноватые, ничем не нарушив законов империи, молодые женщины и трое детей оказались в пожизненной ссылке.

Но это еще не конец беззакония. В неволе начались над ними насилия и надругательства.

Оказывается, Екатерина Великая тайком отслеживала их судьбу.

В дневнике её за 1789 год находим жуткую запись.

«Вот уже 14 лет, как первая жена Пугачева — Софья — и трое ее детей вместе со второй женой Устиньей сидят в Кексгольмском крепостном заточении. Не слишком ли много для людей, ни в чем не повинных?

Дочери Пугачева выросли, им уже около 20 лет. Тюремные надзиратели, по слухам, учиняют над ними непристойные прелюбодейства. Да и вторая жена Пугачева еще молодая женщина, ей только 30 лет. Над ней тоже чинят насилие тюремщики. Пусть!

...Ах, какое мне дело до справедливости! Против меня восстал самозванец, этот маркиз Пугачев, грозивший меня в монастырь заточить, покушавшийся на мой престол. Так пусть же его жены умирают в тюрьме, за каменными стенами. Мне до них нет никакого дела». И все.

Вот такое правосудие просвещенной императрицы! Больше о заключенных ни слуху, ни духу — как сгинули заживо...

Император Павел I, взойдя на престол и жаждая многое переиначить, запросил о судьбе арестантов этой крепости. Так спустя 21 год появились первые официальные сведения о них:

«В Кексгольмской крепости: Софья и Устинья, женки бывшего самозванца Пугачева, две дочери-девки Аграфена и Христиана — от первой жены, да сын Тимофей. С 1775 года содержатся в замке в особливом покое. А парень на гауптвахте... Имеют свободу ходить, выпускаются, читать и писать не умеют».

Может, Павел I проявит милость к жертвам нелюбимой им Екатерины II и освободит их? Но велик еще страх перед женами царя крестьянского. И резолюция императора убийственна: «Всем оставаться в нынешнем их положении».

А положение то было ужасное. Архивы сохранили только одно дело — об изнасиловании дочери Пугачева Аграфены комендантом крепости Гофманом.

Злодей, пользуясь неограниченной властью, заманил с помощью сообщников цветущую казачку в квартиру плац-майора и, невзирая на ее мольбу, изнасиловал. Аграфена руки на себя чуть не наложила, но потом с болью стала вынашивать плод от ненавистного коменданта. Соучастники преступления подговаривали ее: «Как родится дитя — ты его задуши аль утопи». Но грех детоубийства она на душу не взяла.

Перепуганный насмерть Гофман угрозами принудил Аграфену объявить отцом новорожденного ребенка... одного из солдат стражи.

Через месяц Гофмана перевели служить в другое место. Аграфена заявила дерзко новому коменданту: «Я стала жертвой изнасилования». Следственное дело подтвердило ее показания и правоту. Так и было доложено Павлу I...

Аграфена через два месяца, рыдая, похоронила младенца и прожила в заключении 60 лет.

…Текли годы. В 1811 году путешественник Ф.Вигель встретил в крепости из семьи Пугачева престарелых сына и двух дочерей. Жертвы эти пережили Екатерину II и Павла I.

«Женки» Софья и Устинья уже не упоминаются, видимо, их не стало на белом свете. После 1825 года оставшихся в живых членов семьи Пугачева перевели из крепости в городок Кексгольм (сегодня Приозерск).

...И поныне его жители Круглую башню крепости, где содержались узники, называют Пугачевской, такое же название носит и одна из улиц города.

Над могилами узников шумит молодая листва. Пригожие жены и дочери Пугачева прошли по земле бесследно, что тени.

И пропали бы они в забвении прошлого, если бы однажды не вошли в жизнь бунтаря Пугачева, до краев наполненную неистовыми страстями.

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Файлы: пугачёв.jpg (197 Кб)
Статья написана 26 января 2016 г. 14:49

После окончания русско-турецкой войны возвращались с победой на Дон лихие казаки!

То был суровый 1878 год. В войне с турками, за освобождение Болгарии от их ига,участвовало более пятидесяти донских полков и двадцать батарей.

Это были боевые казаки из станиц Усть-Медведицкой, Пятиизбянской, Голубинской, Чернышковской и других. Вот в отчие станицы и возвращались казачки короткой дорогой, что вела побыстрее к дому родному! Поистосковались они по близким.

Да и необычная ноша за спиной, заставляла гнать коня вперед и вперед!

Уже показались сверкающие на солнце купола церкви! А теперь и курень виден! Все... Встречайте, родные, героя своего, немного раненого, но живого!

Оторопела жена, увидев мужа! Но крик радости сменился недоумением: снимал с коня казак не подарки дорогие, трофеи роскошные в бою добытые, а… двух маленьких, напуганных сопливых малышей. Одеты как-то чудно и смотрят волчатами.

Так появлялись в наших станицах болгарские дети–сироты.

Буквально подобранные сердобольными казаками прямо на дорогах, пожарищах, в руинах. Среди порубленных, окровавленных тел отцов и матерей, которые закрыли детей своими телами от острых ятаганов беспощадных турецких янычар.

Много болгарских детей-сирот привезли казаки на вольный Дон. Одних усыновили сами, других определили в Новочеркасское военно-фельдщерское училище и иные учебные заведения.

Вот, в станице Малодельской, в семье казака Ефима Егорова 36-го Донского полка, появился четвертый сын Степан Стоянов, а попросту Степка.

А на другой улице казак Захаров усыновил Ангела Антонова. «Имя-то у него какое — ангел, а вырастет из него настоящий чёртушка-казак!». Так шутил приемный отец да и станичники тоже.

Сотник 10-й батареи Озерский привез в Новочеркасск сразу несколько мальчишек–болгар: Христофора Карпова, Дмитрия Закрело, Ивана Недемнева, Стояна Пиширич и определил учениками в военно–фельдшерскую школу.

Архивные документы хранят много сведений о доброте, великодушии этих суровых донцов к обездоленным детям войны. Я имею в виду простых русских воинов, которые везли сиротушек на родину, домой, в семьи свои.

Конечно, в матушке–России благотворительные учреждения давали приют сотням болгарских детей. Их учили и растили. Они получали блестящее образование. Дамское отделение при Московском славянском комитете разместило за свой счет в институтах, монастырях, пансионах и у частных лиц множество болгарских девчаток.

Посмотрите, где только не взращивали и не привечали болгарских юношей!

Их можно было встретить в гимназиях Одесской и Николаевской, в Херсонской учительской семинарии, среди юнкеров Одесского пехотного училища, а то и священников Киевской духовной академии, Даже в стенах Московского, Петербургского и Новороссийского университетов!

Они становились видными деятелями, как в Российской державе, так и в крае отчем, в Болгарии.

... Но все это будет потом. А сейчас в вишневых станицах за деревянным столом, среди кучи чумазых казачат, росли болгарские сироты.

Они уже называли приемных родителей отцом и матерью. Вместе со всей пацанвой росли на привольном Дону, Хопре, Бузулуке. Кувыркались на душистом сене, плавали наперегонки, скакали на полудиких конях, впитывали новые обычаи. Постигали непростую военную казачью науку.

Иногда трудно было определить в этих загорелых до черна сорванцах, где же тут приемыш-то?

Лишь изредка, в азарте скачки или рубке лозы нет-нет, да и вырвется из груди его какой–нибудь возглас по-болгарски. Это находила выход кровь предков, их родная кровь. Но лишь на мгновенье, на миг. А потом вновь брал силу казачьий клич, подхваченный на майдане свистом шашек по лозе.

Прерву рассказ о сынах болгарских, ставших сынами Дона. Чтобы поведать необычную историю, случившуюся в одном из полков. В те же годы войны.

Историю о малой дочери полка, турчанке — на русской земле!

Всем известны зверства турецких башибузуков по отношению к мирным болгарам, да и вообще врагам. Когда я изучал суровые документы тех лет, меня просто пробирала дрожь.

А жестокость янычар рождала ответное чувство у болгар – это месть! И была она временами не менее ужасной. Даже к турецким старикам и детям.

Но среди русской армии жестокость с двух сторон рождала лишь страстное желание быстрее покончить с этой бойней. В русских полках неукоснительно соблюдался рескрипт князя Потемкина: к пленным турецким женщинам, старикам и детям относиться гуманно. Да он и не был нужен – этот приказ. Русские и не могли поступить иначе.

В то время о русских солдатах писали так: «Храбрые воины, готовые отдать жизни свои за Царя, Веру и Отечество, они были еще милосердными. И относились к поверженным врагам с христианской любовью».

Итак, 12 января 1878 года после изматывающего, но победного боя под Карагачем наш гренадерский полк двигался к новому рубежу. Мела колючая поземка.

Солдаты серой лентой тянулись по дороге, штыки нависли над ними стальной щетиной. Но одному из бойцов, Михаилу Саенко, не спалось. Болела рана. Да страшные картины безжалостной бойни турецких семей, которые шли обозами за своей отступающей армией, не давали уснуть. Глаза невольно так и косили на обочину, где открывались одна за другой кошмарные картины смерти.

Вдруг он увидел еще не потухший костер. И полузамерзшего ребенка рядом с умирающей, занесенной снегом матерью. Господи, не дай несчастному погибнуть!

Михаил выхватил хрупкое тельце из груды мертвых тел. Завернул, укутал в шинель. И вот он снова в строю с Богом посланной ношей. Так началась эта история, длившаяся много лет.

На привале дитя напоили молоком, смастерили колыбельку в аптечной двуколке. А вскоре весь полк с изумлением узнал о спасенной девочке — турчанке.

«Айше!», так назвала себя малышка. Офицерское собрание постановило едино: оставить сиротку у себя, в приют не отдавать, а воспитывать за свой счет.

Вы представляете себе! Кругом гремят смертоносные бои. А полк в короткие минуты затишья разрабатывает правила ее воспитания. Были назначены опекуны девочки. Определены суммы, которые каждый офицер и солдат должны отчислять в общую кассу. Даже с карточных выигрышей. Так всеобщая любимица, турчанка Айше, общепризнанно стала дочерью полка.

Прознав об этом, турки-мусульмане не раз пытались ыкрасть малое дитяти, но его отбивали у похитителей. Облаченная в военный мундирчик Айше прошла с полком путь до конца компании, а потом…

А потом полк-опекун, оберегая ее, направил милую воспитанницу в Варшаву, (входящую в состав России). Учиться за счет полка!

Все заботились о ней, как о родной дочери! Оценки успехов ее вывешивались на всеобщее обозрение. Письма о ней читались всеми и зачитывались до дыр.

Но вот полк перевели в Варшаву.

Когда он появился на стоянке, отведенной ему, то все громко закричали «Ура!». Что же за радость-то такая, что за рай ожидал их? Рай не рай, а радовались они так маленькой девочке с огромным букетом цветов, которая бежала навстречу к ним, посыпая их путь цветами полевыми!

Подхватили девочку сильные руки, передавая ее по цепочке. Жесткие солдатские усы щекотали ее руки и щеки, а лица были такие родные и любимые. Глядя на них, улыбались молоденькие полячки-паненки.

После радостной встречи опекуны устроили своей дочке настоящий праздник, а потом взволнованно размышляли, как же быть дальше? Ведь срок ее обучения в частном пансионе заканчивался. И Маша, так назвали девочку после крещения, нуждалась в достойном образовании. Деньги полк собрал, но…

Подарок судьбы последовал в виде особы императора Александра, который, будучи в Варшаве, удивленно взирал в гостиной полка на чудесный портрет девочки-турчанки. Заинтригованный государь и императрица Мария Александровна приняли живое участие, и определили Машу в светский Александро-Мариинский институт.

На блестящий выпускной бал в институт к Маше приехали в парадных мундирах и орденах опекуны со своими разнаряженными женами.

И стольких родных не было ни у одной воспитанницы. Да и подарки были такие, что позавидуешь – полк постарался для своей любимицы. Подарили вскладчину ей драгоценный, усыпанный каменьями браслет.

А потом она гостила в полку, и был праздник под музыку оркестра, и все радовались до слез. Особенно Михаил Саенко, который спас девочку от верной гибели в тот памятный день 1878 года. "Мой ангел-хранитель", так тепло называла его она.

Но теперь уже никто не решался схватить эту изящную девушку с распущенными черными волосами и, передавая из рук в руки, как в детстве, щекотать усами. Растроганный генерал Паютин, командир полка, перекрестил сияющую Машу и молвил солдатам.

«Братцы! Дочь Ваша каждого облобызать просто не сможет – вон сколько вас. Пусть выкажет любовь и признательность одному из вас!».

Он вызвал вперед стоящего ближе унтер-офицера роты. Мария обняла и расцеловала гренадера, гремела музыка, полк кричал оглушительное «Ура!».

Маша почти забыла свою южную родину, обогретая такой любовью солдат. Но она вспоминала ее! Нет… нет, и проснется в ней маленькая Айше. Во сне видела она высокие минареты и кипарисы, семью свою и дворец, отца в мундире и ласковое лицо матери, склоненное над нею.

После таких снов пробуждалась она на мокрой от слез подушке и щемила тоска по туманной, далекой где-то родине. Но юные веселые друзья и девические дела отвлекали ее, и молодая жизнь бежала своим чередом.

Чтобы закончить эту необычную историю, скажу, что Маша вышла замуж за красивого корнета. Жениха принимал и давал согласие на их брак весь полк. А в день свадьбы она получила не одну сотню теплых писем и телеграмм от солдат и офицеров полка, ушедших в отставку. Получила новобрачная и роскошный подарок — золотой браслет с бриллиантами от самой императорской семьи, которая не забывала о необычной дочери российского полка.

Путешествие Марии в имение родителей ее супруга было похоже на триумфальнее шествие. В разных городах «ей делались встречи и овации, все газеты, не только русские, но и иностранные, помещали о ней статьи и ее портреты»…

Вот такая история-быль времен русско-турецкой войны.

Если Вам повезет и в руки попадет более чем столетней давности Варшавское издание «Дочь Кексгольмского гренадерского полка» военного писателя Ю. Ельца, то вы испытаете еще немало восхитительных минут, открывая красочные страницы ее молодости.

Дополню, что в годы первой Мировой войны Маша, бывшая Айше-турчанка, стала сестрой милосердия и выхаживала день и ночь раненых и искалеченных русских солдат. А свои драгоценности и украшения она принесла из дому и отдала на содержание переполненных госпиталей, и люди истово благословляли ее. Она так же поражала всех своей восточной красотой, только черные пряди ее волос тронул серебристый снег.

Однако вернемся к тем мальчишкам, которые были привезены из разрушенной Болгарии и росли на приветном Дону. Что же стало с ними?

Представьте, что сиротам-болгарам сохранили их имена и фамилии. Им не давали забыть цветущие долины и сады родной Болгарии!

Все время рассказывали о ее отважных людях и боях за свободу. Я нашел воспоминания, в которых бывшие мальчишки-сироты пишут о России, о синем Доне и гордом казачестве.

Многие из них получили светское образование, многие духовное. Некоторые, как только встали на ноги, уехали на родину, чтобы помогать ей встать на ноги после ужасного османского ига. Они трудились отменно в боготворимой Болгарии священниками и инженерами, врачами и журналистами.

Интересны судьбы болгарина офицера Джорова и других, ставших профессиональными военными в государстве российском. Как полковника Пехлеванова, командующего Приамурским военным округом, генералов Макеева, Ванкова, Стаеева… Они верно служили России, своей второй родине. А сам Джоров был начальником войсковой информационной службы в штабе округа, в волжском Царицыне он возглавлял интернациональный отряд бойцов, и отважно сражался под Махачкалой.

Я не много рассказал вам о судьбах детей войны... Обездоленные войной, они одинаково находили в России, у нас на Дону, добро и тепло, семью и верных друзей! Не забывали бы об этом их потомки.

Не потому, что это надо нам, русским. А потому, что добро необходимо помнить, чтобы оставаться человеком! Независимо от национальности и где бы ты ни жил на этой прекрасной земле!

.........................

Добавлю, что этот сюжет был показан нами по Волгоградскому ТВ, ведущим передачи являлся автор. Цикл таких ТВ передач по моим рассказам (многие помещены на сервере Проза. ру), мы показывали несколько лет. Данный очерк помещен в изданной в Волгограде книге автора "Тайны старых архивов", публиковался в журналах и газетах.

Спасибо всем за внимание.

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011


Файлы: ПОРТРЕТ АЙШЕ.jpg (215 Кб)
Статья написана 25 января 2016 г. 10:44

Через тернии и нужду — к звездам!

Шел 1906-й год… Недавно выпущенная книга П.И. Попова «В Америке», написанная по его личным наблюдениям в течение 23 -летней жизни в Америке и изданная в Петербурге, открывала российскому читателю неведомый во многом мир Соединенных Штатов.

Петр Попов – человек необычной судьбы. Родился он 1 января 1847 года в семье простого казака-дьякона в станице Скуришенской. Учился в Усть-Медведицком духовном училище. Закончил Воронежскую духовную семинарию. Но по стопам отца не пошел и поступил в Медико-Хирургическую Академию в Петербурге.

Превратности судьбы его начались с участия в подпольном кружке «Народная расправа» видного революционера С.Нечаева, считавшего, что для достижения цели все средства хороши, даже порочные.

По уголовному делу, возбужденному по факту убийства нечаевцами своего сотоварища, Петр Попов 13 февраля 1870 года был арестован в числе многих подозреваемых. Два года находился он в стылых казематах Петропавловской крепости под следствием, которое контролировал лично Александр 11. Дело о ярых революционерах взбудоражило всю Россию и Европу. Сам Нечаев скрылся за границу, впоследствии был осужден и скончался в Секретном доме Алексеевского равелина.

В 1871 году Петербургская судебная палата назначила нечаевцам строгое наказание, но Петр Попов, был оправдан, в ряду других, за недостаточностью обвинительных улик. Он с трудом верил в свое невероятное освобождение.

Однако он был лишен права получения высшего образования в империи. Больше к коварной революционной деятельности Попов не обращался.

Материалы нашумевшей на всю империю нечаевской истории послужили писателю Ф.М. Достоевскому основой для романа об одержимых правдоискателях -«Бесы».

Скажем, что казака Петра Попова данный удар судьбы не выбил из седла.

Он рискнул выехать в 1872 году без разрешения в Америку, к тому же не зная иностранного языка и не имея запаса денег. Упрямый донец сумел поступить на медицинский университет Нью-Йоркского университета. На учебу зарабатывал, где только мог. После нескольких лет усердных занятий Попов получает в 1875 году желанный диплом доктора медицины.

Вместе с женой он выезжает в дикие дебри Флориды, где врачует белых и индейцев, невзирая на угрозы расистов. Из глуши Флоридских лесов семью Поповых выжила жесткая тропическая лихорадка.

В флоридских местах волжанин-переселенец П.А.Тверской сумел возвести город Петербург-Флоридский, стал его мэром. Тверской писал в русские газеты о жизни передовой Америки. Объездил, как и Попов, многие штаты. Он создал яркую и содержательную книгу об Америке. И возможно, пути этих энтузиастов-эмигрантов не раз пересекались.

Петр Иванович Попов тоже проявляет в Штатах литературные способности. Еще студентом университета он пишет из Нью-Йорка в русские журналы и газеты статьи о культуре, быте, традициях американцев и переселенцев.

Как видно, публицист Попов был реалистом. Он повествовал о преимуществе республиканской системы, американских писателях, порицал ущемление прав негритянского населения и преследование независимой прессы. Только в популярном российском «Новом Времени» его очерки под псевдонимом «Казак» помещались в течение 20 лет!

Он сотрудничает также в солидных американских газетах и журналах, рассказывает «янки» о народном быте, обычаях, видных писателях и поэтах России. «Попов считался в Америке видным, почти единственным в то время авторитетным писателем по вопросам русской жизни и литературы», подчеркивали его современники.

В 1880 году Петр Иванович получает разрешение на возвращение в Россию.

Высокоэрудированный Попов, бывший узник Петропавловской цитадели, был приглашен в Нью-Йорк на ответственную службу в генеральное консульство. Трудился в нем в должности ученого секретаря в течение пятнадцати лет.

Петр Иванович переходит затем в развивающуюся сферу страхования и успешно осваивает этот бизнес.

В 1895 году возвращается в Россию как представитель огромного американского страхового общества «Эквитебль». Он принимает дела этого общества «в собственное владение в качестве директора и главноуполномоченного для России и Финляндии» и добивается крупных финансовых успехов.

Петр Попов не порывал связи с донским краем, состоял в Петербургском обществе взаимопомощи Донских казаков в качестве казначея, выступал в городе на Неве с лекциями перед земляками.

Он продолжает корпеть на литературной ниве, сотрудничает в «Вестнике казачьих войск» и в «Энциклопедии семейного воспитания».

При проживании в Америке ему был выслан русский заграничный паспорт, но, обзаведшись семьей, Петр Иванович, с разрешения русского правительства, стал американским гражданином. Имел свой дом в Бруклине.

Предреволюционное биографическое издание «Донцы 19 века», дает ему такую характеристику: «Попов может служить нагляднейшим примером того, что русский человек обладает всеми теми качествами, которые высоко ценятся в Америке, и которые без всяких влияний, выдвигают людей в ряды крупных общественных деятелей – неутомимая энергия, честность, обширные знания и постоянный личный труд».

Возникала ли у богатого предпринимателя Попова мысль возвратиться на житие в родной отчий край при советской власти? На это попытаемся ответить секретным распоряжением в 1929 г. прокурорам Сталинградского округа, (там находился отчий край П.Попова).

«Отпор обнаглевшему кулачеству нужно сделать решительно. В ближайшие дни в округе необходимо провести показательные процессы о кулацком терроре «убийства, поджоги». Предлагается Вам немедленно в 3-х дневный срок закончить этого рода дела и выслать все следственные дела в окрпрокуратуру спешно ночью…

Промедление в исполнении настоящей директивы будет преследоваться нами в уголовном и партийном порядке».

Здесь же требовалось рассматривать в ближайшие дни по одном делу о кулацком терроре, и наличие твердых доказательств, обеспечивающих применение ВЫСШЕЙ МЕРЫ наказания.

Итак, пути возврата американского бизнесмену Попову в казачий край были заказаны навечно и грозили страшной бедой…

После смерти Петра Ивановича Попова в Америке в Советской России в 1932 году был издан сборник «Нечаев и нечаевцы». В нем рассказывалось о малоизвестном участии Петра Попова в конспиративном сообществе «Народная расправа», о проведении над ним и 86 обвиняемыми первого в России открытого судебного разбирательства по политическому процессу против самодержавия.

Так «американец с Медведицы» Попов вошел в сложную историю освободительного движения в России и в историю русско-американских культурных связей.


Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ УВИЖУ...

Случилось так, что приезжая из Америки, и находясь в российских пределах, Петр Иванович, уже украшенный сединой, сумел разыскать в сибирской глуши следы своей мальчишеской любви.

О чем давно мечтал и жаждал узнать хоть малую весточку о той девчонке, которая одарила его светом и поцелуями чистоты.

Она происходила из интеллигентной сельской семьи и проживала в заволжских просторах на Волге-широкой, в которой души не чаяла. Закончив очередной класс обучения, приезжала жарким летом в его край погостить к родичам и сестренкам.

Подростки в неимоверный зной бегали охлануться в прохладных волнах. Собирались мальчишки-девчонки стайками, и с визгом и весельем плавали и брызгались… Вот там, на зеленом берегу, и приглянулась ему эта девочка с роскошной черной косой и пронзительно голубыми глазами, в которых отражалась то синева воды, то глубина бездонного неба… И были робкие прогулки по вечерним стежкам-дорожкам, нечаянные касания ладоней и стеснительная улыбка на лицах.

Она, загорелая, в ситцевом платьице, уезжала. Помахав ему рукой на прощанье и подарив коричневую заколочку от косы на память этих встреч. И летели их теплые письмеца, словно голуби, друг к другу. Однако родители ее не одобряли увлечения этим мальчишкой. Он не отличался примерным поведением, слыл сорванцом, как и его дружки, от которых трещали фруктовые сады. Хотя проявлял огромный интерес к книге, с которой редко расставался, и к познанию мира. Отец и мать ее, бывая здесь, вдосталь наслышались о нем, строптивом, от словоохотливых кумушек.

Пролетали метельные зимы, наступало чарующее лето. Они взрослели… Она с нетерпением и волнением ехала в гости повидать его, ибо впереди маячил отъезд ее на учебу в крупный город. Он не мог дождаться встречи с ней, после годовой разлуки! Считал месяцы и дни!

Разве в горячие 17 лет будешь сыт писаниной с просьбами не забывать и все время ждать! Разве может сухая бумага писем заменить пыл юных свиданий и манящих прикосновений!

О, это были бесподобно трепетные встречи молодых сердец лунными августовскими ночами! Они укрывались в тени тополей, забредали на пустой берег, чтобы уйти от недоброжелательных глаз и уберечь свои первые чувства от ухмылок и насмешек! О, эти несмелые, робкие поцелуи и неумелые, такие необычно-теплые объятия!

Но у судьбы для нас всегда приготовлены капризы… Родителям её не по душе были продолжающиеся годами встречи с пареньком, не имеющим образования, и, как говорится, ни кола, ни двора. Что мог в будущем предложить доченьке этот хлопец, растущий смалу среди визга свиней и ржанья лошадей, которых выпасал в летнюю пору, дабы принести в дом копейку.

Матушка её, служащая почты и папа, начальник большого хлебоприемного пункта, внушали дочери едино, сначала выучись — получи специальность. Ну а мальчики,.. их столько в жизни будет! Вон и сейчас какие орлы на тебя поглядывают, не то, что твой худосочный «женишок».

Она же, в душе с ними не согласная, не могла противиться всесильной воле родительской. А отец, нахмурившись, однажды заявил ей прямо: советую переписку с этим другом прекратить… Она же, переживая, продолжала ему писать, но уже не обещала встреч, отговариваясь, что настоящее чувство надо проверять временем… и прочее. Он же недоумевал, зачем проверять, если они есть, наши настоящие чувства!?

И вспоминал её прощальный, неистовый поцелуй! Когда она, уезжая домой, торопилась на железнодорожную станцию, но вдруг забежала к нему на работу, вымолвила горькие слова разлуки и пошла к двери. Но внезапно развернулась, и подбежала к нему. Обняла и раскрыла губы для прощального поцелуя, который запечатлела страстно на его губах. Какой горячий был этот девичий поцелуй! Это был их последний поцелуй в жизни! Он пылал на его губах всю жизнь, и он не мог забыть его никогда!

Будучи уже седой, писал он ей, «а прощальный твой поцелуй пылает до сих пор на моих губах — и его не отнимет никто!». Она отвечала: «Ой, как здорово!»

И продолжала:

«Я так отчётливо-остро вспомнила, как я, уезжая, забежала попрощаться ещё раз с тобой. И с такой грустью-тоской на лице вернулась на улицу, что молодая женатая пара родственников, которые отвозили меня к поезду, так мило заулыбалась... Так всё ясно вспомнилось, будто это было совсем недавно».

Уже на исходе жизни в их теплой, доверительной переписке, звенящей как обнаженная исповедь, она многое поведала ему. Писала, что, на её взгляд, семейная жизнь сложилась хорошо, и ей грех жаловаться.

Во время учебы в городе отбоя от вздыхателей сердца не было. Однако ее взял в жены односельчанин (о чем так радели их матери, получивший высшее образование инженера. Красивый, стройный и крепкий, словно тополь! А перед замужеством она работала в школе учителем, именно в той, в которой Петр когда-то учился! Там и жила у родственников.

Потом муж увез её в сибирские дали за лучшей долей, достиг службой офицерского звания в колонии-поселении для заключенных преступников. Была за ним, словно за каменной стеной. В казенном уютном домике, сияя красотой и счастьем, она преподнесла преуспевающему мужу двух детей. У них уже свои семьи, и у нее есть милые внуки. Супруг был настолько заботлив, что завел для семьи и детишек корову, которую сам доил и управлял, несмотря на ехидные усмешки. Очистив одежду от навоза, начисто помывшись и поодеколонившись, облачался в офицерский мундир и отправлялся на службу.

Она созналась Петру в переписке, что даже в замужестве, ах, вспоминала о нем и их пылких свиданиях! Писала с грустинкой: «Я очень ждала тебя… И замуж я вышла в 24 года, поздновато, скажем».

Когда они возобновили переписку спустя сорок с лишним лет после разлуки, и, будучи еще малопонятными друг-другу, то с душевной болью коснулись причины разлуки. Эта рана настолько не зажила в них, что он на миг прекратил писать ей, дабы дать успокоение своим переживаниям. А она… она, уже в преклонных годах женщина, писала ему:

«За окном льет проливной дождь, по стеклу струится вода,.. плачу и я, что не смогли уберечь своих чувств, что ты обиделся на меня…»

И горячо добавляла: «Первая любовь жива будет всю жизнь!»

Так начался их тайный, новый, в переписке, эпистолярный роман, самый решительный в жизни этой украшенной золотом осени женщины! Ах,как тепло все вспоминать и по-девичьи переживать,глубоко и зрело понимать и вновь сердечно чувствовать, как в молодости! Это и все другое доставляло ей неистребимое любование и желание горячо и насыщенно жить и любить!

...Ранее она с внуками прилежно наезжала к родителям в село на Волгу-красавицу, а они к ним в таежную Сибирь, и все радовались благополучию и процветанию.

И вдруг внезапно взорвался этот мир тишины, спокойствия и благополучия!

Словно безжалостный рок навис над их семьями-родами! За что? За какие такие провинности?... А ведь ничего не предвещало беды.

Совсем не старым, покинул земную юдоль обожаемый ею, больной отец. Скончался внезапно, находясь в сельской больничке. И жену, только что вышедшую от вроде поправлявшегося мужа, ошеломил на улице фельдшер вестью, что супруг ее умер. Мгновенно.

Она, дочь, поспешила из далекой Сибири на похороны. Но тут природа словно взбунтовалась против нее! Скверная погода задерживала транспорт, пришлось много простаивать. Судно на Волге, на котором она добиралась, тоже запоздало — сильный туман вынудил прекратить движение. Судно постоянно гудело, чтобы не столкнуться с другими.

После она добавляла: «Так мы простояли 6 часов, я вся издёргалась. А когда туман рассеялся, я была в шоке — мы стояли напротив нашего села, только на другом берегу. Вот так мне не повезло. Похоронили папу (больше ждать было нельзя, жарко очень было), а потом меня встретили на пристани. Приезжали родственники, а меня не было. Вот такая плачевная история».

Ее младший брат, проживал с матушкой, горем удрученной, и бережно выхаживал ее, вызывая удивление и одобрение односельчан. Но... сам не выдержал, сломался, пристрастившись к чарке... Молодым, в расцвете сил, трагически скончался.

Матушка в доме осталась одна-одинешенька. Будучи в летах, тяжко переживала потери-разлуки, заболела – и её ударил инсульт. Почти парализованную, привезла бережно дочь с жаркой Волги к себе, в стылую Сибирь.

А тут мать и бабушка мужа из их села крепко занедужили, и их пришлось тоже взять к себе. Еще удар! Повлияла ли резкая смена климата, (в мае здесь валил снег), либо сказался преклонный возраст, а может в роду были какие-то отклонения… Как знать. Но мать мужа, заболев, лишилась враз памяти и сознания. Сошла с ума.

Вот она и ухаживала день-ночь (какие там сиделки!) за тремя тяжелобольными, прикованными к постели, женщинами. И одновременно учительствовала усердно в школе. « Крутилась как могла. Только любовь к этим женщинам да помощь мужа помогли вынести это», писала она Петру.

Глядя на ее фото той поры, присланное из Сибири, Петру становилось тяжко — миловидная ранее женщина выглядела изможденной и поникшей раньше времени! Только крепкая сила духа чувствовалась в ней! Лишь светились на лице пронзительно-голубые глаза с темными кругами да блестели в ушах сережки.

Ревел северный ветер, стуча зелеными ветками в окно, напоминая ей садик у родительского дома. Домик, в котором ее всегда ждала милая мама! Она очень жалела о родителях, что не подумала с мужем о житие-бытие с ними в волжских краях, хотя могли бы… И что на веки-вечные, оказались матушка и отец разъединены тысячами верст и не похоронены вместе, как прожили. Боже, прости меня, грешную!..

И дальше он с горечью узнал в переписке, что на этом испытания её не закончились! То ли эта тяжелая ситуация отяготила умственные силы её мужа, вместе с напряженной службой, то ли что-то наследственное сказалось, но это сильно отразилось на его здоровье. Он начал вдруг слепнуть. И только лучшее хирурги спасли ей мужа! Ибо обнаружили и удалили у него опухоль головного мозга. Сколько бессонных ночей и страданий пришлось вынести ей, выхаживая его!

Глядя на нее, внезапно похудевшую и постаревшую, дети всерьез начали беспокоиться о ее здоровье. Тогда она взяла себя в руки — и выдюжила! И муж не сломался под ударами суровой судьбы! Все облегченно вздохнули.

Однако муж после операции стал полуслепым и видел только силуэты, а вблизи крупные буквы. Страстный книгочей, живя в окружении увлекательных томов писателей, вкушать их не мог. Ранее увлеченный баянист, теперь не мог слушать музыку, которую жена так любила. И она не рухнула на колени от всех бед!

Бушевала метель, в углах дома застыл иней, а она, притулившись к мужу, и прикрывшись накидкой, читала день за днем ему вслух классиков, и они обсуждали запавшее в душу.

А ей надо было вести уроки в школе, которой она истово и преданно отдала 40 лет. О ней писали бойкие репортеры в местной печати, ее весьма уважало и награждало уездное начальство... Ах, провинциальная слава, чем ты хуже губернской!

Петр восхищался! Он понимал, что заслуга ее была в человеколюбии, педагогическом таланте и каждодневном труде, с каким она старалась взрастить и вывести на дорогу поколения своих воспитанников. И ученики, и их родители обожали её и платили такой же неоглядной любовью! А она успевала растить в той глуши у дома яркие цветы, и лелеять троих хлопотливых внуков…

Господи, злоключения не оставили её! Супругу предстояла еще одна непростая операция — и они мужественно перенесли и её! Однако пришлось расстаться с медоносной пасекой, ибо даже на прогулки муж выходил с овчаркой, как с поводырем, либо с поддерживающим его близким другом…

Соседи и знакомые печалились:

— Надо же, на глазах статный красавец-офицер преобразился в мужчину с потухшим взглядом, утратив выправку и осанку.

Жалели её, не потерявшую с годами красоты и обаяния:

— В семье один здоровый, а другой больной.

Но она, хотя была очень впечатлительной, никогда не предавалась отчаянию, воодушевляла мужа:

— С более тяжкими хворями люди живут. Дай-то бог, чтобы хуже не стало! Утешала его, букеты роз на стол выставляя:

— Полюбили мы друг друга студентами, прожили ладно и состарились вместе!

И звонко смеялась:

— А где и были шипы, то какие розы без них!

Неся гордо перед всеми тронутую серебром изящную головку, никогда не позволяла ни ему, ни себе падать духом!

Осень жизни наступала незаметно, неуклонно… По глухим ночам, когда во дворе свирепствовала вьюга и доносился волчий вой, она, глядя на уснувшего, без времени постаревшего супруга,тихо плакала… Смахнув слезинку, дописывала письмо Петру:

«Вот смотрю на мужа и вспоминаю его молодым, а он мне дорог и сейчас, с его морщинками, изменениями. И постарели в заботах, труде, — как и должно быть. А мое здоровье?- конечно, не то, что было, что об этом говорить. Главное, — жизнь продолжается, мы любимы. А вообще я не люблю зацикливаться на болячках. Каждому отведено своё время и срок, я в это верю».

Гасила керосиновую лампу. И под завывание северного ветра виделись ей в чудесном сне летние волжские закаты, веяло полынью, и она, совсем юная, веселая, спешащая на волнительное свидание…

А утром, наскоро попив горячего чая, под впечатлением строчила Петру следующее послание:

«…Насчёт молодости-юности: здесь всё — и наши встречи. Помню, как я шла, и был сильный дождь, мы встретились на дороге и долго разговаривали почти под проливным дождём, он нам не мешал... Пришла домой — насквозь мокрая. Юность! А потом мы, радостные, встретились вечером... Помню, как я в очередной раз приехала в гости и очень ждала вечер, пришла к молодежи, ты увидел меня, мы так обрадовались и пошли гулять вдвоем… Наши прогулки возле пруда, всё это так свежо в памяти».

Она, сохранившая невероятную свежесть чувств и ясный ум, просила в письмах из Сибири напомнить о их свиданиях.

И он, едва сдерживая радость и грусть от нахлынувших воспоминаний, поспешал писать ей. Боялся, что вдруг не хватит теплых слов или не успеет высказаться ей о той первой любви. Писал горячо, словно в юности, ласково к себе прижимая:

— Помнишь, те августовские жаркие ночи… Сверкало за околицей молниями небо, пахло свежескошенной травой… А мы в той темной ночи стояли вдвоем…Я целовал тебя нежно, прикасаясь слегка к лицу, глазам, носику, щекам, ушкам... Целовал твою шейку... Как пахнут твои волосы, помню, и слабый запах духов...

Прижимаю тебя ближе, слышу тук-тук сердечко, мое еще сильнее колотится... Обцеловываю твое лицо жадно и торопливо... Ты с закрытыми глазами, покорная и доверчивая девчонка в моих руках... Это покоряет страшно. Я обвиваю руками тебя всю! За спинку гибкую и талию, целую страстно в губы, такие теплые, мягкие и податливые... Просто от всего кружится голова...

Одни, одни... только в руках твоя девчонка, ее молодое и такое близкое тело, ... дыхание сбивается. Целую и целую в губы, которые тоже торопливо и жадно отвечают на мои поцелуи… И видели нас лишь улыбчивые звезды, тучи и волны…»

Она, вспомнив это, в ответном письме, смеясь, начеркала: «А я сейчас тоже целую тебя, но только… в щечку, не в обиду твоей жене».

И мне, автору, вспомнились подобающие тому стихи.

Последний раз побуду в твоей власти.

Ты тоже загорелся, я же вижу.

Веди меня в горячем ритме страсти,

Держи меня, прижми как можно ближе.

В нас бьется общий пульс, а может танго звуки,

Тела слились знакомые друг с другом.

И смело гладят спину твои руки.

И по привычке губы ищут губы.

Глаза в глаза, ладонь лежит в ладони.

Экстаз, агония и мы уже на грани.

Еще минута — ты потом свободен,

Еще минута — и тебя уже не станет.

Дыханье жжет чувствительную кожу,

И музыка заводит, ускоряясь.

Я вся дрожу, и, кажется, ты тоже.

И мы смеемся, еще ближе прижимаясь.

Одежда липнет и давно промокла.

Желание — раздеться и отдаться.

Еще чуть-чуть и... музыка замолкла...

Ну что ж, любимый, нам пора прощаться.....

Поразительно Петру было, что она в душе продолжала жить их 17-и летней любовью, огонек которой бережно хранила в морозной Сибири! Более сорока лет!

Взволнованно писала Петру, сияя глазами: «Наши объятия и поцелуи не забыты, а столько лет и зим прошло…». И жизнерадостно заключала: «Прошлое ценю, и настоящее прекрасно!.. Мы с тобой вечная память и теплое эхо друг-друга!».

И бежали-торопились вдоль хладного Сибирского тракта к ней его телеграммы! Одна за другой! Когда на уроках в школе она получала известие о них, то улыбалась. От него!.. А на переменах с возжеланием перечитывала их! За окнами потрескивали от мороза ели и кедры. А ей становилось жарко от пыла этих посланий, и она сбрасывала с плеч пушистую шаль. Она помнила его горячие руки!.. Порою его послания были такими краткими: «Здравствуй! Просто соскучился по тебе!» В ответ летело с улыбкой: «Так приятно это читать!» И пусть между ними были берега разлуки и такой дальней жизни, их объединяли мосты из нежных слов!

Узнав историю ее необычной жизни, Петр изумился ее огромной выдержке и доброте! Притом она не утратила жажду к активной жизни и познанию прекрасного. Теперь, при возобновленной переписке и их теплых откровениях, они признались, что не раз приходили друг к другу в радужных снах.

— Воистину, пути Господни неисповедимы,- крестилась она.

А однажды им, уже серебристо-седым, в одну и ту же ночь привиделось во снах их полные страсти и нежности, горячие, безумные объятия, сплетения обнаженных тел. И что они пылко отдавались друг другу, ослепительно и пронзительно, до глубины распахнутых тел и душ, до каждой клеточки. То было неземное юное блаженство, обжигающее, пронизывающее их до сладостной боли соединенных тел, слившихся в долгожданной телесной встрече. Когда они написали об этом друг-другу, то были просто поражены удивительным, невероятным -таки совпадением!

— Наверное, так было угодно Господу, чтобы спустя десятки лет разлуки наши тела и души соединились через тысячи верст... Значит, опять нас любовь за собой позвала…

Так, на закате жизни судьба преподнесла им, словно в подарок за выдержанные достойно испытания и мытарства, свежесть первой любви и радость обновленного и умудренного общения. Пусть только в переписке! Они никогда-никогда в своей жизни больше не встретились!

А еще в письмах они вспомнили о размолвке, которая, возможно, и развела их навсегда. Просто ее родители поверили грязным наговорам, что он был женат, и строго сказали дочери, что нечего ехать летом в гости, дабы не встретиться с таким юным «ухажером». И ей надо побольше готовиться к дальнейшей учебе и экзаменам!

Даже спустя долгие годы, он с дрожью в сердце и досадой писал ей.

«А ты, единственная подруга, сверстница и надежда (я понимал, что люди завоевывают место в жизни вдвоем), после обнадеживающих писем о возможном приезде — просто не приехала.

Это для меня был удар! Жгло тогда сильно (немного и сейчас), что в вашей семье поверили злым наговорам и обвинили меня облыжно, 16-17-и летнего!!! в какой-то женитьбе. Фактически запрещали переписываться тебе со мной. Настаивали выбросить меня из головы. Без вины виноватого! Господи, пусть простят меня! Но это факты. И я оставался один, сам с собой... Залечивал свое горе всякими сельскими делами да усиленным чтением. А потом… просто заросло лебедой-травой место наших встреч и замело их осенним листопадом». Интересно, что два таковых ее письма он сохранил и копии выслал ей.

Когда Петр Иванович бывал в отчем краю, он подходил вечерами к уже ветхой хатенке, в котором она гостевала девушкой, и присаживался на берегу задумчивого пруда. В темном, тихом небе висели яркие фонари звезд, шелестели камыши и плеск волны навевал воспоминания… И казалось-мечталось ему, что подожди еще немного, и вот-вот появится, выбежит к нему она, с черными волосами и голубыми, сияющими счастьем, глазами. И, обнявшись за плечи, побредут они, целуясь, за околицу, где пахло свежескошенным сеном, стрекотали кузнечики, и колосилась рожь…

Когда он, отряхнув видения из поседевшей головы, уходил один от покрытого туманом пруда, начинало светать, занимался розовой рассвет, и пробивались золотистые лучики света. Получив от него письмо об этом, она страстно телеграфировала: «Я тоже хочу оказаться на нашем заветном берегу! Вместе!». Они, как и в юности, оставались такими эмоциональными.

Велением судьбы он оказался в поездке в степном Заволжье и заехал с биением сердца в ее родное село. Проехал по улицам, представляя, что здесь бегала она девчушкой и ходила в школу, отсюда девушкой уезжала, торопилась к нему…Выехала отсюда в Сибирь… Он зашел в здание и кабинет, в котором начальствовал ее, теперь покойный, отец. Задумался, вздыхая и многое пережитое вспоминая… Побывал на берегу Волги, где она так любила пропадать с подругами-молодежью… Ему сказали, что дом их покинут…

Он откровенно писал, что его мечтой в молодости было достичь добротного положения в обществе и, (наивный!) в этом блеске появиться пред ее родителями. Дабы те воочию могли увидеть, что почем зря они отталкивали свою дочь от него!

Она же с тоской ему ответила:

— Ах, теперь-то и ехать, показываться не к кому, их нет уже много лет …

И горько стало ему от слов ее и несбывшихся в свое время желаний и надежд. И думал он, что пути житейские зачастую неисповедимы и загадочны… Она откликалась:

«Да, ушло наше время... упустили. Так и хочется сказать, сколько дождей отшептало вслед улетевшим годам".

В тяжкие для Петра дни, когда матушка его престарелая, прикованная недугом к постели, уходила из жизни земной, то заботливая подруга юности постоянно слала ему телеграммы. Поддерживала в трудный час! В то время он поведал матери о ней, первой любви, что разыскал следы ее в Сибири, о их переписке. На что матушка, незадолго до кончины, глядя в багряный осенний сад, произнесла задумчиво:

— Тебе бы с ней всю жизнь было хорошо…

Услышав о смерти любимой им мамы, она скорбела вместе с ним и спешила написать:

«Прочитала, что ты пишешь о маме и поплакала. Я тебя очень жалею,- трудно тебе, но ты сильный. Если сможешь,- уединись и дай волю своим слезам — будет легче. Это надо пережить. Обнимаю тебя».

Размышляя над судьбой своей первой возлюбленной, Петр Иванович как-то взволновано подумал. Если бы судьба соединила их с юных лет, то их совместная жизнь вряд ли бы имела многие роковые последствия. Все могло сложиться иначе и лучше. А поручительством тому было, что он построил свою непростую судьбу намного успешнее, чем сложилась ее личная жизнь

Под шум джазовой музыки и блеск рекламы огромного Нью-Йорка он выходил ночью из дома, и, придерживая шляпу, вглядывался в пылинки созвездий. Слал ей через необъятный океан невидимый привет, и слышалось ему в ответ звонкое эхо из сибирских далей...

— Мы сейчас с тобой на разных берегах... – это у многих в жизни так. Но я все помню!

И он припоминал с улыбкой те улетевшие наивные юные годы, когда в письмах они договорились выходить в один вечерний час, и смотреть на блестевшую в небе звезду, чтобы чувствовать одновременно сердечный призыв и радость общения душ.

Так у Петра Ивановича и его сибирской подруги переплелись любовь и разлука, две странницы вечных, сближались берега их юности, становились ближе американские и российские просторы…

И видится мне, как он на закате солнца и жизни, сидя под пальмами, перебирал с грустинкой струны гитары:

— Я тебя никогда не забуду, и тебя никогда не увижу… Неужели навсегда отзвучали те звуки, которые радовали и ранили меня…

И мы сохраняем светлую память об их большой и несказанной первой любви, ведь каждого из нас она посещала, да не всякий может поведать о ней… Но помнит о том до глубоких седин, до последней минуты…

Петр Иванович, вечно юный, умудренный практик с романтической жилкой, страстно любил свою стройную жену-красавицу!

Однако о любви в 17 лет и переписке, ни он, ни его сибирская подруга, по обоюдному молчаливому согласию, не говорили своим вторым половинкам, дабы не нарушить устоявшееся в семьях благополучие.

Когда же она поведала взрослой дочери, самой близкой подруге, совсем немного о той любви и переписке, та вопросительно подняла бровь и недоумевающе поглядела на смущенную мать, гладившею по головке её доченьку, свою внучку-любимицу.

Петр и его милая супруга всю жизнь испытывали жажду неутоленной любви, так их наградил Господь. Обожали в молодости трепетно оставаться вдвоем, шептали: «Я хочу к тебе» и упивались своей близостью, то ли ранним утром, то ли, улучив минутку, днем, то ли глубокой, страстной ночью. Она была вся-вся исцелованная им. Различные подарки, духи, цветы и альбомы для жены – о них никогда не забывал Петр, в каком бы краю не находился. Она одарила его милыми детишками, их радость, смех и возня были для него лучшей наградой в мире!

Дети, получившие американское образование, всегда стремились в это родительское гнездо в пригороде Нью-Йорка, хранящее тепло очага русского духа, литературы и культуры. Задушевная музыка знаменитых композиторов и певцов, стихи лучших поэтов никогда не покидали их уютное жилище, звучали в залах и спальнях.

Располагали супруги большой библиотекой с редкостными фолиантами и раритетами, коллекциями камней и экзотических сувениров с морей и стран, где побывали, подборкой старинного оружия. В палисаднике вокруг их дома благоухали цветники и вечнозеленые кустарники, выращенные заботливыми руками жены. Вот только когда в водоем с цветущими лилиями забирались лягушки, и среди ночи вдруг начиналось их пронзительное кваканье, в доме поднимался визг женщин, веселье и прыганье детей…

Для супругов любить, понимать и помогать друг другу, вести вперед семейное судно к новым, манящим Горизонтам, преодолевать бури в океане мощного житейского бытия и бизнеса – означало полноценно и насыщенно жить, достигать и создавать!

Листая с женой старые, пожелтевшие фотографии у пылающего камина, они вспоминали непростые пройденные дороги, студенческие полуподвалы и нужду, заплеванные вокзалы и сверкающие огнями столицы, смрадные причалы и лазурь посещаемых курортов Европы, дебри Флориды и шикарные балы, вояжи в Россию… А тени своей горячей, страстной любви они оставляли в отелях на берегах морей: Средиземного — в Испании, Эгейского — на острове Крит в Греции, Балтийского — в Таллине, Черного — в Турции...

И они с улыбкой вопрошали друг-друга:

— А ты помнишь?..

Скажем честно, что легкого пути по жизни у них не было, добиваться благополучия пришлось им самим, уповая на собственные силы да Господа Бога.

Супруга его была обворожительная и деловая женщина. Обладала неиссякаемой энергией, хваткой и оптимизмом. Являлась надежной и верной спутницей, и на неё всегда можно было положиться в любой замысловатой ситуации. Хотя, как у всех, не всегда и у них царила тишь и божья благодать. Но такие труженики, каким был Петр Иванович, никогда не огорчают жен осложнениями, ибо для этого у них не бывает лишнего времени. Удивительно, что насыщенная жизнь человека, давно ушедшего в небытие, нередко переживается нами настолько впечатлительно, как и сегодняшние наши трудности и успехи.

И к нашему рассказу вспоминаю я слова литератора В. Ганичева о замечательных личностях в исторических новеллах Валентина Пикуля,

«Я отнюдь не утверждаю, что каждый факт, который приводит в своих миниатюрах писатель, полностью достоверен и исчерпывает тему, но я думаю, что читателю важно знать версию о том или ином событии, важно знать точку зрения, опираться не на один источник, и это приблизит его к истине, а, кроме того, само чтение нередко доставит наслаждение парадоксально-остроумными гипотезами автора».

Сейчас трудно, даже немыслимо перечислить то, над чем трудился, хлопотал и заботился Петр Попов. Ведь солидного труда или монографии о его жизни и деятельности пока не известно. Взглянул я в свою папку о нем — начало помечено годом 1983-м, а сейчас на дворе 2013 год. Вот и считайте, сколько лет собирал я о нем сведения, чтобы он не исчез в глубинах истории.

Заметим, что Петр Иванович никогда не искал странствий и приключений, вояжей по белу свету, они сами шли рядом с ним.

Близкие друзья, пожимая ему руку, говорили открыто:

— Со временем потомки дадут должную оценку черным делам Нечаева. Тебя же будут чтить за то, что ты не изменял своим принципам и оставался даже за рубежом, за океаном, верным сыном своего Отечества.

Жизнь и деяния Попова остаются во многом малоизвестными и загадочными, как таинственные дебри великой Америки. Русские и зарубежные мемуаристы и архивисты не баловали его своим вниманием. Зато его художественные произведения сберегли для нас правду того сложного и противоречивого века, в котором он страстно созидал, боролся и любил!

Полагаю, что «сагу» о треволнениях и успехах казака Ивана Попова, американца с р. Медведицы, следует закончить словами из дореволюционного издания.

«Попов может служить нагляднейшим примером того, что русский человек обладает всеми теми качествами, которые высоко ценятся в Америке, и которые без всяких влияний выдвигают людей в ряды крупных общественных деятелей – неутомимая энергия, честность, обширные знания и постоянный личный труд».

Он проделал непростой и интересный путь, достойный нашего восхищения, и до дна осушил чашу увлекательной жизни, НАПОЛНЕННОЙ ЛЮБОВЬЮ И БОЛЬШИМИ СВЕРШЕНИЯМИ!


© Copyright: Николай Бичехвост, 2013


Файлы: П.Попов.jpg (36 Кб)

Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 30  31  32  33 [34] 35  36




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 16

⇑ Наверх