Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «witkowsky» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 21  22  23  24 [25] 26  27  28  29  30  31  32

Статья написана 13 марта 2014 г. 11:01

ВНИМАНИЮ ТЕХ, КТО В МОСКВЕ ЖИВЕТ — ИЛИ СЛУЧАЙНО ОКАЗАЛСЯ В НЕЙ В ЭТИ ДНИ.

14-ГО МАРТА 2014 ГОДА, В 18.30, В ПОМЕЩЕНИИ ЛИТЕРАТУРНОГО МУЗЕЯ (ТРУБНИКОВСКИЙ ПЕРЕУЛОК, ДОМ 17) СОСТОИТСЯ ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР ЕВГЕНИЯ ВИТКОВСКОГО, ПОСВЯЩЕННЫЙ ВЫХОДУ ЕГО ДВУХТОМНИКА ИЗБРАННЫХ ПОЭТИЧЕСКИХ ПЕРЕВОДОВ:

"ВЕЧНЫЙ СЛУШАТЕЛЬ. СЕМЬ ВЕКОВ ПОЭЗИИ В ПЕРЕВОДАХ ЕВГЕНИЯ ВИТКОВСКОГО". МОСКВА, "ВОДОЛЕЙ", 2013.

В ПРОДАЖЕ — НЕСКОЛЬКО ПОСЛЕДНИХ ЭКЗЕМПЛЯРОВ КНИГИ.

ВЕЧЕР БУДЕТ ЗАПИСАН И ВЫЛОЖЕН В СЕТЬ.

ВХОД СВОБОДНЫЙ И БЕСПЛАТНЫЙ.


Статья написана 20 февраля 2014 г. 04:38

Поскольку первые два тома шеститомника готовы окончательно, сообщаю их состав:

Михаил Первухин. Собрание сочинений. Том первый:

Вторая жизнь Наполеона. Роман.

Колыбель человечества. Повесть.

Зеленая смерть. Рассказ.

Зверь из бездны. Рассказ

Михаил Первухин. Собрание сочинений. Том второй:

Изобретатели. Роман.

Машина Босса. Рассказ.

Морские рассказы:

Морские волки

Человек за бортом

Кошмар

Тайна

Речные пираты

Пьяный корабль

Кули

Меж двух огней

На маяке

Огонь

Рябой Том

Боцман

Четвероногий мститель

Долги моряков

В третий том войдут, вероятно, исключительно рассказы Первухина о воздухоплавании.


Статья написана 30 декабря 2013 г. 18:27

Сегодня, 30 декабря 2013 года, исполняется 85 лет со дня смерти в риме большого русского писателя Михаила Первухина (1870, Харьков – 1928, Рим; умер от туберкулеза), основателя жанра «альтернативной истории» в русской литературе: его замечательный роман «Вторая жизнь Наполеона» дал в России толчок развитию этого пулярнейшего в наше время жанра.

Издательство «Престиж Бук» подготовило к печати первые три тома Собрания Сочинений Михаила Первухина в серии «рамка».

В них войдут:

Том 1. Вторая жизнь Наполеона. Роман. Колыбель человечества. Повесть. Зеленая смерть. Повесть.

Том 2. Изобретатели. Роман. Рассказы о морских приключениях.

...................................................... ..........................................

Том 5. Пугачев-победитель. Роман.

В процессе подготовки находятся еще два тома, состав которых будет определен в ближайшее время.

В память о большом писателе размещаю здесь небольшой отрывок из его ныне совершенно неизвестного читателю романа «Изобретатели», некогда изданного в Румынии. Действие романа явно происходит в США около 1920 года. Об "итальянском характере" Первухин писал с натуры: последние 20 лет жизни писатели провел в Италии (кстати, ему мы обязаны классическими переводами произведений Эмилио Сальгари).

МИХАИЛ ПЕРВУХИН. Из романа «Изобретатели», Бухарест, 1924

……………………………………………………………………………………………….

Вечером, когда мы собрались в столовой о визите четы Дальман почти никто уже не вспоминал. Только Кречетов вскользь бросил Бартелю:

– Дальман дал мне схематический чертеж только что изобретенного каким-то простым итальянским слесарем механического сверла. Итальянцы называют это сверло „круглою пилою“, хотя термин не очень-то точен. Но изобретение удивительно остроумно: сверло сравнительно легко берет самую твердую сталь.

– Знаю! – отозвался немец. – И поступил чисто по-итальянски: принялся за тайную фабрикацию – чтобы продавать этот инструмент специалистам по взламыванию несгораемых касс.

Ужинали молча. Бартель проглядывал привезенные с собою из города свежие газеты.

Внезапно его лицо налилось кровью, верхняя губа поднялась кверху, обнажая крепкие желтые зубы, глаза засверкали, и ударив кулаком по столу, он яростно крикнул по-немецки:

– Да будет ли этому конец, о, дьявол?!

– Конец когда-нибудь будет всему! насмешливо отозвался Лафарж. Но ты это о чем?

– Поляки, безмозглые поляки грабят и душат Германию, и... и Германия должна покорно подставлять выю. Ведь, она – побеждена. Она разгромлена. Горе побежденным!

– Закон природы! сухо отозвался Кречетов. – Горе побежденным. Так было, так будет.

– Поляки! Поляки! гремел Бартель. О, Господи!

Потом он накинулся на Кречетова:

– Закон природы, говоришь ты? Ну, ладно! А если мы, немцы, когда-нибудь размотаем тот узел, который вы нам накинули на шею, и приобретем какое-нибудь новое могучее оружие для истребления наших врагов, и на месте Польши оставим только мокрое пятно, что вы тогда скажете?

Я лично скажу то же самое: горе побежденным. Закон природы.

– И... и будешь оплакивать несчастную участь польского народа?

– Не очень! – холодно ответил Кречетов. – Не вижу причин питать особые симпатии к полякам.

– Так отчего же вы, черт бы вас всех побрал, не хотите поделиться со мною...

– Бартель! – предостерегающе кинул ему Кречетов.

– О-о! – застонал немец. Казалось, еще мгновенье, и он заплачет от ярости. Но ему удалось справиться со своим волнением, и через минуту он проворчал угрожающе:

– Но мы добьемся своего. Если не добьюсь я, потому что вы – эгоисты, – то добьются другие. Сотни и тысячи людей лихорадочно работают над разрешением этой задачи. Миллионы людей только и живут мечтою о мести. И рано или поздно, но час расплаты настанет, настанет.

– И даже, вероятно, очень скоро! – пробормотал, хрустя пальцами, Лафарж. – Так называемая «мировая война» была только первою из целого цикла великих войн. Ничего не поделаешь... А Кречетов прав: горе побежденным.

В свои слова он вложил какую-то особую горечь, и у меня мелькнула мысль, что он и себя относит к этим побежденным.

……………………………………………………………………………………………….


Статья написана 26 декабря 2013 г. 16:15

Издание "Миры Филипа Фармера" в рижском "Поларисе", как известно, оборвалось на 23-м. томе. Кто собирает, тот знает, во что влетает нынче покупка одиного 23-го тома, который вышел в 1998 году. Прибавьте к этому вышедшую в серии ЗБФ книгу Фармера "Боги Мира Реки" (2002) — вот и весь существенный Фармер, который даже у Фанатов стоит на полке.

Прочее вроде бы нужно покупать на официальной основе. Кроме одного случая: если перед Вами микротиражная книга, изданная на правах рукописи, о чем и возвещает лиловый штампик на третьей странице переплета. К слову, такое издание некогда принесли всеевропейскую славу Кириллу Еськову, когда он выпустил свое "Евангелие от Афрания" аж без ISBN.

Переводчик своей работе тоже хозяин. Иной раз проще тиснуть полсотни экземпляров "На правах рукописи", чем гонять по инстанциям легко воруемые файлы.

Хотя на томе — Филип Фармер. Темное солнце. Перевод В. Иванова. Москва, 2013 , 388 с. — и не стоит знак приказавшего долго жить "Полариса", но книга повторяет оформление серии почти один в один и радует, что воспроизведен не только стиль, но и оранжевый цвет. И стоит книга меньше, заметно меньше, чем пресловутый 23-й том.

Полностью обложку скопировать не могу, а вот картинку с нее попробую прицепить.

И очень надеюсь, что переводчикам удасться и оставшиеся 4-5 томов Фармера тем же способом издать.

Ибо этот способ, в отличие от почти всех других, по крайней мере и законен, и не разорителен.


Файлы: farmer_cover-6.png (680 Кб) farmer_cover_newsky_v3-1.png (1027 Кб)
Статья написана 14 декабря 2013 г. 07:49

Антология называлась "ЛЮЦИФЕР". Это — предисловие к ней.

"ЖЗЧ", или Жизнь Замечательных Чертей Дж. Б. Рассела

Ну, да я, – заключил Мефистофель, – живу

Только лишь тем, что злой сон видит мир наяву.

Константин Случевский. В вертепе

Новые времена – новые черти. Эпоха Реформации и барокко, а следом эпохи Просвещения, романтизма и более поздние времена подарили нам нового дьявола: такого, в которого можно не верить, но с которым можно обращаться как с литературным героем. Человечество свело феномен всемирного Зла до собственного уровня, и наплодило о новом черте огромную литературу. В нового Дьявола можно было не верить, но даже атеистам и материалистам приходилось считаться с ним как с литературным героем. Условно такого черта мы привыкли именовать Мефистофелем – с легкой руки Гете, Ленау и всех их последователей и подражателей.

А что же "главный дьявол"? Тот, кто был прежде Сатаной и Люцифером, кто лишь в ХХ веке предъявил миру свои высокотехнологичные рога и копыта? Этот великий дух до недавнего времени пребывал достоянием даже не литературоведения, а семантики. Вот что пишет о нем М. Л. Гаспаров: "Мы говорим сим-вол – это предмет, обозначающий другой предмет или понятие, единые с ним. <...> А какую взять противоположную приставку, чтобы получить значение "разъ-единение"? Приставку диа– – получится сам диа-вол, который губит людей, заводя рознь между ними".

Джеффри Бертон Рассел, автор серии книг о враге рода человеческого, историк из американского городка с романтическим названием Нотр Дам, штат Индиана, определенно решил объять необъятное.

Попытка обозреть все, написанное и даже подуманное о Дьяволе за всю историю человечества – во многом сродни то ли бунту мильтоновского Сатаны, то ли Сизифову труду. Однако, подобно доктору Риэ (атеисту!) из романа Камю "Чума", автор "просто знает, что надо делать все, что в человеческих силах", сколько может охватить взглядом автор, посвятивший этой теме жизнь –столько и оглядывает. Причем круг изучаемых источников очень велик; за малыми исключениями все важное, написанное на английском, французском, немецком, итальянском, так же, как на греческом и на латыни, автор успевает рассмотреть.

И вот – перед нами уже четвертая книга. В предлагаемом теперь читателю "Мефистофеле" тема рассматривается в строго определенный период: не столько от исторического "доктора Фаустуса", сколько от времен позднего Ренессанса, Реформации Лютера и Кальвина – и до наших дней, иначе говоря, лишь немногим менее пяти столетий, наиболее близкое нам время, наиболее понятное, наиболее противоречивое, наиболее занятое конкретно данной темой и наименее способное отнестись к ней с подобающей серьезностью. В том, что автор ее проявил, достоинство труда Рассела.

Тут же и его слабость. Достаточно извлечь из примечаний Рассела к собственной книге формулу, которой он ограничивает круг своего обзора: "Я не читаю по-русски, но обойти Достоевского невозможно, и это заставляет меня изменить принятому правилу – не обсуждать писателей, которых я не могу читать в оригинале". Такой принцип не может не вызывать уважения, но он же вызывает и сожаление, ибо автор, легко именующий цитату из Теренция цитатой из Горация столь же легко способен утратить у читателя кредит доверия. Такая ошибка у Рассела не одна, но подобные детали редактор не счел возможным исправлять, засылая книгу в печать, – впрочем, кое-где текст пришлось снабдить дополнительными комментариями. Именно потому, что мелкие ошибки и вынужденные крупные пробелы не умаляют значения многотомного труда, впервые столь доступно и при этом обстоятельно вводящего русских читателей в серьезную науку, еще недавно находившуюся под практически гласным запретом: цензура в России впервые была отменена уже после выхода оригинала книги в Америке, в 1986 году.

К счастью, автор стремится к широте обзора, а не к обобщениям на основе немногих берущихся за основу фактов, что выгодно выделяет среди прочих исследователей темы персонифицированного Зла. Чем Рассел меньше всего гордится, так это тем, что он мало знает; напротив, не имея возможности обойти тот или иной источник, в примечаниях он оговаривает, что вынужден это делать. Кажется, лишь к финалу и всего в нескольких строках мелькает у него прогностическая нота – какой будет грядущая вера в Дьявола. Да и то ничего революционного не прогнозирует там, где ничто не может быть известно достоверно.

Некогда Освальд Шпенглер в предисловии к первому тому "Заката Европы" называл имена Гете и Ницше, и считал, что обязан им "почти всем". Автор "Жизни замечательных чертей", к счастью, обязан не кому-то одному или двоим, а очень много кому. Периодически все же приходит на ум его сходство со Шпенглером: тот решил обойтись ограниченным кругом источников, ибо на большее жизни не хватит. Что ж теперь удивляться, что прогнозы Шпенглера, как и Маркса, в целом не сбываются? Это не укор Шпенглеру. Русскому читателю в книгах Рассела будет недоставать как раз ссылок на хорошо известный в России, свой собственный материал, – русская дьяволиада очень богата, – но как раз незнание восточноевропейской "дьявологии" Расселу поставить в вину никак нельзя, Гоголя или Булгакова мы вполне можем осилить в оригинале. Весьма убедительно обосновав хотя и трансцендентное, но вполне поддающееся осознанию человеческим рассудком бытие Дьявола, автор уже не может взять на себя ответственность за каждую упоминаемую им реалию или цитату, хотя в общих чертах он точен на удивление.

Хотя – остается американцем. Протестант Рассел не хочет упоминать, что Тереза Авильская и Хуан де ла Крус даже в светской литературе упоминаются как Св. Тереза де Авила (Авильская) и Св. Хуан де ла Крус (в русской традиции иногда даже Св. Иоанн-от-Креста): эти мистики, визионеры, а для современного читателя вообще-то в первую очередь поэты – канонизированы католической церковью.

Рассел много пишет о различных аспектах торжествующего невежества как об основе для потенциального атеизма, более всего любящего вырождаться в дьяволопоклонство: "Джон Бейл, протестантский епископ Оссорский (1495-1563), рассказывал, как Сатана в обличии отшельника похвалялся: "мы, монахи, никогда не читаем Библию" и превозносил папу как своего доброго друга и помощника в борьбе с истинным христианством". Тут уместно припомнить любимые поговорки русских хлыстов, приводившуюся в ответ на упоминание Библии: "Ты эту книгу сложь да под себя положь", "Кто Библию прочтет, тот с ума сойдет" и т.д. Между тем связей между восточными христианами и протестантами не столь уж много, не считая прямых миссионерств штундо-баптизма и бредовых сект наподобие "панияшковцев", считавших максимально интенсивное испускание кишечных газов – истинным изгнанием Сатаны. Впрочем, тут скорей совпадают общие места физиологии.

Автор пишет о Дьяволе: "...он являлся Лютеру в облике змея и виде звезды; он хрюкал, как боров; он спорил с Лютером, как схоласт; он испускал зловоние; он внедрялся в кишечник Лютера, и реформатор прочно ассоциировал его с фекалиями и кишечными газами".

"... Лютер пускал в ход и прямые средства. Он лично изгнал беса из своего ученика Иоганна Шлагинхауфена Ему служили оружием шутки, раскаты хохота, насмешки, оскорбления, скабрезности, испускание ветров – все, что исполнено бодрости и задора, все приземленное и грубо-добродушное, все, что отгоняет уныние, которым кормится нечистый. Защищаясь от Дьявола, он ложился в постель с Кати – и это превосходно помогало".

Тут уже полная панияшковщина, хотя и на Западе "фекальный" дьявол был вообще-то хорошо известен задолго до Лютера (гностикам, в частности, Валентину, было важно упомянуть, что в земном Своем воплощении Христос "ел, не отдавая"). Между тем Лютер очень бы удивился, если б узнал, что подобное толкование Дьявола – весьма древнее и носит почти исключительно карнавальный характер. Автор разумно предпочитает исследовать в основном "серьезные" книги, посвященные Дьяволу, и неизбежно сразу после Шекспира обращается к грандиозным эпосам XVII века, к драмам Йоста ван ден Вондела и поэмам Джона Мильтона.

Рассел, по всей видимости, не смог ознакомиться с пьесой Вондела "Люцифер" ни в оригинале, ни в одном из переводов на французский или немецкий язык, ограничившись сведениями из третьих источников, – хотя, коль скоро он не ввел оговорки о том, что ознакомился с пьесой Вондела по переводу (таковая оговорка есть в разговоре о Достоевском), следует считать, что читать на голландском языке XVII века он умеет. Автор пишет, что "Люцифер спускается с небес для искушения Адама и Евы еще до того, как изгнан оттуда сам" – между тем Люцифер в одноименной пьесе на Землю вообще не спускается, он направляет туда Аполлиона (с этого начинается пьеса). Он пишет, что "вонделовский Люцифер не раз помышляет о покаянии, но отвергает эту мысль" – между тем нечто подобное имеет место лишь в одной реплике Люцифера в конце четвертого действия, когда архангел Рафаил ведет с ним последние "мирные переговоры", пытаясь предотвратить небесную битву. Пересказывая пьесу "Адам в изгнании", Рассел пишет, что "Люцифер искушает прародителей человечества после своего падения с небес", – между тем в этой пьесе Люцифер на сцене вообще не появляется.

Рассел не только не читал пьес Вондела, но и весьма давно разрешенный вопрос о том – что было раньше, "Люцифер" Вондела или "Потерянный Рай" Мильтона – явно для него предмет второстепенный, поэтому и возникает у него сомнение "откуда что взялось" у Мильтона. Поскольку у русского читателя есть возможность прочесть обоих авторов под одним переплетом (М., серия "Рождество Христово 2000") – "загадки Мильтона" таковыми быть перестают, ибо космогония Мильтона полна дословных цитат из космогонии Вондела, меннонита, перешедшего в католицизм за полтора десятилетия до написания и постановки "Люцифера".

Говоря о "Люцифере" Вондела, Рассел допускает чисто протестантскую ошибку: "Намерение воплотиться не может хронологически предшествовать падению Люцифера – ведь предвечное знание Бога обо всем, что должно произойти в мире, не означает, что Его действия внутри пространственно-временного континуума лишены причинно-следственной связи". Но католик Вондел был точно уверен, что намерение воплотиться в Человека присуще Богу изначально – для того человек и сотворен, и ангелам предложено склониться перед ним, как вторым после Бога "лицом" во всей Вселенной; Люцифер ущемлен в правах, он до сих пор полагал таковым вторым "лицом" себя, и к бунту его побуждает гордыня. Люцифер, как и все иные ангелы, лишен знания о будущем воплощении Христа; между тем пьеса шла в театре (хотя и была запрещена после второй постановки), и зритель, о таковом воплощении знающий, понимал происходящее на сцене лучше, чем персонажи. Мотивы поступков Сатаны (у Вондела – Люцифера) кажутся Расселу в этом ракурсе и странными и неисследованными. Подобные истолкования В. В. Набоков в "Даре" назвал "святой ненаблюдательностью", ибо концепция поведения будущего Князя Тьмы у голландского классика на редкость стройна и практически полностью (с поправкой на конфессиональную принадлежность авторов) продолжена Мильтоном в "Потерянном рае".

К слову сказать, и здесь Рассел использует свой же материал не полностью: "Если вселенная свисает с неба, если то и другое отделено Хаосом от Ада – где же Ад?" У Мильтона расположение Ада точно указано: по пути к Земле Сатана встречает владыку Хаоса, Анарха, который недоволен тем, что именно от его владений отторгнута часть, дабы сотворить в ней Ад; иначе говоря, Ад лежит ниже Хаоса, а тот, в свою очередь, ниже Земли и ниже небесных сфер: словом, по Мильтону и Хаос, и Ад лежат вне Вселенной, что далеко не одно и то же, если сравнить с предложением Рассела рассматривать Мильтонов Ад как место, расположенное нигде. Кстати, сцену с Анархом Рассел отчего-то игнорирует.

Рассел называет пьесу Гуго Гроция "Изгнание Адама" (1601) "популярной": между тем великий юрист написал ее в свои неполных 18 лет для показа французскому дофину, и никогда не переиздавал – а что главное, пьеса была написана по-латыни. Рассел довольно точно пересказывает ее содержание, но о том, как повлияла его пьеса – прямо ли, косвенно ли через драмы Вондела, сами по себе явно несущие на себе след знакомства с ней – на великие эпосы Мильтона, мы не находим ни слова.

Не лучше и в следующем веке.

Рассел вносит явную терминологическую путаницу, утверждая, что "Дени Дидро (1713– 1784), Клод Адриен Гельвеций (1715– 1771) и Поль Анри Тьерри, барон Гольбах (1723– 1789) были полными атеистами и презирали деизм, который для них мало отличался от суеверия". Однако история философии ясно показала, что за возможным исключением Фридриха Ницше (мнение о. Александра Меня) ни единого последовательного атеиста среди философов Европы никогда не было, всегда где-то и что-то приходилось оставлять на усмотрение "пока еще неизвестных законов природы", робеспьеровского "Верховного Существа", UFO, – наконец, спорный вопрос откладывался, к примеру, до окончательной победы пролетариата в мировой революции. Перечисленные Расселом авторы (как и более поздние) скорее веровали в собственный атеизм, чем последовательно, как Ницше, отрицали Бога. О том же, что в старости Вольтер в Фернее выстроил на собственные средства церковь, снабженную посвятительной надписью "Вольтер – Богу" Рассел не упоминает, хотя рассказывает историю о том, как Вольтер сознался в том, что верит в Бога, но не верит ни в Христа. ни в Богородицу. Впрочем, Рассел справедливо оговаривается, что перечисленные им атеисты были близки к впаданию в пантеизм – тот самый, за который, по бытующему мнению, церковь сожгла Джордано Бруно. Куда ближе стоял к атеизму неупоминаемый Расселом Джулио Чезаре Ванини (1585-1619), герой стихотворения Леконта де Лиля «Всесожжение» : Ванини был обвинен тулузским парламентом в «атеизме, кощунстве, нечестии и других преступлениях» и сожжен заживо, а пепел его развеян по ветру. Газеты сообщали: «Чтобы показать свое твердое убеждение перед смертью и неверие в душу, он произнес такие слова в присутствии тысячи людей, когда ему сказали, чтобы он просил прощения у Бога: „Нет ни бога, ни дьявола, так как, если бы был Бог, я попросил бы его поразить молнией парламент, как совершенно несправедливый и неправедный; если бы был дьявол, я попросил бы его также, чтобы он поглотил этот парламент, отправив его в подземное царство; но так как нет ни того, ни другого, я ничего этого не делаю“». Но, кажется, и Леконт де Лиль прошел мимо внимания Рассела, о чем остается сожалеть: именно образ Дьявола главе французских парнасцев был интересен в высшей степени.

Несмотря на то, что к концу ХХ века вульгарный позитивизм Огюста Конта окончательно остался дотлевать последними угольками в головах провинциальных профессоров, Рассел по крайней мере в историческом плане уделяет ему внимание. Пожалуй, избыточное: ни один позитивист не вступит с ним в полемику, – если он, конечно, рациональный позитивист, а не стыдливый агностик. Кстати, именно агностицизму как псевдорелигии, в которой часто остается вера "в нечто эдакое" (то ли в Бога, то ли в Дьявола) автор книги внимания почти вовсе не уделяет. А ведь именно слово "агностик" вписывают в графу "вероисповедание" десятки, если не миллионов людей, говорящих на большинстве живых наречий. Многие из них, не видя в мире ничего хорошего и потому не веря в Бога, готовы скорее поверить в Дьявола. "Я Богом оскорблен навек, / За это я в него не верю..." – как в 1901 году писала Зинаида Гиппиус. Ее лирический герой – готовый кандидат в сатанисты.

Ужас Рассела перед релятивизмом маркиза де Сада, как естественным результатом философии просветителей и энциклопедистов, способен вызвать у читателя скорее не улыбку, а удивление; после всего новейшего сатанизма, отношение по меньшей мере в литературной среде к де Саду сложилось дружелюбное и несколько ироническое; трудно именовать де Сада "сатанистом" после Алистера Кроули с его "Книгой закона", для которого "Сатана – не враг человечества, а Жизнь, Свет и Любовь" после Антона Шандора ЛаВея с его "Сатанинской Библией" и после Майкла Акино с его "Свитком Сета". Как признает сам Рассел, ныне дьявол из литературы снова вернулся в жизнь на роль маргинального, хотя чрезвычайно агрессивного бога – пусть лишь для немногих, притом и среди них преобладают все-таки жулики и душевнобольные, но этим контингентом круг дьяволопоклонников, конечно, не исчерпывается. Впрочем, для истории культуры творения вышеперечисленных писателей значения не имеют, в отличие хотя бы от "Жюстины" де Сада; робкие попытки защитить "Сатанинскую Библию" как литературное произведение базируются на том, что в ней стилизован язык "Библии короля Иакова", но это защита с негодными аргументами. Впрочем, круг прямых почитателей ЛаВея после его смерти в 1997 году сузился настолько, что перед нами скорее разворачивается борьба за авторские права на "Сатанинскую библию", чем борьба между злом и добром: в самом прямом и анекдотическом смысле "люди гибнут за металл".

Де Сад благодаря литературному дарованию хотя бы сохранил за собой определенный круг читателей. Всех истинно верующих почитателей провозглашенного ЛаВеем Бога Сатаны после смерти автора "Сатанинской библии" можно разместить в одном не очень большом кинозале; притом число поклонников продолжает падать: Сатана не спасает, он даже не губит. А духовидцы, затерянные среди шарлатанов, стараются молчать, ибо любое предсказание в наше время многократно увеличивает вероятность сбываемости самого себя, и таков эффект работы мировых СМИ. Однако в XIX – XX веках лишь очень немногим провидцам могло придти в голову, что двадцать первое столетие на земле станет эпохой именно религиозных войн на грани глобального конфликта. Здесь вера в Дьявола (религиозная или литературная – со времен романтиков уже не играет роли) снова срастается с сиюминутной политикой, и всякого нового правителя, от Нерона до Горбачева и позже, кто-нибудь непременно норовит наречь Антихристом, действиями которого, это уж точно известно, движет лично Сатана.

Характерно, что собственно Мефистофелю Рассел уделяет заметно меньше места, хотя именно это имя, впервые именно в такой огласовке произнесенное у Гете, он сделал заглавием книги. Отсутствие канонического, бесспорного перевода "Фауста" Гете на английский язык заметно затруднило и цитирование, и пересказ трагедии; впрочем, у русского читателя возникают те же трудности; старый перевод Николая Холодковского, выбранный нами для передачи цитат, довольно тяжел и не всегда сохраняет форму подлинника; напротив, перевод Бориса Пастернака, чрезвычайно точно воспроизводящий форму, не столь уж близок к оригиналу – это скорее собственный "Фауст" Пастернака. «Чудо XXI века», публикация в России первоклассного перевода «Фауста, выполненного Конст. Ивановым за сорок лет (окончен в 1918, издан в 2006) – на то и чудо, чтобы не рассчитывать на его повторение; с этим переводом мы ознкомились слишком поздно, – хотя, когда всегда, это «лучше, чем никогда». Расселу принадлежит важное наблюдение: Мефистофель – бес из числа самых безобидных, Господь еще допускает беседу с ним. Это Дьявол, но не из великих князей тьмы (хотя и не "мелкий бес", конечно). Это черт без копыта, – хотя в неизвестном, по всей видимости, американскому ученому романе Булгакова, по крайней мере в его черновиках, "консультант с копытом" появлялся. Впрочем, знакомство с русской литературой Рассел, кажется, начал и закончил на Достоевском, о чем уже говорилось.

На исходе ХХ века весь европейский мир заболел "центифолиями" – отбором чего-либо, принадлежного этому веку, непременно в ста образцах (сто великих стихотворений, картин, научных достижений, – и, конечно же, романов). В первую пятерку написанных по-английски "великих романов" обычно попадали одна, две, даже три книги Джеймса Джойса, но конкуренцию им неизбежно составляли романы Фр. С. Фицджеральда, иначе говоря, тоже ирландца, хотя и выросшего на американской почве; прежде всего его роман "Великий Гэтсби" (1925). В обычной "центифолии" (как теперь принято говорить, место в рейтинге) находилось место решительно всем романам Фицджеральда, в том числе и единственному, созданному раньше, чем "Гэтсби" – "По эту сторону рая" (1920). В романе этом есть глава с недвусмысленным названием "Дьявол", для принципиального, казалось бы, реалиста невозможная, пусть и нетрезвому, но герою является самый настоящий дьявол. Причем главный атрибут этого дьявола, заставляющий героя испугаться – ноги. "А потом Эмори вдруг заметил его ноги, и что-то словно ударило – он понял, что ему страшно. Ноги были противоестественные...<...> Обут он был не в ботинки, а в нечто вроде мокасин, только с острыми, загнутыми кверху носами, вроде той обуви, что носили в XIV веке. Темно-коричневые, и носы не пустые, а как будто до конца заполненные ступней... Неописуемо страшные..." (перевод М. Лорие). Как ни странно, этого дьявола Рассел не упоминает.

Важно обратить внимание, что дьяволу романтизма, дьяволу Гете, копыта уже не требовались, – это скорее атрибут оперного Мефистофеля из оперы Гуно. Даже придуманная исключительно ради развлечения читателей хромота "Хромого Беса" Лесажа (1707), которого Рассел упоминает лишь в примечаниях, входила в число не самых необходимых опознавательных знаков адского гостя, именуемого совершенно прямо. Дьяволу двадцатых годов ХХ века, дьяволу Булгакова и Фицджеральда копыто требовалось как непременный атрибут, по нему его опознавали, как льва по когтям и осла по ушам.

Дьявол романтизма (как литературного течения), Мефистофель, должен был как будто умереть вместе с литературным течением, окончательным концом которого Рассел произвольно называет 1914 год, хотя последнее придется оставить на совести автора, ибо рецидивы романтизма и теперь и в будущем столь же неизбежны, как лунные затмения. Между тем материала исследователю именно этот "литературный дьявол", детище Гете, Казота и Гофмана, дает больше любого прежнего, он продолжает свое существование, но уже скорее как антитеза: не Фауста, так Дон-Кихота. Это дьявол символизма, дьявол декаданса.

Но если Мефистофель – дьявол мелкий, то воображаемый дьявол декадента Гюисманса – измельчавший, недаром сам Гюисманс, переболев сатанизмом, ударился в самое крайнее католичество; поэтому оказался столь удачен и столь пародиен религиозный орден гюисманитов, жрецов одной из главнейших религиозных конфессий человеческого будущего, нарисованный Гербертом Уэллсом в романе "Грядущие дни", сюжетно примыкающем к его же знаменитой книге "Когда спящий проснется". Рассел просто не может охватить весь материал, даже иной раз и требующий внимания. В частности, теософская концепция дьявола занимает у него чрезвычайно мало места, тогда как в истории культуры и религии она сыграла большую и тяжкую роль.

К примеру, вот что писал видный английский оккультист конца XIX века Ч. Дж. Гаррисон (1855– ?) в своей книге "Сокровенная Вселенная" (шесть лекций по проблемам оккультной науки, теософии и христианства) в 1893 году: "Считается, что Сатана – враг духовности в человеке, что он ратует за его деградацию и с дьявольским (?!) удовлетворением взирает на низшие проявления человеческой натуры. Широко, почти повсеместно бытующее средневековое суеверие диктует настоятельную необходимость бороться с таковым нелепым заблуждением. С таким же успехом мы могли бы сказать, что Наполеон видел свою задачу в том, чтобы погубить как можно больше французских солдат. Но именно Наполеон, обходя позиции накануне битвы под Аустерлицем, горько рыдал, предвидя созерцание убитых и умирающих, – и будет куда ближе к истине сказать, что упадок и страдания человечества, за которые в ответе Противник Бога, отнюдь не приносят ему удовлетворения, но усугубляют его отчаяние от ощущения окончательной победы". (Лекция шестая, перевод О. Кольцовой). Здесь Гаррисон – как и чуть ли не все теософы –вплотную подходит к требованию полной реабилитации Сатаны и признания за ним роли истинного и благого наставника человеков. Между тем даже пример с Наполеоном – уже лукав: современная наука вполне допускает и такое истолкование роли корсиканца Наполеона в истории Франции. Я привел один пример, мог бы и сотню; к чести Рассела, он не теософ, не сектант и никого в свою веру не вербует. Он – серьезный ученый, изучающий свой предмет на образцах, достойных изучения. Впрочем, жизнь коротка и человек успевает сделать на земле столь мало, что в процессе "объятия необъятного" срабатывет инстинкт самоограничения.

Среди писателей, предостерегавших человечество от несерьезного, полностью иронического, присущего, скажем, Анатолю Франсу, отношения к Дьяволу в любой из его ролей, автор справедливо указывает на Жоржа Бернаноса, автора, в XXI веке, увы, быстро уходящего в забвение. Тут мы подходим к самому ключевому моменту темы, затронутой Расселом: он занят изучением не Дьявола собственно и даже не роли дьявольского начала в истории культуре, но исследованием истории веры в Дьявола, коллективного феномена, не покидающего человеческие умы на протяжении всей истории. Архетипические черты отступают на задний план после того, как автор достаточно убедительно доказал, что существует сам архетип.

Как уже говорилось, Рассел не рассматривает в своей книге изрядное количество литературной, кинематографической и прочей дьявольщины, даже и очень известной. Он не ищет дьявола в творчестве уже упомянутого Герберта Уэллса (коему, впрочем, истинный дьявол мерещился разве что в католицизме), ни даже подлинного Дьявола, появляющегося у сэра Артура Конан Дойла во второй части романа "Маракотова бездна"; кстати, не надо искать ее в советских изданиях – именно из-за образа Дьявола, появляющегося среди народа выжившей на дне Атлантического океана Атлантиды, цензура мешала ее публикации. Впрочем, еще и потому, что Дьявол там терпел жалкое поражение, а научной фантастике у нас предписывалось служить лишь воспитательным целям. Дьявол же в тридцатые годы ХХ века в советской стране воспринимался как наставник атеистов, воинствующий безбожник, следовательно, вымышленный, но все же союзник. Ругать его было не положено.

Однако же о роли Дьявола в "научной фантастике" (скорее антинаучной, именуемой ныне "фэнтези") Рассел кое-что пишет, но больше в библиографии. В частности, не упомянут у него обаятельный образ из рассказа Артура Порджеса (р.1915) "Саймон Флэгг и Дьявол" (1954, экранизирован в СССР), в котором математик предлагает Дьяволу свою душу в обмен на решение великой Последней теоремы Ферма. Рассказ написан сравнительно давно, и незадачливый дьявол, не просто не сумевший теорему решить, но в итоге превратившийся в заядлого математика и пробующий добиться ее решения уже вдвоем с призвавшим его героем – как нельзя более похож именно на Мефистофеля, который невнимательно слушал слова Бога в прологе к "Фаусту". Ибо худо ли, хорошо ли, но теорема Ферма была формально доказана в 1995 году, и причитавшуюся за ее решение (почти съеденную инфляцией) премию Вольфскеля премию увез за океан наш современник.

Так много всего упустил или опустил как несущественное в своем обзоре Рассел, что – уже дочитывая его книгу – я был почти уверен, что и о романе Марка Твена "Таинственный незнакомец" он тоже не упомянет, ибо произведение это, при всей его глубине, для великого американского писателя все-таки второстепенно. К счастью, я ошибся, Рассел эту книгу в свой обзор все же включил. Поэтому поразительный монолог Сатаны, написанный атеистом, но звучащий по-настоящему грозной средневековой эсхатологией, читатель здесь найдет ("Это правда, то, что я тебе открыл: нет Бога, нет мира, нет людей, нет земной жизни, нет небес, нет ада. Все это – сон, глупый, нелепый сон! ") – однако никакого вывода отсюда не воспоследует. Книга Рассела – в значительной мере обзор, и лишь отчасти осмысление человеческой веры в Дьявола. Рассел, по счастью, не позитивист и не марксист, и не сводит человеческую веру к двум измерениям, к плоскости, – как стремится это сделать еще один неизвестный ему дьявол, планетарный демон Земли Гагтунгр, упоминаемый Даниилом Андреевым в "Розе мира", – однако все же Рассел и не Мильтон: для серьезного осмысления столь огромной темы нужен, кроме серьезного исторического подхода, еще и огромный литературный дар, а он среди людей слишком редок.


Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9 ... 21  22  23  24 [25] 26  27  28  29  30  31  32




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 197

⇑ Наверх