, закончился, я выражаю искреннюю благодарность всем его участникам.
Поставлен он был непрофессионально, отрывки текстов действительно давались маленькие, так что предсказуемости полученных результатов я несколько удивилась — моя мысль, высказанная на Фантлабе и других местах неоднократно, получила неожиданно четкое подтверждение.
Я нисколько не удивилась, узнав, что профессиональные исследования показывают .
Чтобы не нагнетать саспенс на ровном месте, озвучу нашедшую подтверждение мысль еще раз: В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ЧИТАТЕЛЬ ОРИЕНТИРУЕТСЯ ПО ТЕМАТИКЕ ТЕКСТА. Не стиль, не словоупотребление, не описательность — а именно тематика. Точка. В конечном счете, на выборке в 50 человек, в качестве «мужских» были опознаны тексты, отвечающие «мужской» тематике, в качестве «женских» — «женской», и наименьший разрыв в голосах был там, где тематика не являлась ни мужской, ни женской, а нарратив не позволял распознать пол имплицитного «я» автора.
Разберем на конкретных примерах. Большинством голосов тексты были условно опознаны так:
1. — женский
2. — мужской
3. — мужской
4. — женский
5. — женский
6. — женский
7. — женский
8. — не опознан (голоса разделились, трое голосующих не смогли определиться).
9. — мужской
Добавлю также, что ни один текст не был опознан как мужской или женский однозначно — или хотя бы так, чтобы количество голосов за М или Ж превысило 4/5 голосующих. В случае ЛЮБОГО из десяти текстов меньшинство составляло более 1/5 участников. Это довольно высокий показатель.
Теперь давайте рассмотрим каждый текст в отдельности.
1. Как мужской его опознали 19 человек, как женский — 30, 1 не определился.
Этот текст интересен в первую очередь тем, что показывает совершенно очевидный примат тематики над популярными рационализациям типа «этот текст женский потому что в нем много прилагательных». В этом тексте превалируют глаголы и причастия. Тем не менее, 3/5 читателей он опознан как женский — видимо, потому что речь там идет об уборке.
Интересны также и мнения несогласных: «Мужчина, каким он себя видит в идеале. Все такое большое, не кружка и чашка, а ведро и тазик. Все такое убранное, а уж яичница так просто огромная. Ну и конечно хозяйственный. ВСЕ убрал.»
Самый интересный комментарий — «мужчина. Только очень уверенная в себе писательница рискнёт писать от первого лица про ГГ-мужчину.»
Я все понимаю — но где там первое лицо?
2. Как мужской опознали 29 человек, как женский — 21.
Разрыв довольно большой, но меньше, чем в других случаях: большинство не дотягивает до 3/5, меньшинство не ниже 2/5. Секс — та сфера человеческой жизни, которой занимаются оба пола и пишут оба пола, поэтому рационализации в этом случае были особенно интересными: например, «Только мужики способны разводить такие сопли» (из ЖЖ). Или: «мужчина — наоборот, всё так спокойно, описательно, да и слог мне показался мужским». Или: «Только очень уверенная в себе писательница рискнёт писать от первого лица про ГГ-мужчину (...) Кроме того, некоторые особенности в описании интимных нюансов свойственны скорее мужчине».
Мнение одного из меньшинства: «Женщина, которая пишет про себя всю такую спокойную (только женщина может написать, что женщина матом спокойно ругается), красивую и самую, самую лучшую».
3. Как мужской опознали 32 человека, как женский — 15, 3 не определились.
Зарисовка «мужики на привале наслаждаются отдыхом» опознана как мужской текст, опять ничего удивительного. Это текст — один из «лидеров маскулинности». Интересны опять же рационализации этого выбора: «Если только автор — не сельская женщина, для которой использование термина «бабы» в отношении взрослых женщин пока ещё может казаться вполне приемлемым. Современная горожанка имеет стойкое предубеждение против этого слова, несущего в современном русском разговорном языке несколько негативный оттенок». Тот факт, что эксплицитный автор-рассказчик явно не «современная горожанка», игнорируется напрочь :).
4. Как мужской опознали 16 человек, как женский — 33, 1 не определился.
Абсолютный «лидер феминности». Рационализации привычные — «Скорее женщина. Очень описательно». А ларчик открывается, я думаю, просто: лирический герой жалеет обреченных на смерть узников, среди которых — женщина и подросток.
5. Как мужской опознали 19 человек, как женский — 29, 2 не определились.
Ну конечно же, текст, подробно описывающий родственные отношения не мог не быть опознан как женский.
Я нарочито разместила рядом тексты 4 и 5, эксплицитного рассказчика-мужчину и рассказчика-женщину — чтобы посмотреть, в какой степени читатель ориентируется на нарратив. Как видим, особенной разницы нет. Тематика важнее: связи — родственные или эмоционльные — считаются прерогативой женщин.
Самый интересный комментарий: «Мужчина. Женщина бы написала не просто «родила» а «ему родила»».
Да с чего бы?
6. Как мужской опознали 22 человека, как женский — 27, 1 не определился.
Несмотря на то, что большинством голосов текст опознан как «условно-женский», есть и такие комментарии:
«Очень хочется сказать, что женщина — из-за частого употребления слова «мальчик», но обилие околотехнических терминов и резкая отрывистая манера речи героя заставляет всё-таки заподозрить обратное».
Тут значимо именно это — что комментатор хотел проголосовать за «женщину» из-за частого употребления слова «мальчик» — хотя нарратив принадлежит эксплицитному репортеру-женщине, как же ей еще называть юношу изрядно младше себя?
Есть и такой комментарий: «Скорее мужчина. Короткие, рублёные фразы». Это и объясняет такой маленький разрыв, меньше чем в 1/5 голосов, как и в случае текста 2: нарратор — очевидная женщина, при этом — явно идет подготовка в драке, при этом «короткие рубленые фразы», при этом — совершенно неочевидная тематика: вроде бы и мужская (драка будет), а вроде бы и женская (героиню сейчас будут спасать). Думаю, именно последний фактор (героиню будут спасать) и склонил большинство в сторону признания этого текста «женским».
Самый интересный комментарий: «6. Женщина. Типичный пример женской логики «а если я забуду». Опять-таки напрочь игнорируется тот факт, что нарратив принадлежит женщине, и довольно странно для автора было бы изображать «мужскую логику».
7. Как мужской опознали 20 человек, как женский — 30.
Еще один «лидер феминности», вместе с текстами 1, 4 и 5. Результат был предсказуем «до шестого знака» — текст, повествующий об эмоциональных отношениях (в данном случае матери и сына) не мог не быть «опознан» как женский. Эмоциональные отношения и мытье полов.
Самый интересный комментарий: «Трудно сказать, скорее женщина, представляющая себя мальчиком, но почему то ненавидящая точные науки.»
Вообще, количество читателей, не видящих разницы между эксплицитным рассказчиком, имплицитным автором и реальным автором поражает.
8. Как мужской опознали 23 человека, как женский — 23, 4 не определились.
Вот самый показательный текст. Вот разрыв шаблона, лидер неопределенности. Пол нарратора непонятен, тематика — детские отношения и страхи — не позволяет отнести себя ни к отчетливо мужской, ни к отчетливо женской, и четверо участников просто зависают, а голоса остальных делятся ровно пополам. Привычные рационализации не работают: «что-то такое на ощущениях от «ножичка»...», «это слишком хорошо, чтобы иметь половую принадлежность»... Да нет, это ничуть не хуже и ничуть не лучше следующего текста — лидера «маскулинности», это тот же автор, но в отсутствие хотя бы условно-женской или условно-мужской тематики читателю просто не за что зацепиться.
Самый интересный комментарий: «Трудно сказать, кто-то очень внимательно наблюдал за ребенком, а повышенное внимание к близким считается типа мужской чертой, так что мужчина».
9. Как мужской опознали 35 человек, как женский — 14, 1 не определился.
Как я уже сказала — абсолютный «лидер маскулинности».
Интересно, что «лидер феминности» — текст 4 — получил у своего большинства на два голоса меньше. Следующий «лидер маскулинности», текст 3, мог бы даже обогнать его, если бы трое неопределившихся склонились в сторону того. что это мужской текст. Разрыв между «лидером феминности» и «лидером маскулинности» вроде бы невелик — всего 2 голоса, но зато разрыв между большинством и меньшинством у лидеров маскулинности больше: тут 21, а там — 17.
Думаю, виной тут фраза «сортиры смердят». Было бы «фиалки цветут» — результат был бы зеркальным. Этот текст был для меня своего рода «контролькой» к 8-му: точно такой же неопределенный нарратив, точно такая же неопределенность с гендерной принадлежностью тематики — но есть «сильное выражение», которое считается прерогативой мужчин. Вуаля.
Самый интересный комментарий: «Женщина. Вокруг море, Солнце, голые девочки, а ей пляж грязный».
10. Как мужской опознали 27 человек, как женский — 23.
Любопытно, что вчера, когда отвечали в основном мужчины, лидером маскулинности был этот текст. Но подтянулись женщины, которые явно не считают, что писать о парковке со знанием дела могут только мужчины — и сократили разрыв. Но не до конца: большинство по-прежнему за теми, кто считает, что женщины не могут писать про машинки и пистолетики. «Мужчина, обстоятельно агрументирует, как на лекции.»
Уфф. Тяжел был сей труд, но он закончен.
Ах, да. На самом деле все тексты написаны женщинами. Грешник, вы ошиблись: последние три — не мои, а моей подруги.
...а именно — , поневоле начала думать о взаимоотношениях «Сильмариллиона» и «Властелина колец», и беря шире, взаимоотношениях толкиеновской мифопоэтики и написанных «по мотивам» Толкиена книг, из них же не последней есть моя.
Действительно, с точки зрения Бахтина «Сильмариллион» — несомненная эпопея со всеми ее характерными признаками, «мир «начал» и «вершин» национальной истории, мир отцов и родоначальников, мир «первых» и «лучших»». Как и положено эпопее, «Сильмариллион» и тексты-предтечи никогда не были повествованием о настоящем. События и герои «Сильмариллиона» стоят на ином ценностном уровне: «богатыри, не вы». Наконец, «Сильмариллион«на каждом этапе становления текста стремится к тому чтобы восприниматься как «совершенно готовый». Например, все варианты истории Галадриэль, несмотря на различия в них, преподносят нам каждый раз «совершенно готовую» Галадриэль, персонажа вне процесса становления, персонажа эпического.
Бахтин переход от эпоса к роману видит как переход для начала, к смеховой культуре, которая уничтожает эту ценностно-иерархическую дистанцию и вводит в литературу современность. «В далевом образе предмет не может быть смешным; его необходимо приблизить, чтобы сделать смешным; все смешное близко; все смеховое творчество работает в зоне максимального приближения. (...) Смех уничтожает страх и пиетет перед предметом, перед миром, делает его предметом фамильярного контакта и этим подготовляет абсолютно свободное исследование его. Смех — существеннейший фактор в создании той предпосылки бесстрашия, без которой невозможно реалистическое постижение мира. Приближая и фамильяризуя предмет, смех как бы передает его в бесстрашные руки исследовательского опыта — и научного и художественного — и служащего целям этого опыта свободного экспериментирующего вымысла».
Если мы обратимся к Толкиену, мы найдем блестящее подтверждение этого тезиса: между эпосом, который Толкиен создавал с юных лет, и романом, который увенчал его писательскую зрелость, имел место быть «Хоббит». Персонаж в начале повествования совершенно комический, пузатый коротышка с шерстью на ногах. Гэндальф дурит его, вовлекая в поход за сокровищем, которое ему было совершенно не нужно, и даже события, которые в «Сильмариллионе» несли бы несомненно героическую патетику, в «Хоббите» поданы как комические: приключение с троллями, плен у гоблинов, битва с волками. Чудовищ и героев «мифического прошлого» автор показывает глазами хоббита, почти англичанина, почти современника — и к тому же присутствует в тексте сам, присутствует как эксплицитный автор, уже не отделенные от текста иерархической ценностной дистанцией (в отличие от эксплицитного автора «Нарн и Хин Хурин», ««Лэ о Лэйтиан», Айнулиндалэ и других текстов, написанных как бы современниками либо людьми Второй эпохи).
Правда, чем ближе к концу повествования, тем больше комический пафос сменяется героическим. Битва Пяти Воинств и гибель Торина выдержаны уже в чисто героическом ключе, но это не эпическая героика: в противостоянии Торина и Бильбо развиваются их характеры, герои не даются нам авторам «готовыми», и не проходят весь свой путь неизменными.
Особенный интерес представляет то, что переход от эпической героики к романной через комическое Толкиен совершил интуитивно.
А теперь сосредоточимся на «Властелине Колец». Это — совершенно безусловно — роман, причем один из лучших образцов жанра, причем он наделен всеми характерными чертами романа, как их видит Бахтин, в той же полноте, в какой «Сильмариллион» и его предтечи наделены чертами эпопеи. «Властелин колец» многоязычен и многоголос: эльфы, гномы, потомки дунэдайн, хоббиты и орки говорят каждый на своем языке, каждый наделен своим индивидуальным стилем, и чересполосица стилевых пластов образует характерную для романа полифонию, «стилистическую трехмерность», как разывал это Бахтин. Далее, временные координаты литературного образа в романе действительно изменены: автор рассказывает о героях как о своих современниках. Этот тон задает уже пролог, «О хоббитах»:
«Хоббиты — неприметный, но очень древний народец; раньше их было куда
больше, чем нынче: они любят тишину и покой, тучную пашню и цветущие луга, а
сейчас в мире стало что-то очень шумно и довольно тесно. Умелые и
сноровистые, хоббиты, однако, терпеть не могли — не могут и поныне —
устройств сложнее кузнечных мехов, водяной мельницы и прялки.
Издревле сторонились они людей — на их языке Громадин, — а теперь даже
и на глаза им не показываются. Слух у них завидный, глаз острый; они,
правда, толстоваты и не любят спешки, но в случае чего проворства и ловкости
им не занимать. Хоббиты привыкли исчезать мгновенно и бесшумно при виде
незваной Громадины, да так наловчились, что людям это стало казаться
волшебством. А хоббиты ни о каком волшебстве и понятия не имели: отроду
мастера прятаться, они — чуть что — скрывались из глаз, на удивление своим
большим и неуклюжим соседям.»
Как видим, повествование идет в настоящем времени, и автор говорит о хоббитах как о современниках. «Властелин колец» не апеллирует к юмору, чтобы разрушить ценностно-иерархическую дистанцию: это уже сделано в «Хоббите». Тон первых глав выдержан в мягко-ироническом ключе, но в этой мягкой иронии уже сокрыто присутствие угрозы, которую эта ирония оттеняет и подчеркивает. Во второй главе угроза уже озвучена, и дистанция между мрачно-героическим прошлым Средиземья и солнечно-радостным «хоббитским» настоящим стягивается до диаметра Кольца.
И наконец, во «Властелине Колец» мы видим то, что Бахтин называл «новой зоной построения литературного образа в романе» — образы сформированы настоящим временем в его незавершенности. Никто из персонажей не дан «готовым», каждому предстоит пройти через становление, трансформацию «в реальном времени».
«Сильмариллион» и «Властелин Колец» блестяще иллюстрируют следующее положение:
«Для эпоса характерно пророчество, для романа — предсказание. Эпическое пророчество всецело осуществляется в пределах абсолютного прошлого (если не в данном эпосе, то в пределах объемлющего его предания), оно не касается читателя и его реального времени. Роман же хочет пророчить факты, предсказывать и влиять на реальное будущее, будущее автора и читателей. У романа новая, специфическая проблемность; для него характерно вечное переосмысление — переоценка. Центр осмысливающей и оправдывающей прошлое активности переносится в будущее».
Действительно, весь сюжет «Сильмариллиона» проходит под тенью пророчества Мандоса, а центральным элементом «Властелина Колец» является предсказание о Кольце и полурослике.
К сожалению, Бахтин и Толкиен, будучи современниками, не пересеклись друг с другом и Бахтин не получил такой блестящей иллюстрации к своим тезисам, а Толкиен — теоретического обоснования своим поискам.
Эту книгу, памятную с детства, мне повезло купить недавно у букиниста. Впервые я ее прочитала в 1990 году, когда она вышла, и стала она для меня не то чтобы потрясением — а таким полезным, знаете, встряхиванием, после которого в башке все становится на свои места.
Мы в те годы уже знали, что Сталин — это плохо. Но многие недоумевали, почему этого не знали современники Сталина. Особенно те его соратники, которые сами попадали в следственно-расстрельный конвейер. Ну как это можно было в самом деле — толкать невиновного под катки и не догадываться о том, что следующим будешь ты...
Леонид Лиходеев объяснил, как это может быть.
«Поле брани» можно назвать биографией Бухарина. Но это будет не совсем верно. Леонида Лиходеева мало интересуют события, происходившие, как юы это так выразиться, с телом Н. И. Бухарина. Например, рассказывая о рождении будущего революционера, он весьма вскользь упоминает об обстоятельствах, предшествовавших и сопутствовавших таковому — мало рассказывает об отце и матери, набрасывая их штрихами, в общих чертах. Зато подробно пересказывает о мученичестве христианина-воина Каллистрата и его дружины. О том, как воины, которым приказали пытать своего командира, один за другим перешли в его веру. Сначала 49 человек, потом 185. Вопрос, который Лиходеев подвешивает в воздухе, прозрачен: в тридцатых годах коммунисты сделались мучениками своей собственной религии — но никто из палачей не переходинл на их сторону; напротив, жертвы сами переходили на сторону палачей и принимали участие в этом шабаше самооговоров, далеко не всегда под пытками или из страха перед пытками — а просто в силу неумолимой логики этой самой веры. Какой? А вот об этом и книга.
«Поле брани», если и биография — то души, разума, а не только тела. Лиходеев прослеживает путь мысли Бухарина, а пути его жизни касается лишь постольку, поскольку.
Перечитывая, я обнаружила, что за годы произошла контаминация со Кестлера. Кое-какие эпизоды помнились как читанные у Кестлера — а на самом деле я их читала у Лиходеева. И наоборот. Для стереоскопичности вИдения хорошо бы прочесть обе.
Книга Лиходеева не укладывается в рамки «биографической литературы». Но и вымыслом назвать его книгу нельзя. Кестлер в эпиграфе к «Слепящей тьме» указывает: « Все персонажи этой книги вымышлены автором. Исторические обстоятельства, определившие их поступки, взяты из жизни». Лиходеев поступает наоборот — берет реальных персонажей и реконструирует их мысли и душевное состояние по тому, что они делали, говорили, писали в это время. Он делает много лирических отступлений, рассказывая о себе и своих ровесниках в те годы. Он показывает атмосферу и то, как она год от года становилась удушливее. Лиходеев цитирует много документов, но при этом многое домысливает, восстанавливает, связывает. Так что отчасти эта книга — художественная. Отчасти — нет.
История души Бухарина — по сути дела, история продажи его души. Медленной, год за годом, понемножку — но наверняка. И началась эта продажа задолго до того, как знамя революции взвилось над красным Петроградом. Для того и введен в текст инженер Пастухов, чтобы показать, как это начиналось. Как весело, с энтузиазмом, ступил человек на путь распада — и как он прошел по этому пути до конца, по ходу многих и многих столкнув в мясорубку и в конце концов свалился туда сам.
До 90-го года линия разоблачений сталинского культа носила мифотворческий характер: коммунисты-горбачевцы полагали, что их вера может быть очищена от злоупотреблений и восстановлена в первозданном виде, чтобы вновь сделаться путеводной звездой народов. Этот тренд очень точно выражен в летовской «Все идет по плану» — «Один лишь дедушка Ленин хороший был вождь...». Книга Лиходеева обрушила — для меня — этот миф. Дело не в том, какой вождь был дедушка Ленин. Дело в том, что путь большевиков был от начала путем лжи и террора, и ничему другим он закончиться не мог. Не было в истории партии такого момента, от которого можно было бы пойти другой дорогой и прийти не к Сталину. Начиная с того момента как большевики, прикрываясь лозунгами революционной демократии, разогнали Учредительное Собрание — не было. Да и до этого не было — ибо логика, согласно которой Учредительное Собрание было разогнано, присутствовала у большевиков с самого начала.
«Эти люди воевали с царским государством подпольно», — заканчивает книгу Лиходеев. — «Подполье было их естественной средой. Поэтому они создали власть подпольную, мстительную, устрашающую, выходящую на явный свет лишь затем, чтобы объявить о своем могуществе и победном ликовании... Все созданное ими небывалое государство обрушилось на них самих, уничтожая и стирая с лица земли».
Oкoлo двyx лeт тoмy нaзaд ocoбaя пepeмeнa в дyшeвнoм нacтpoeнии, o кoтopoй здecь нeт нaдoбнocти pacпpocтpaнятьcя, вызвaлa вo мнe cильнoe и ycтoйчивoe жeлaниe ocвeтить нaглядным и oбщeдocтyпным oбpaзoм тe глaвныe cтopoны в вoпpoce o злe, кoтopыe дoлжны зaтpaгивaть вcякoro. Дoлгo я нe нaxoдил yдoбнoй фopмы для иcпoлнeния cвoeгo зaмыcлa. Ho вecнoю 1899 гoдa, зa гpaницeй, paзoм cлoжилcя и в нecкoлькo днeй нaпиcaн пepвый paзroвop oб этoм пpeдмeтe, a зaтeм, пo вoзвpaщeнии в Poccию, нaпиcaны и двa дpyгиe диaлoгa. Taк caмa coбoю явилacь этa cлoвecнaя фopмa кaк пpocтeйшee выpaжeниe для тoгo, что я xoтeл cкaзaть.
На самом деле Соловьев, конечно, прибеднялся. Он написал три философских диалога в духе Платона, ничем не посрамив своего любимого автора и в какой-то мере учителя. И хотя в книге напрочь отсутствует напряженная фабула (герои просто сидят и разговаривают, а потом один из них зачитывает книгу), читательское напряжение не спадает ни на миг.
Конечно, экранизировать это было бы трудно — один за другим умирают актеры, способные по-настоящему играть, а новые на их место не приходят. Да и кто согласится вкладываться в фильм без экшна, почти спецэффектов, да еще и с мощной философской подоплекой?
Но мне хотелось бы это увидеть. Потому что они все как живые — и Князь с его лживым миролюбием, и остроумная Дама, и Политик, и Генерал... И сегодня это смотрелось бы совсем иными глазами, чем тогда, когда читалось первыми читателями — в 1901 году. Глазами людей, которые знают, что для героев наступил локальный конец света — Октябрьский переворот. Что Антихрист — на короткое время, в тест-режиме — воцарился. что такие люди как Князь, были его предтечами и проводниками.
