Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Wladdimir» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 157  158  159  160 [161] 162  163  164  165 ... 193  194  195

Статья написана 8 марта 2015 г. 10:28
Размещена также в рубрике «Польская фантастика»

А теперь покажем то, что относится к области астрономии и астронавтики. В 1974 году вышла написанная Трепкой биография Циолковского – «Wizjoner Kosmosu/Пророк Космоса» (“Sląsk”). За нею последовали монография «Życie we Wszechświecie/Жизнь во Вселенной» (“Sląsk”, 1976) и еще одна монография (а скорее сборник эссе) «Biokosmos/Биокосмос» (“KAW”, в 2 кн., 1985).

В одном из интервью («Astronautyka», № 2, 1990) Анджей Трепка сказал: «В астронавтике я вижу великолепное, попросту безграничное продолжение моего восхищения природой и моей любви к ней, потому что она сулит нам открытие новых миров, и в особенности открытие внеземной жизни. Это относится главным образом к межзвездным путешествиям, в возможности которых я ни на секунду не сомневаюсь. Не имея возможности лично участвовать в таких вот открытиях, я с сердечным участием внимательно вглядываюсь в ту единственную биосферу, которую мы знаем, изо всех моих сил защищая то, что в ней можно еще спасти…»

Надеюсь, эта цитата поможет понять тот огромный интерес и то, безусловно сочувственное, отношение, с которым были написаны Трепкой книги по биологии и, в частности, зоологии. Ниже я только перечислю эти замечательные произведения.

Это -- «Zwierzęta wychodza z mórz/Животные исходят из морей» (“Sląsk”, 1977), [/u]«Benedykt Dybowski/Бенедикт Дыбовский»[/u] (“Sląsk”, 1979) – биография известного польского ученого-зоолога и натуралиста, «Fenomeny przyrody/Феномены природы» (“Sląsk”, 1980), «Król tasmańskich stepów/Король тасманийских степей» (“Sląsk”, 1982), «Cierpienia przyrody/Муки природы» (“Wyd. Lubelskie", 1986), «Opowieści o zwierzętach/Рассказы о животных» (“Nasza Księgarnia”, 1987), «Gawędy o zwierzętach/Беседы о животных» (“KAW”, 1988), «Przed i po dinozaurach/До динозавров и после них» (“KAW”, 1988), «Zwierzęta, zwierzęta…/Животные, животные…» (“Nasza Księgarnia”, 1989), «Co kaszalot je na obiad?/Что кашалот ест на обед?» (“Alfa”, 1991) «W krainie zwierząt/В стране животных» (“KAW”, 1991), «Dziwne, groźne, tajemnicze/Удивительные, опасные, таинственные» (“Prasa Beskidska”, 1996).

А также «O zwierzętach inaczej/О животных иначе» (“Kurpisz”, 2000), «Osobliwości świata zwierząt/Диковины мира животных» (“Kurpisz”, 2001), «Tajemnice zwierząt/Тайны животных» (“Kurpisz”, 2001), «Usprawiedliwieni zabójcy/Оправданные убийцы» (“Kurpisz”, 2001), «Pod polskim niebem/Под польским небом» (“Kurpisz”, 2002), «Prawdy i nieprawdy o zwierzętach/Правды и неправды о животных» (“Kurpisz”, 2003), «Zwierzęta polskich ziem/Животные польских земель» (“Kurpisz”, 2003).

Те, кто читал вышеприведенное интервью 1985 года, вероятно, помнят о еще одном увлечении Трепки – вопросами культуры польской речи, проблемами словоупотребления в польском языке. Явственным результатом этого увлечения явилась книга «Jednym slowem?: Slowniczek pisowni lącznej i rozdzielnej/В одно слово?: Словарик слитного и раздельного правописания» (“Beskidska Oficyna Wydawnicza”, 1997)

Вероятно, те, кто читал интервью 1985 года, помнят также и о том, что там Трепка говорил о патриотизме. И о местном -- особенно. На самом деле прошлое, воспоминания о нем, вероятно, горели, варились и переваривались внутри него многие годы, поэтому, когда это стало возможно, он уговорил старшего сына Александра, крупного частного предпринимателя, жившего в Быдгощи, предпринять необходимые шаги, чтобы взять родовое имение в аренду у государства. После долгих хлопот это предприятие увенчалось успехом в 1991 (1997?) году. С тех пор Трепка жил на два дома: в Висле и в Рыхлоцицах – в изрядно потрепанной и, разумеется, разграбленной за годы немецкой оккупации, последующего «большевистского», как это там теперь называют, правления и парцелляции помещичьей земли. Тем не менее, Трепка не терял надежды восстановить утраченное и гостеприимно встречал всех, кто навещал его в те дни.

Там же, в родовом имении, им были написаны замечательно иллюстрированные при издании «Wspominki z Rychłocic/Воспоминания о Рыхлоцицах» (Sląsk, 2002).

Вон там, наверху, в начале поста, на фотографии, снятой в этих самых Рыхлоцицах, Анджей Трепка стоит рядом с чудом сохранившимся бюстом Наполеона (императору однажды случилось переночевать в усадьбе). А ниже этих моих слов – одна из последних его фотографий, снятая там же, в Рыхлоцицах.

Да покоится пан Анджей с миром. Хороший он был человек.


Статья написана 7 марта 2015 г. 22:26
Размещена также в рубрике «Польская фантастика»

Анджей Трепка/Andrzej Nekanda-Trepka, herbu Topór V (родился 16 марта 1923 года в Варшаве – умер 29 марта 2009 года в Рыхлоцицах) – писатель-фантаст, один из пионеров («колумбов») послевоенной польской научной фантастики, журналист, популяризатор науки, сооснователь Польского астронавтического общества (1955), член Польского общества любителей астрономии.

Анджей родился в дворянской помещичьей семье, богатой, родовитой и заслуженной – один из его предков в 1331 году в ходе битвы с крестоносцами оберегал и защищал сына польского короля Владислава I Локетка. (Ну вот что меня заставляет уточнять, что "локетек" по-польски это "коротышка", а король действительно по некоторым сведениям был ростом 140 см -- я и сам не знаю. W.). Родовым поместьем семьи были Рыхлоцицы (в Лодьзском воеводстве) – одно из богатейших в Польше сельскохозяйственных имений с прекрасной усадьбой, великолепным парком и хорошо развитым хозяйством, в котором выращивали самые разнообразные овощи и фрукты, даже ананасы.

В 1939 году имение было захвачено немецкими оккупантами, Анджей вынужден был уехать из Рыхлоциц, сражался с немцами в подпольном движении сопротивления, в составе 106-й пехотной дивизии Земли Меховской, Пинчовской и Олькуской под командованием генерала Нечуй-Островского (Армия Крайова).

После войны Трепка изучал астрономию в Университете имени Николая Коперника (UMK) в г. Торуне. Уже одного года прилежной учебы ему хватило для того, чтобы критически оценить свои математические способности и решить заняться чем-то другим. Поскольку Анджей еще в годы оккупации окончил Сельскохозяйственную школу второй ступени, которой заведовал профессор Ян Росталиньский, ему удалось занять должность управляющего имением Каменец, а затем – должность управляющего имением Ксëнженицы в Нижней Силезии.

Затем он работал в должности инспектора Воеводского правления крестьянской взаимопомощи в городе Быдгощ, где вновь решил кардинально переменить профессию и в 1949 году дебютировал несколькими статьями в местной прессе, а затем стал постоянным сотрудником сразу трех быдгощских периодических изданий: «Ilustrowany Kurier Polski», «Gazeta Pomorska» и «Ziemia Pomorska».

Поскольку в первом из названных изданий еще с 1945 года работал Кшиштоф Борунь, Трепка попросту не мог не завязать с ним знакомства, которое быстро переросло в дружбу.

Оба молодых журналиста интересовались одной и той же тематикой, оба буквально бредили новейшими достижениями науки и техники, в том числе бурно развивавшейся астрономии, способными, по их мнению, дать толчок развитию астронавтики. Выход в свет романа Станислава Лема «Астронавты» (1951) придал им смелости, и в 1954 году друзья дебютировали в научной фантастике романом «Zagubiona przyszlość/Загубленное (потерянное, утраченное) будущее». Интересно отметить, что оба приятеля отказывались называть себя инициаторами сего рискованного предприятия: Борунь всегда и всем говорил, что эту вздорную идею навязал ему Трепка, а Трепка заявлял, что «во всем виноват» Борунь. Так или иначе, друзья на этом не остановились, написав еще два тома того, что теперь называется «космической трилогией»: «Proxima /Проксима» (1955) и «Kosmiczni bracia/Космические братья» (1959).

Более подробно история издания и переиздания «космической трилогии» (напомню, что она к настоящему времени насчитывает четыре издания) изложена в моем очерке о Кшиштофе Боруне. Здесь же я отмечу лишь то, что ко времени написания третьего тома жизненные пути его соавторов изрядно разошлись: Борунь переехал в Варшаву; Трепка тоже, и не один раз, сменил место жительства, осев наконец в небольшом городке Висла (он же Висла-на-Висле, или Висла-на-Малинке, или Висла-Малинка) в Нижней Силезии.

Трепка продолжал заниматься журналистикой: его научно-популярные статьи публиковали «Argumenty», «Fakty i Myśli», «Problemy», «Zdarzenia», «Przyjazń», «Skrzydlata Polska», «Perspektywy» и другие периодические издания. Забегая вперед, скажу, что в 80-х годах он наладил постоянное сотрудничество и с другой прессой, в том числе с журналами «Astronautyka», «Panorama», газетами «Trybuna Robotnicza» (Katowice), «Kroniki» (Bielsko-Biala). И еще одна деталь: Трепка хорошо знал немецкий и французский языки, бегло говорил на обоих, он прекрасно разбирался в экономической и политической ситуации страны и мира, не уставал знакомиться с достижениями науки и техники. К концу жизни Трепки счет его статьям и прочим научно-популярным текстам, посвященным в основном астрономии, астронавтике и зоологии и опубликованным в прессе и некоторых книжных (антологического типа) изданиях, перевалил за несколько тысяч.

Сложнее складывалось у него положение с книгами. Между выходом «Космических братьев» (1959) и первой из следующих книг НФ – романа (повести) «Atol Trydakny/Атолл Тридакны» (“Sląsk”, 1974) – прошло пятнадцать лет. Зато потом книги стали издаваться чуть ли не каждый год (а иногда и по нескольку книг в год).

Поначалу давайте разберемся с фантастикой. В 1957 году Трепка напечатал три НФ рассказа в журнале «Mlody Technik». После распада соавторского дуэта с Борунем Трепка написал (уже соло) роман, который книгой так никогда и не был издан: «Cienie Syryidów/Тени Сириидов» (газета «Głos Szczeciński», по принципу «продолжение следует», 1960 – 1961). А что касается книжных изданий, за «Атоллом Тридакны» -- романом с незамысловатым приключенческим сюжетом, последовал роман «Dwunastu apostołów/Двенадцать апостолов» (“Sląsk”, 1978) – изобретена машина времени: на счастье или на горе человечеству, кто это знает?

Затем вышли из печати роман «Totem leśnych ludzi/Тотем лесных людей» (“KAW”, 1980) – о злоключениях пришельца среди пигмеев в ЮАР; сборники рассказов «Kosmiczny meldunek/Космическое донесение (рапорт)» (“KAW”, 1980), «Końcówka/Концовка (окончание, финиш)» (“KAW”, 1984),«Drzewo życia/Древо жизни» (“Beskidska Oficyna Wydawnicza BTSK”, 1985).

За ними последовали романы «Rezerwat/Резервация» (“KAW”, 1985)  -- наша планета это всего лишь резервация для расы других разумных существ; «Niedzielni goście/Воскресные гости» (“Beskidska Oficyna Wydawnicza”, 1997) – некие сверхсущества кормятся нашими мыслями, «Kominfaun» (“Sląsk”, 2005); сборник «Opowiadania fantastyczne/Фантастические рассказы» (AD REM, 2008).

Отметим здесь, что Трепка, будучи одним из пионеров послевоенной фантастики, оставался верен ее тематике чуть ли не до конца жизни. В своих произведениях он использовал устоявшиеся, традиционные темы НФ (путешествия во времени, контакты с инопланетянами, чудесные изобретения), придерживаясь при этом принципов рационализма, гуманизма, веры в возможность лучшего будущего и популяризуя избранные аспекты науки и техники, размышляя над решением эстетических и философских проблем.

(Продолжение следует)


Статья написана 7 марта 2015 г. 10:57

7. В рубрике «Встреча с писателем» публикуется интервью, которое Анджей Кшепковский/Andrzej Krzepkowski взял у польского писателя НФ, соавтора К. Боруня  в написании знаменитой «космической трилогии», Анджея Трепки/Andrzej Trepka.

ОТШЕЛЬНИК  С <берега>  МАЛИНКИ/Samotnik z Malinki

Анджей Кшепковский: Восемь лет назад ты наделил меня некоторой привилегией. И я сейчас ею воспользуюсь, поскольку это позволит нам избежать официальности в разговоре. Скажи, эта вот непринужденность – это вот так ты относишься к миру и так его понимаешь?

Анджей Трепка: Насчет отношения – да. А что касается понимания – это не совсем так. Многих будничных дел, многих общественных явлений я не понимаю.

Анджей Кшепковский: Каких именно?

Анджей Трепка: Ну вот, например, я люблю ходить по учреждениям и помогать знакомым в их хлопотах. Это приносит мне удовлетворение. Однако есть люди, которые способны ходить по тем же учреждениям, чтобы вредить другим людям, и вот этого я уже совершенно не понимаю – ведь это даром потраченное время. Я знаю, что отношусь к жизни иначе, чем большинство из людей. Но понятие «иначе» – разве оно равносильно понятию «ошибочно»?

Анджей Кшепковский: Ты идеалист?

Анджей Трепка: На этот вопрос я не смогу однозначно ответить. Ну да, я материалист, если говорить о моем мировоззрении. Но если вести речь о социальных явлениях, то я выбираю программу альтруизма, подобно Дыбовскому. Я верю, что люди бесконечно хороши. Хотя… не во всех отношениях.

Анджей Кшепковский: Насколько я понимаю, ты хотел бы дружить со всеми людьми?

Анджей Трепка: Да.

Анджей Кшепковский: А люди? Все ли они отвечают тебе взаимностью в твоих чувствах?

Анджей Трепка: Люди. Ведь в них нет зла от природы. И если они иногда видят во мне врага… ну что ж, это их дело. Я смогу помочь и тому, кто мне когда-то вредил. Однако когда месть ставится во главу угла…

Анджей Кшепковский: Что ни говори – сильный мотив.

Анджей Трепка: Но не для меня. Я не умею и не люблю напоминать кому бы то ни было о том, что некогда случилось.

Анджей Кшепковский: Вот эти вот твои взгляды – они оставляют след в том, что ты пишешь?

Анджей Трепка: И очень даже заметный. Иногда это приводит к некоторым недоразумениям. Помнится, мы как-то возвращались всей делегацией из Пловдива, в разговоре зашла речь о «Двенадцати апостолах/Dwunastu apostolow» и один из коллег сказал, что общество, состоящее из сплошь хороших по определению людей – это нечто мерзопакостное. И, похоже, убежден был в этом. Но ведь мы же знаем, что вполне возможна бесконфликтная жизнь как отдельных людей, так и их совокупностей.

Анджей Кшепковский: Отголоски Утопии?

Анджей Трепка: Да.

Анджей Кшепковский: И кто же такую Утопию способен построить?

Анджей Трепка: Люди. Сами люди. Сверху это не свалится. А все это множество межлюдских столкновений и стычек складывается из событий, которых при минимальном проявлении доброй воли можно избежать. Может быть это особенность моего характера, может – чудачество, но я никогда не испытываю желания с кем-нибудь поссориться. Вот, например, меня часто удивляет твоя острая реакция на то и другое. Возможно потому, что я свой инстинкт агрессии преобразую и разряжаю накопленный потенциал в том, что пишу.

Анджей Кшепковский: Что ж, может быть ты и прав. И с каких пор ты вот так вот сам себя разряжаешь?

Анджей Трепка: Издавна. Лет этак уже тридцать шесть. Поначалу я писал сам для себя, затем, в 1951 году, родился как журналист. Это было как раз тогда, когда в газете «Sztandar Młodych» печатали роман «Астронавты»  Станислава Лема.

Анджей Кшепковский: А сейчас? Сколько сейчас книг «на твоей совести»?

Анджей Трепка: Изданных – 13. (Вообще-то 14. Тут у него ошибочка вышла. W.). В том числе 3 с Кшысем Борунем.

Анджей Кшепковский: А сколько не изданных? То есть подготовленных к изданию и, быть может, уже принятых какими-то издательствами?

Анджей Трепка: Да, несколько книг находятся в печати. Дай подумать… «Биокосмос/Biokosmos», «Резервация/Rezerwat», «Беседы о животных/Gawędy o zwierzętach» -- в KAW, «Болезни (муки, мучения) природы/Cierpienia przyrody» -- в «Wydawnictwo Lubelskie», «Рассказы о животных/Opowieści o zwierzętach» в «Nasza Księgarnia». Это последнее, что я написал. Да.

Анджей Кшепковский: А сейчас ты что-нибудь пишешь?

Анджей Трепка: Да, пишу. Political fiction.

Анджей Кшепковский: Вот тебе и раз. Мне всегда казалось, что ты предпочитаешь придерживаться «чистой» тематики. Почитаю это с большим интересом. А какое ты выбрал название?

Анджей Трепка: Еще не выбрал.

Анджей Кшепковский: О сюжете ты как-то рассказывал, но это случилось в частном разговоре. Пока что сюжет раскрывать не будем?

Анджей Трепка: Не будем. Общие слова, которые могли бы тут прозвучать, никому не нужны.

Анджей Кшепковский: Вернемся к твоим достижениям. Всего ты написал 19 книг.  (А вот тут подсчет на тот момент совершенно правильный. W.). А переиздания? Я знаю, что кое-что вроде готовится.

Анджей Трепка: Мы с Кшысем заключили с издательством «Iskry» договор на переиздание «Загубленного будущего/Zagubiona przyszlośc» и «Проксимы/Proxima».

Анджей Кшепковский: Без "Космических братьев/Kosmiczni bracia"? Насколько я знаю, читатели всегда предпочитают покупать всю трилогию

Анджей Трепка: В план поставлена вся трилогия.

Анджей Кжепковский: И которое это уже будет издание?

Анджей Трепка: Третье.

Анджей Кшепковский: Вообще-то собственно научной фантастики среди твоих книг не так уж и много?

Анджей Трепка: Да, три с Борунем, изданных в «Iskry», две в издательстве «Śląsk» и три – в KAW.

Анджей Кшепковский: Из этого можно сделать вывод, что твой мир фантастикой не ограничивается?

Анджей Трепка: Я никогда не отделял четко и выразительно фантастику от другой литературы. Проблемы любви, войны и голода, геройство и подлость и там и там трактуются подобным образом, ну разве что в одной книге лучше, в другой хуже. Ибо так уж странно на Земле сложилось, что все писатели – люди и все они оперируют человеческой этикой. И, кроме того, фактография исторических и научно-фантастических романов по своей правдивости мало в чем различается. Лишь тематические рамки разные.

Анджей Кшепковский: Не думаю, что с тобой согласились бы историки. Как-никак, удар по самолюбию, покушение на престиж. Но я думаю, что ты знаешь, о чем говоришь. Ведь ты писал кое-что и в этом жанре.

Анджей Трепка: Ну, если биографические исследования можно назвать историческими романами, то да – у меня действительно были две такие книги. О Дыбовском и Циолковском.

Анджей Кшепковский: А когда пишешь про животных, ты тоже углубляешься в историю?

Анджей Трепка: Та история, дорогой мой, имеет несколько другие измерения. Геологического скорее характера.

Анджей Кшепковский: Значит, можно говорить, что она более научна, поскольку опирается на скалы, а не на буквы.

Анджей Трепка: Согласен. Палеонтология обладает собственными положительными качествами. Допустим, тот факт, что некогда где-то жили саблезубые тигры, мало кто сможет применить для доказательства превосходства Пасхи над праздником Рождества Христова. Мертвых тигров трудно использовать в политике.

Анджей Кшепковский: А вообще кем ты себя чувствуешь отчетливее: литератором или популяризатором?

Анджей Трепка: Литератором. Поскольку не согласен с раскладыванием по полочкам. Жесткая классификация – это вздор. Да ты возьми в руки любую из книг Дитфурта/Ditfurth. Это популяризация или литература? А «Так называемое зло» Конрада Лоренца/Konrad Lorenz, а книги Вендта/Wendt и Дрëшера/Dröscher?

Анджей Кшепковский: Это точно. То, что ты мне дал почитать – как раз Дрëшера, я читал как самый увлекательный роман.

Анджей Трепка: Я не собираюсь утверждать, что пишу так, как пишут они. Я берусь за другие темы и стараюсь акцентировать несколько другие проблемы. Это влечет за собой и другие способы реализации задуманного. Но я всегда считал и сейчас считаю, что не только сюжетом определяется граница литературности. Для меня очень важно философское содержание произведения.

Анджей Кшепковский: Ну, с этой точки зрения окружающая среда тебе в этом весьма способствует. С давних пор горы функционируют в человеческом сознании как своеобразный символ философского вдохновения, настроения, рефлексии. Можно ли сказать, что с философией, содержащейся в твоих книгах, тесно связано высказываемое тобой утверждение, согласно которому в мире кроме Вислы-на-Висле ничего нет?

Анджей Трепка: Вот эта вот речка, что течет у меня перед домом – это Малинка. А в остальном все правильно. Стоит мне уехать из Вислы на пару дней, как я тут же начинаю тосковать по своим горам.

Анджей Кшепковский: Своим? А родился ты…

Анджей Трепка: В Рыхлоцицах-на-Варте. Что, вообще-то, не имеет особого значения. (В метрике у него действительно указаны Рыхлоцицы, но на самом деле все же Варшава. W.).

Анджей Кшепковский: Я слышал о двух китайцах, которые всю жизнь копили деньги лишь для того, чтобы родственники смогли похоронить их бренные тела на кладбищах их родных деревень.

Анджей Трепка: Ну, это совершенно другая ментальность. А что касается меня… Я знаю, что кроме патриотизма в его первом значении, то есть того, что должно быть чертой характера каждого честного человека, существует также нечто, что называют местным патриотизмом. При этом говорят об узах крови, сентиментализме… А я вижу в этом всего лишь след территориализма. Это еще одна черта, которую, как и многие другие хорошие обычаи, мы унаследовали от зверей. И раз уж зашла речь об обычаях, так я считаю, что обвинение людей в озверении – это скорее комплимент им.

Анджей Кшепковский: Стало быть, жизни без гор ты себе не представляешь. А жизни без писательства?

Анджей Трепка: Разумеется – тоже.

Анджей Кшепковский: Ты мне как-то показывал твой рассказ, который назывался «Молчание гор/Milczenie gór». Это была попытка соединить эти две твои великие любви? Доказательство того, что мира без гор и писательства не существует?

Анджей Трепка: Для меня не существует.

Анджей Кшепковский: В таком случае, каким мир должен, по-твоему, быть? Что ты любишь больше всего иметь перед глазами?

Анджей Трепка: Гм… Я назвал бы это, дорогой мой, весьма сублимированным влечением. Пейзаж – это почти что женщина. И без… выпуклостей в некоторых определенных местах он для меня неприемлем.

Анджей Кшепковский: Красиво сказано. Ты мог бы время от времени и в книгах позволять себе такую фривольность. И, вот кстати, нам пора вернуться к трудам нашим тяжким. Если так прикинуть по времени, выходит, что ты пишешь книгу примерно два года.

Анджей Трепка: С 1958 по 1972 год я новых книг не писал, поэтому интервал меньший. Трудно, впрочем, писать непрерывно.

Анджей Кшепковский: Это ты так шутишь. Когда бы я к тебе в Вислу не приехал, застаю тебя за пишущей машинкой. Переделываешь, переписываешь, наговариваешь на магнитофонную ленту, редактируешь, переписываешь, переделываешь… Не будем говорить о трудоемкости такого метода, но ты мне скажи – неужели выбор нужного слова это аж настолько кропотливое занятие?

Анджей Трепка: Ну, не знаю. Попросту для меня каждое слово важно. Стиль, ясное дело, важен тоже, но у меня есть еще и небольшой такой пунктик. Я стараюсь заменять иностранные слова, вторгшиеся и в обыденный наш, и в литературный язык, исконно польскими словами.

Анджей Кшепковский: Трудное занятие. И легко пересолить в этом.

Анджей Трепка: Я стараюсь не пересаливать. Знаю, что это вредно.

Анджей Кшепковский: Слова словами, но ведь не только из слов книга складывается. Это видно было уже в трилогии, а в «Двенадцати апостолах» и вовсе в глаза бросается, что ты считаешь беллетристику чем-то вроде способа изложения этики.

Анджей Трепка: Да. Я показываю там, в «Двенадцати апостолах», может быть – чуточку назойливо, каким, я считаю, мир должен быть.

Анджей Кжшпковский: Этика, значит. А что у тебя на втором месте?

Анджей Трепка: Интеллект. И лишь затем суждения и убеждения. То есть, там я ценю то же самое, что ценю в обыденной жизни. Вот сколько раз мы с тобой, споря о чем-то, не приходили к согласию?

Анджей Кшепковский: Ну-у… Кое в чем я с тобой, наверно, вообще никогда не соглашусь.

Анджей Трепка: Но сесть со мной рядом и поговорить об этом не откажешься. Вот в этом и заключается польза от взаимной толерантности.

Анджей Кшепковский: Язык, философия… А как насчет информации? Я знаю, что ты увлекаешься биологией. А чем еще ты увлекаешься?

Анджей Трепка: Астрономией, с которой я начинал. И, разумеется, астронавтикой. Я увлекся ею еще тогда, когда люди в большинстве своем вообще не верили в то, что космические полеты возможны. В начале 50-х годов популяризация астронавтики была крайне неблагодарным занятием. В редакциях на меня смотрели иногда как на безответственного маньяка.

Анджей Кшепковский: Я знаю пару человек, которые и сейчас посмеиваются над твоим тогдашним энтузиазмом. Вроде бы ты в одной из своих статей написал, что люди через пару лет полетят на Марс. Не вспомнишь, когда и где ты это написал?

Анджей Трепка: Насколько я помню, там не говорилось, что через пару лет. Я написал для журнала «Wieś/Деревня», который редактировался, разумеется, в Варшаве, а не в деревне, рецензию на лемовских «Астронавтов». Было это как раз где-то в начале 50-х годов. Может, через год после выхода «Астронавтов» из печати, может – через два. Я там обратил внимание читателей на то, что Лем датировал первое межпланетное путешествие 2006 годом, и написал, что, по моему мнению, такое путешествие состоится еще в нашем веке. И век ведь еще не кончился.

Анджей Кшепковский: Энтузиазм, пылкость… Ценные качества. Но ты ведь вроде бы не из тех, кто любой ценой навязывают людям свои мнения?

Анджей Трепка: Я ничего, никому и ни за какую цену не навязываю.

Анджей Кшепковский: Говорят, что каждая книга является своего рода отпечатком психики автора. Ты от рождения человек спокойный. Не поэтому ли в твоих книгах мало сенсационных приемов, неожиданных сюжетных поворотов, невероятных помыслов, сцен насилия? А ведь ты же знаешь, что многие читатели именно этого и ищут.

Анджей Трепка: Я толерантен к людским влечениям и желанием. Но, с другой стороны, я настолько эгоистичен, что не хочу ни читать, ни писать того, что не доставляет мне удовольствия. Насилия в мире вообще не должно быть. А если говорить о сюжете, то я люблю плавное его развитие. Сенсационности в общем, обыденном его понимании я не признаю, поэтому коварное убийство или вульгарная драка для меня никакая не сенсация. А вот открытие нового вида животных – это сенсация. Пусть даже речь идет о самом  что ни на есть ничтожнейшем насекомом. Ехидн и утконосов исследовали на протяжении 87 лет. И те и другие – млекопитающие, и спор касался их способности откладывать яйца. И спор, в отношении обоих видов животных, был разрешен усилиями двух, работавших независимо друг от друга ученых. Австралийский зоолог W. H. Caldwell исследовал утконосов, немец Wilhelm Haacke – ехидн. И надо же было такому случиться, что они оба послали телеграммы, подводившие черту под многолетним спором, в один и тот же день – 2 сентября 1884 года. Какова вероятность такого вот совпадения? Это ведь гораздо сенсационнее убийства, не так ли? Я затем и осел здесь, над Малинкой, чтобы сбежать от дешевых сенсаций.

Анджей Кшепковский: Ага, осел. И сидишь тут удобно и спокойно. Но как насчет живого, более близкого контакта с тем, что сейчас в литературе НФ происходит?

Анджей Трепка: Да, такого контакта мне очень не хватает. Научная фантастика моментально исчезает с полок книжных магазинов по всей стране. Что уж тут говорить про Вислу, в которой всего один, и к тому же маленький книжный магазинчик. Но мне многое дают непосредственные встречи с читателями.

Анджей Кшепковский: Это точно. Помнится, было лишь одно крупное собрание фэнов НФ, на которое ты не приехал. И ты приезжаешь всегда в одном и том же бессмертном костюме. Намного ли меньший у него стаж литературно-приятельских встреч, чем у тебя?

Анджей Трепка: Ненамного. Впрочем, у меня есть уже и новый костюм – ты же видел.

Анджей Кшепковский: Однако я слышал, что, когда ты приехал как-то куда-то в этом новом костюме и там над тобой начали подшучивать, ты, не моргнув глазом, открыл свой портфель и показал выглянувший из него старый. Это можно рассматривать, как доказательство того, что ты старых друзей не бросаешь?

Анджей Трепка: Можно. Нет у меня такой привычки.

Анджей Кшепковский: И, как я понимаю, бросить писать ты тоже не собираешься?

Анджей Трепка: Это уж наверняка.

Анджей Кшепковский: И когда ты с нами встретишься снова? С твоей книгой на полке книжного магазина и со мной у его прилавка?

Анджей Трепка: А вот этого я тебе не скажу, дорогой мой.

Анджей Кшепковский: Это тайна?

Анджей Трепка: Нет, какая уж тут тайна. У меня пять книг лежат в разных издательствах. Какая из них выйдет первой – могу только ждать и нaдеяться.

Анджей Кшепковский: Ну что ж, подождем вместе. И могу лишь пожелать: «До скорого свидания!»

Как это ни странно, наш ФАНТЛАБ знает о Трепке лишь то, что он был соавтором Кшиштофа Боруня по «космической трилогии» -- то есть то, что я и обозначил в самом начале этого поста. В базе – лишь четыре карточки: одна – на трилогию, три – на отдельные ее романы. Что ж, давайте познакомимся с ним ближе… в следующей части обзора.[/b]

(Продолжение следует)


Статья написана 5 марта 2015 г. 21:23

6. Блок «Из польской фантастики» состоит из четырех рассказов. Все их можно в той или иной мере отнести к поджанру социально-политической фантастики.

В рассказе «Obszar/Территория» его герой, паренек с экстрасенсорными способностями, живущий в некоем первобытном племени, пытается найти спасение от мести преследующего его вождя сего племени, нарушив границу некоей запретной территории… Автор рассказа Петр Бондель/Piotr Bondel (род. 1957) после школы пару лет изучал биологию, затем перешел на философский факультет Варшавской католической теологической академии. После завершения учебы пару лет работал в системе государственной книжной торговли, потом занялся частным предпринимательством. Первая публикация – сатирический стишок в журнале «Szpilki» в 1981 году. Рассказ «Obszar» -- его прозаический дебют. Он напечатает в 1986 году в «Фантастыке» еще один рассказ, который затем войдет в состав изданной годом позже антологии произведений молодых писателей, и на этом его участие в пополнении «польской фантастической копилки» прекратится. А жаль – философское образование и соответствующий склад ума явственно отражались в тематике его произведений, что многое обещало…

Коротенький рассказик «Wysokie loty/Высокие полеты» написал Патрик Халькевич/Patryk Halkiewicz. Нечто совершенно невразумительное. Это, похоже, первое и последнее выступление автора в жанре НФ.

В рассказе «Za parawanem/За ширмой» Томаша Матковского/Tomasz Matkowski его герою, рядовому обывателю, приходится побывать и в джунглях, где некие каратели избивают его до полусмерти, и в жуткой тюрьме, где узники и надзиратели время от времени меняются местами…

Рассказ «Karaluch/Таракан» -- пожалуй, наиболее традиционный из подборки. Здесь можно встретить и сосредоточенных в районе Бермудского треугольника ссыльнопоселенцев некоей внеземной цивилизации и космических наблюдателей еще одной цивилизации, и… много чего еще. Рассказ написала Ханна Хамер/Hanna Hamer (род. 1949) – выпускница отделения психологии и педагогики Варшавского университета, доктор гуманитарных наук. Работала в Педагогическом институте Сельскохозяйственной академии в Варшаве. Помимо научных трудов публиковала также научно-популярные статьи (в т.ч. в журнале «Fikcje i Fakty»). «Таракан» -- ее дебют в научной фантастике. Позже, в 1988 году, «Фантастыка» напечатает еще один ее рассказ. И этим, похоже, интерес Х. Хамер к НФ будет исчерпан.

Ну а теперь давайте немного поговорим об авторе рассказа «Za parawanem/За ширмой». Томаш Матковский/Tomasz Matkowski (род. 1952) – польский писатель, журналист, переводчик с французского и английского языков, профессиональный фотограф (хоть и самоучка). Закончил филологический факультет Варшавского университета со специализацией в романистике и итальянской литературе, а также последипломные курсы журналистики в этом же университете. Учился писать сценарии в лодзьской PWSTiF.

Еще в 70-х годах занялся переводами с английского и, прежде всего французского языков, в частности перевел ряд произведений Ролана Топора/Roland Topor  («Chimeryczny lokator», “Czytelnik”, 1980). С 1975 года публиковал в периодической печати наряду с переводами и свои рассказы, выдержанные поначалу в стилистике «черного юмора» Ролана Топорa. Не найдя в Польше издателя, перевел на французский язык свои рассказы (а фактически написал их заново) и в 1984 году издал их книгой («Le dévisagé») во французском издательстве «Denoël», известном публикацией наиболее интересных произведений всемирной литературы. Из польских писателей помимо Матковского в список его авторов входят лишь Виткаций (Виткевич), Шульц, Гомбрович, Хласке и Лем. Из сказанного вытекает еще один интересный факт: Томаш Матковский – единственный из постоянно живущих в Польше писателей, который написал и опубликовал свои произведения на французском языке.

Указанным сборником дело не ограничилось: Т. Матковский написал и опубликовал еще две книги на французском языке, одна из которых («Gangsterski») вышла позже и на польском языке, а вторая («Paravie») все еще ждет польского издателя. После столь оригинального книжного дебюта к Матковскому наконец проявили интерес и польские издатели, и писатель разразился очень популярной у польских читателей серией книг о парочке аутсайдеров, влипающих во всякие жизненные передряги и изо всех сил пытающихся их преодолеть (каждый из парочки очень по-своему). В эту серию входят ныне уже четыре тома: «Mysza 1. Bajka nie dla dzieci/Мыша 1. Сказка не для детей» (2003), «Mysza 2. Mysza na wakacjach/Мыша 2. Мыша в отпуске» (2004), «Mysza 3. Mysza i Niedźwiedź mają dziecko/Mysza 3. У Мыши и Медведя появился ребенок» (2006) (ребенок – это, чтобы было понятно, бездомный котенок, которого парочка усыновляет, что влечет за собой совершенно непредсказуемые последствия), «Mysza 4. Mysza górą, czyli Mysza i Niedzwiedź szukają sensu życia/Мыша 4. Мыша сверху, или Мыша и Медведь ищут смысл жизни» (2010).

Матковский, помимо всего прочего, яростный защитник братьев наших меньших (как домашних животных, так и диких зверей) – в периодической печати то и дело встречаются его статьи о недопустимости жестокого обращения с животными (в том числе и в дельфинариях), о трагической ситуации в приемниках для животных, о людской бездушности в отношении бездомных котов, о потусторонней жути корриды (как для ее участников, так и для зрителей)… ну и о многом еще другом.

Отсюда и еще две его книги: вызвавшая много шуму «Polowaneczko/Охоточка», основная мысль которой состоит в следующем: если и стоит охотиться, так только на самих охотников; и «I Bóg stworzył delfina, czyli Potrawka z czlowieków/И Бог сотворил дельфина, или Отварная человечина под соусом» (2008), где Матковский задался мыслью о том, какова бы была судьба человечества, пойди эволюция несколько иным путем. В «Фантастыке», к сожалению, Матковский отметится несколько далее лишь «шортом»…

(Продолжение следует)


Статья написана 4 марта 2015 г. 19:43

1. В рубрике «Читатели и “Фантастыка”» -- 26-я «посадка» (Lądowanie XXVI). Читатели комментируют и критикуют публикации в журнале, советуют, рассказывают о своих невероятных приключения (а вдруг пригодится редакции) и обращаются с просьбами. (Читательница Иоанна  Л. из Познани просит помочь ей отыскать самый первый номер «Фантастыки» и обещает стать для того, кто ей журнал принесет, принцессой с его обложки.)

2. Рассказ американского писателя Гордона Диксона/Gordon R. Dickson, который в оригинале называется «Warrior» (1965, «Analog SF», Dec.) перевел на польский язык под названием «Żołnierz/Воин (Солдат)» РИШАРД ЯСИНЬСКИЙ/Ryszard Jasiński. На русский язык этот рассказ из знаменитого цикла «Дорсай» (или "Чайлд") перевела под названием «Воин» Т. Завьялова в 1991 году (ант. «Фата Моргана 1»). Почитать о писателе можно здесь Карточка рассказа тут

3. Рассказ американского писателя Роберта Шекли/Robert Sheckley, который в оригинале называется «Piligrimage to Earth» (1956, «Playboy», Sept.; 1957, «The Magazin of  Fantasy and Science Fiction», June) перевела на польский язык под адекватным названием «Pielgrzymka na Ziemię/Паломничество на Землю» СОФЬЯ УХРЫНОВСКАЯ-ХАНАШ/Sofia Uhrynowska-Hanasz. Графика ТОМАША ТОМАШЕВСКОГО/Tomasz Tomaszewski и ПЕТРА ЛОПАТКИ/Piotr Łopatka. C Р. Шекли читателям нашего журнала уже приходилось встречаться на его страницах (см. № 4 (7) 1983). На русский язык этот рассказ перевел еще в далеком 1963 году под тем же названием «Паломничество на Землю» Д. Жуков («Литературная Россия», № 9). Почитать о писателе можно здесь Карточка рассказа тут

4. В номере публикуется еще один рассказ Роберта Шекли/Robert Sheckley, который в оригинале называется «Plague Circuit» (1971, авт. сб.«Can You Feel Anything When I Do This»). Его перевела на польский язык под адекватным названием «Wykaz ważniejszych epidemii/Реестр важнейших эпидемий»СОФЬЯ УХРЫНОВСКАЯ-ХАНАШ/Sofia Uhrynowska-Hanasz. На русский язык этот рассказ перевел в 1991 году под названием «Чумной район» В. Бук (сб. «Чумной район»). Карточка рассказа тут

5. Рассказ английской писательницы Танит Ли/Tanith Lee, который в оригинале называется «In the Balance/В равновесии» (1978, ант. «Swords Against Darkness III») перевел на польский язык под названием «Stan równowagi/Состояние равновесия» ДАРОСЛАВ ЕЖИ ТОРУНЬ/Darosław J. Toruń. Инициация, завершающая обучение чародея, может быть и такой… На русский язык этот рассказ не переводился. Почитать о писательнице можно здесь Карточка непереведенного рассказа тут

6. В журнале публикуется третья часть романа американского писателя Джеймса Хогана /James P. Hogan. Этот роман, который в оригинале называется «Voyage from Yesteryear/Полет из прошлого года» (1982), перевел на польский язык под названием «Najazd z przeszłości/Нашествие из прошлого» ЮЛИУШ ГАШТЕЦКИЙ/Juliusz Garztecki. Пользуясь случаем,  выставляю  рядом с обложкой немецкого перевода романа пару обложек других книжных публикаций писателя.

(Продолжение следует)


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 157  158  159  160 [161] 162  163  164  165 ... 193  194  195




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 66

⇑ Наверх