Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «witkowsky» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3 [4] 5  6  7  8  9 ... 24  25  26

Статья написана 5 марта 10:48

Коротко о бельгийской фантастике

«… подлинная литература ужасов –

это отнюдь не рассказы о привидениях;

любое привидение, даже истекающее кровью

или усеянное червями, в конце концов,

может внушать вам доверие...

Самым ужасным, самым кошмарным я считаю

нашу повседневную жизнь...»

Жак Стернберг

Мы плохо знаем литературу Бельгии; эта небольшая страна с момента своего появления на карте мира постоянно находилась в тени своего великого соседа, и была, к тому же, страной двуязычной (или даже трехъязычной, если добавить к двум государственным языкам — нидерландскому и французскому – довольно широко распространенный немецкий); в связи с чем доступными для иностранного читателя оставались преимущественно тексты, или сразу написанные на французском, или переведенные на французский с нидерландского.

Если не считать такого классика, как Шарль де Костер с его великим романом, то мы сможем вспомнить только нескольких авторов (к тому же, или сразу писавших на французском, или, опять же, ставших известными для нас в переводах на французский с нидерландского). Как ни печально, но авторы, писавшие на нидерландском, всегда оставались, да и сейчас обычно остаются для нас недоступными…

Не отклоняясь далеко от темы этого очерка, упомянем таких всемирно извеcтных бельгийских поэтов, как нобелевского лауреата Мориса Метерлинка и Эмиля Верхарна,  и таких прозаиков, как Маргерит Юрсенар и Амели Нотомб (русскоязычный читатель сегодня может ознакомиться практически со всем, что было написано двумя последними авторами). Точно так же мы имели возможность прочитать многое, написанное классиком франкоязычной фантастики Рони-старшим и, наверное, почти все, написанное мастером детективной литературы Жоржем Сименоном. Кроме детективов, наш читатель мог познакомиться и с отдельными авторами весьма популярной в Бельгии так называемой черной фантастики или фантастики ужасов  – с Мишелем де Гельдероде (в 2004 году в России был издан двухтомник, в который вошли драматические произведения автора и фантастико-мистические новеллы из сборника «Колдовские истории»), Томасом Оуэном (в 2000 году вышел сборник «Дагиды» с тремя десятками новелл аналогичной тематики) и, наконец, Жаком Стернбергом (подборка новелл «Жуткие истории» в журнале «Иностранная литература» № 11 за 2011 год, и две научно-фантастические новеллы в журнале «Если»). Довольно скудный материал даже для того, чтобы получить хотя бы самое общее представление…

Картина несколько меняется, если вспомнить о таком оригинальном авторе, как Жан Рэй (1887-1964.

До последнего времени из огромного наследия, оставленного Жаном Рэем (и Джоном Фландерсом, его второй сущностью), мы могли прочесть около 50 его рассказов и два романа в нескольких сборниках; еще десятка два его новелл можно было найти в периодике. Сегодня эта ситуация изменилась. Издательство «Престиж Бук» в этом году выпустило в трех томах практически все новеллы, вошедшие в главные авторские сборники Жана Рея; более того, началось издание повестей о детективе Гарри Диксоне, приключениям которого Жан Рэй посвятил более сотни повестей и рассказов, никогда ранее не переводившихся на русский язык.

Как считает известный бельгийский писатель, издатель и исследователь творчества Жана Рэя Жан-Баптист Барониан, в определенном смысле, бельгийская фантастика на французском языке долгое время оставалась чем-то вроде довольно мощной, но подземной реки. Именно поэтому Жан Рэй долгое время оставался на протяжении многих лет непризнанным, и был «открыт» только в 1961 году после появления в бельгийском издательстве «Марабу» сборника с двадцатью пятью его лучшими новеллами. Это тем более странно, поскольку Жан Рэй получил известность уже после выхода в свет его первого сборника «Рассказы о виски» (1925) четыре рассказа из которого были опубликованы в 1934 и 1935 годах в знаменитом американском журнале «Странные  истории»  ( Weird Tales), а до 1947 года вышло еще 4 его сборника и роман Мальпертюи (1943), оцененный критиками как одно из наиболее крупных произведений фантастического жанра в мировой литературе.

Но, даже после того, как публика познакомилась с его сборниками и романами (два из них – «Мальпертюи» и «Город Великого Страха» были даже экранизированы), литературные крнитики во Франции и Бельгии презрительно хмурились при упоминании имени Жана Рэя, заявляя, что Рэй не умел писать, что его тексты переполнены неточностями и словами фламандского происхождения, изобилуют плоским юмором…

Тем не менее, нельзя не признать, что Жан Рэй впервые наглядно продемонстрировал значение фантастического течения во франкоязычной бельгийской литературе.

Новеллы ужаса Жана Рэя имеют большое сходство с рассказами таких мистиков и символистов, как Э. По и Г. Ф. Лавкрафт, а его романы – прямые наследники готического романа эпохи расцвета английского романтизма. Правда, в отличие от Г. Ф. Лавкрафта, Жан Рэй в своих новеллах редко дает портреты представителей демонических сил — обычно они лишь присутствуют в виде зловещих теней. Атмосфера ужаса создается с помощью описания повседневных явлений и окружающих нас предметов – это может быть зеркало («Черное зеркало»), бутылки со спиртным, оказывающиеся драгоценными камнями («Шукрут»), дом-людоед («Шторхауз или Журавлиный дом»), туча, похожая на череп («Этот идиот Дюрер»)…

Благодаря завоеванной Жаном Рэем известности, из тени вышли Томас Оуэн, Жерар Прево, Жан Муно, Мишель Янсен (больше известный как Жак Ван Эрп), Жак Стернберг, Мишель де Гельдероде и другие бельгийские писатели, долгое время остававшиеся практически неизвестными не только русскоязычному, но и франкоязычному читателю.

Если Жан Рэй, писавший в период с 1925 по 1964 год, принадлежит к раннему поколению бельгийских фантастов, то Томас Оуэн и Мишель Янсен  могу быть отнесены ко второму поколению, начавшему публиковаться в середине ХХ века и дотянувшему до начала ХХI века.

Томас Оуэн (1910-2002). Получив юридическое образование в 1933 году, занялся мукомольным делом и довольно скоро достиг положения генерального президента бельгийской мукомольной промышленности, оставаясь на протяжении 43 лет директором одной из самых известных в Бельгии мельниц, «Мельницы трех фонтанов». Увлекшись сюрреализмом, начал публиковать критические заметки в периодических изданиях «Либр Бельжик» («Свободная Бельгия») и «Эко» под псевдонимом Стефан Рэй.

В 1939 году был призван в армию; после капитуляции Бельгии и начавшейся вслед за этим немецкой оккупации чудом избежал депортации.

В начале 40-х гг., в период жестокой безработицы, он знакомится с С.А.Штееманом, известным бельгийским писателем, автором множества детективных романов, убедившим его попробовать себя в детективном жанре. За короткий срок (с 1941 по 1943 год) Оуэн публикует несколько романов, характеризующихся весьма ядовитым юмором и обративших на себя внимание критики.

Неожиданно автор детективных романов, достигший успеха, бросает хорошо освоенный и выгодный в денежном отношении жанр и обращается к фантастической литературе. В 1943 году появляется первый сборник его новелл «Странные пути». Рассказы этого специфического жанра, в котором смешиваются ужасное и иррациональное, делают его популярным у массового читателя. Его известность укрепляют очередные сборники – «Запретная книга» (1944) и «Подвал с жабами» (1945). Он знакомится с Жаном Рэем, всячески поддерживавшим молодого автора; между ними возникают дружеские отношения. Жан Рэй однажды даже сделал Оуэна героем своей новеллы («На кладбище в Бернкастеле»), а Оуэн написал о Жане Рэе несколько статей, опубликованных в журнале «Бизар» («Странное»).

В 1976 году Оуэна избирают в Членом Королевской академии французского языка и литературы.

С середины 60-х гг. Оуэн публикует несколько новых сборников новелл («Ночной церемониал», «Жалость к теням», «Подозрительные дома» и др.) а в 1994-1998 гг. выходит полное собрание его рассказов в 4 томах.

Кристоф Ван де Понзееле, известный бельгийский писатель, журналист, редактор широко известного журнала фантастики «Khimaira» («Химера») и этноботаник по профессии, так пишет о творчестве Оуэна:

«Томас Оуэн в своих рассказах создает постоянно возрастающее и, наконец, становящееся невыносимым ощущение ужаса и тайны, в финале новеллы заканчивающееся настолько неожиданно, что у читателя перехватывает дыхание.

Его рассказы, в которых искусно сочетаются такие плохо совместимые темы, как смерть и эротика, являются захватывающим чтением, и эффект, производимый его новеллами на читателя, не ослабевает, а обновляется с каждым новым названием».

Автор вводит читателя в мир ужасов, остающийся удивительно реальным; этому в значительной степени способствует тонкий юмор писателя (например, в рассказе «Маленький призрак» из сборника  «Ночной церемониал»). Обычно рассказ начинается с описания реальной ситуации, с детальной характеристикой мелких подробностей. Затем читатель встречается с ненавязчиво представленными призраками, вампирами и прочей нечистью; финал новеллы нередко позволяет читателю самому домыслить развязку интриги и судьбу героев рассказа.

Писатель Мишель Янсен, более широко известный как литературный критик и издатель под своей настоящей фамилией Жак ван Эрп (1923 — 2004). Долгое время руководил в бельгийском издательстве «Марабу» (Marabout), основанном в 1949 году, изданием фантастики и научной фантастики. В 1976 г. за издательскую деятельность он получил специальный приз Европейского общества любителей научной фантастики.

Жак ван Эрп известен, как автор трех антологий («Фантастическая Англия», «На обратной стороне света» и «Тетради Эрне: Жан Рэй»), двух выпусков эссе «Панорама научной фантастики» (обзор фантастики, опубликованной до 1974 г. и с 1974 по 1996 г.). Под псевдонимом Мишель Янсен, он опубликовал три романа: «Рейдеры пространства», «Море Дождей» и «Дверь под водой» (последний роман в соавторстве с Жаном Рэем).

Здесь мы ограничимся беглой характеристикой только трех упомянутых выше авторов, новеллы которых приведены в этом номере «Немана». Что касается таких бельгийских фантастов, как Бертин, Э., Гунциг, Т., Дартевель, А., Доук, С., Кандез, Э. Ш., Лампо, Х. и некоторых других, то с отдельными образцами их творчества можно познакомиться в русскоязычной периодике второй половины ХХ века.

И.Найденков


Статья написана 27 февраля 11:12

В том самом смысле. что про самого себя, вовсе самим собой не любимого.

.

Написал последний роман тетралогии о Павле II, «Протей». Кончаю выверять – там полно ислама и Византии, не хочу. как Чудинова с «Мечетью» в болоте несуразностей тонуть.

И получается так, что не просто проще роман написать (это трудно) и издать (куда легче, если ты же сам и редактор), но совсем не просто обнаружить того, кто тебя читал. СКАЧИВАНИЙ МАССА С МАССЫ САЙТОВ, а результат вот такой, к примеру:

.

Из комментариев к моему интервью  в колонке у Василия Владимирского

Статья написана 4 февраля 2014 г. 19:12

Размещена в рубрике «Интервью» и в авторской колонке vvladimirsky

Пишет: ааа иии

цитата ааа иии

Какие умные, красивые слова, какая наблюдательность... и насколько плохой роман.

Вернее, может, и хороший с точки зрения там, филолога или кожевника — но читая, мысленно погружался в самый угар перестройки, с Войновичем, Петросяном, Хазановым и т.п.  Их стиль, их текст, их темы.  

Невыносимо.  

.

ааа иии известно лишь то, что он в Москве и 1974 года рождения)

Что там про меня навараксал в теме ПБ ВВХ  теперь уже неважно. модератор эту мерзость изъял.

.

Речь, конечно, идет о первых моих романах, даже скорее всего об одном третьем – «Чертовар». У этого ВВХ (Владимир Хонин, 1956 год рождения) на форуме четыре сообщения: три изъяты модератором. 4-е звучит как «такие же хочу». По ряду признаков думаю. что это выползок с Дальнего Востока.

Эти двое под руку попались. Никогда не записывал эти помои, но с тех пор как стал выпускать свою прозу в 2000-е годы – только такое и читаю.

Начинаю подозревать, что для меня и 300 экз. слишком много, хватит и 50, да и то есть шанс не распродать.

Да и в необходимости пятидесяти сомневаюсь.


Статья написана 2 февраля 17:02

Джордж Стерлинг

(1869–1926)

.

Осень в Кармеле

.

Задумчивы нынче долы в преддверии ноября,

Кармела ивы поникли, желтой листвой горя,

Рыжий ковёр иголок под кронами сосен лег,

Летят караваны птичьи в лесистый наш уголок.

.

Ушел за холмы охотник, фермер взялся за плуг,

Тенью скользит по отаве краснохвостый канюк,

Царственно-белые чайки заполнили устье реки,

Южней — облака клубятся, жемчужны и высоки.

.

Грустны кипарисы и сосны, запад укрыла мгла,

Курс меняют кроншнепы, сверкнув белизной крыла,

Тает в безбрежной сини снявшихся уток вязь,

Зовет горизонт жестокий, манящей грёзой лучась.

.

Немы сердца людские, незримой мечтой пленены...

Тайна простора земного и тайна морской волны

Нам душу томят сегодня — тому Красота виной

И залив, что вдали темнеет сапфировой глубиной.

.

От водорослей буровата, мола вздымается грудь,

Там цапля на мелководье опустилась передохнуть,

Широкий берег песчаный безлюден и охристо-сиз,

Влажны лобзанья прибоя и ласков веющий бриз.

.

В норку спешит крольчиха, ночь вступает в права,

Розовеют пенные зыби и еще золотится листва,

Но тучи, пришедшие с моря, скоро затянут зенит

И арфой серебрянострунной колкий дождь зазвенит.

.

Перевод Вадима Раскумандрина

.

Если кто забыл – в «Мартине Идене» у Джека Лондона Бриссенден – это и есть Стерлинг.


Статья написана 25 января 09:05

Покуда том Собрания Стихотворений Артура Конан Дойла не вернулся от иллюстратора, предлагаю столь же неизвестное стихотворение Жюля Верна.

Итак —

Жюль Верн

.

Кабинет 29 октября

.

Промолвит гражданин печально,

Мол, гроб для Франции готов!

А кто ей сложит гимн похвальный —

Опишет камеру воров!

Весь кабинет — отмычки, снасти,

Сплошь имитация забот.

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Забыла Франция поспешно

Про мощь свою былых времён

И с ревностью на землях внешних

Не утверждает свой закон!

Когда рвёт враг её на части —

Свои владенья отдаёт,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Места почётные и слава

Достойным не принадлежат!

Наверх выводит путь неправый

И сумки, полные деньжат!

Ах, жертвоприношенья страсти —

Богач на выборы идёт.

Неважно? Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Пусть каждый день разоблачает

Злодейства, кражи зоркий глаз!

Но людям власть не отвечает,

За ставни прячась всякий раз!

Для нас последний светоч застя,

И тьмой скрывая небосвод,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Конечно же, эпоха эта

Свободу прессе принесла,

Без страха власть клеймит газета,

Вскрывая тёмные дела!

Любой судья, что поглазастей,

Всё видит — только зуб неймёт.

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Но чтобы бурю успокоить,

Не приказал ли кабинет

Негромко следствие устроить,

Чтоб правду вытащить на свет?

Но не боясь беззубой пасти,

Здесь проституция цветёт;

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Коль светоч не достиг сиянья

Пред тем, как рухнуть вновь во тьму,

То, проявляя состраданья,

Поможем мы взлететь ему!

Отставка светит этой касте,

Вся эта власть — давно банкрот,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Платя за долголетье цену,

Удесьтярил двуличье он!

Во Франции — всегда измена!

Монарха недостоин трон!

Преступников различной масти

Он от суда убережёт,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

А три финансовых процесса

Вновь до конца не доведут,

Всё скроет грязная завеса;

Он не при чём, всё тихо тут.

Избегнув множества несчастий,

Он наказания не ждёт,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Презренного монарха слово

Ступай, министр, и поддержи!

Стране преподаёт он снова

Урок стяжательства и лжи!

Хоть честь свою обезопасьте,

Ведь отречение грядёт!

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Монарху кабинет по нраву —

Вот и живёт он много лет,

Ведь жезлом осенить по праву —

Весь долголетия секрет!

И хоть до смерти вы проказьте,

Французский позабыв народ,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Чтоб лучше скрыть несправедливость,

Чтоб спрятать суть, что столь черна,

Воздвиг он внешнюю красивость:

Что ни фасад — сплошь белизна!

Пускай обрушатся напасти

Дождём негаданных невзгод,

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Но Франция несётся к яме,

Что ни министр, то бандит!

Не слышат мудреца упрямо,

Перчатка — брошена лежит.

Ха! Ха! Пусть жалобы нечасты,

Страна потонет, не всплывёт:

Неважно! Кабинет у власти!

Вперёд, коррупция, вперёд!

.

Перевод Бориса Булаева


Статья написана 11 января 08:12

Поскольку том относительно полного собрания сочинений Александра Чернявского (664 стр.) на выходе, решил дать информацию.

Роман Чернявского "Семь лун святой Бригитты" переиздан в дорогом виде с обширными комментариями в Эстонии и сразу распродался.

У нас — тот же роман, но еще и полтора десятка рассказов, которые удалось собрать по весьма нереальным источникам. Сохранилось его наследие плохо, но на хороший том все же есть.

В виде анонса вешаю рассказ, никогда не переиздававшийся и не входивший ни в какие книги.

.

Александр Черниговский-Чернявский

.

ПОКАЯНИЕ БОЛЬШЕРОГИХ

.

«Провидение не допускает никаких отсрочек в необходимом течении событий человеческой жизни. Оно действует стремительно и в исполнении своей задачи находит свое удовлетворение».

Данте.

I

Гри-Гри Гаргантюа, придворный пяточес «австриячки», инфанты Фредегонды Apaгонской, фамильярно застучал серебряною бубенцовою шутовскою погремушкой в запертые двери рая.

И бойко затараторил Апостолу Врат своим складным, утрированно простонародным говорком, столь хорошо и ненавистно знакомым всему королевству Пикардии и Иль-де-Франса.

— Дорогой м-сье Пьер, отворите.

Потому что проклятый кавалер де Сен Марес, граф Эельстона неожиданно пронзил меня своей заговорщицкой рапирой, и вынеслась душа из упитанного тела. Я — Гри-Гри, от Notre dame de Lorettes в Иль-де-Франсе. Я был в Пикардии опорой и надеждой тайных сил Центрально-Пиринейской Лиги, От меня не имеют тайн Султан и Трапезондский Император. Меня знают оба папы, в Италии и в Швейцарии. То есть видите ли, папы эти, собственно говоря, не папы, а папессы. Ну да это все равно. Дело вот в чем:

Вы, конечно, получили обо мне записочку. Знаете, какие пишутся у нас в Иль-де-Франсе по самоважнейшим делам, министрам от Нотр Дам де Кокотт, и от «Кокотт» к нашим бабам-министрам: «Милый, дорогой, прими его, выслушая сделай все». И — все бывает сделано. Скажите, дорогой: — встреча моя сегодня назначена здесь, я думаю, и по мученическому, самому торжественному церемониалу?

Кроткий Ключарь Горних Врат смущенно покопался в каких-то своих замызганных листках и невольно отдвинулся от посетителя.

— Нет, видите ли, вы у нас совершенно не значитесь. И, право же, уверяю Вас, никакого церемониала. Вы говорите: папесса? Да что ж я это, однако, путаю. Господи помилуй: Гри-Гри. от Notre dame de Lorettes, прости Господи, святой черт… знаю, знаю. Ах, нет, нет, Вы не можете войти. Вам никак нельзя в место Света... Этот смрад дошел и до райских обителей. Проклятие целой страны... Тут оскорблена сама вечная женственность. Нет, нет, тут я ничего не могу сделать. Прошу вас, будьте добры, обратиться напротив,

И он, отворотясь, захлопнул полированную створку.

— Дорогой Монсиньор, тут очевидное недоразумение, Поищите получше в Ваших бумагах,

Я же Гри-Гри, понимаете maitre Gregoire от папессы в Notre Dame de Lorettes в Иль-де-Франсе. Ведь и со мною все, понимаете Монсиньор, все можно; со мною все, поймите же, все не считается во грех, но в особенную заслугу...

Десять лет ставил и низвергал я во славу Божьего дела канцлеров и констеблей Иль-де-Франса, его министров и епископов. Я отогнал от правительственных кресел опасную честность советников и исполнителей, Я гнул в бараний рог и сталкивал вниз талант, независимость, знание и благородство. Ибо острою бритвой, хотя и обреешься, обрежешься.

Был бы только холоп, да свой, a там все равно, дурак или изменник.

Так было, так будет. Заворожив внутри страны недавнюю бурю, поднял я на плечи свои великое и опасное дело Ночи и шепчущего заговора. Как неутомимый паук, через спальни и передние изменою ткал я нити мира, до временного мира отечества моего Иль-де-Франса с Карлом Кровавым, с преступным Кесарем Центрально-Пиринейской Лиги. Потому, что сохраненная сила его – щит и ограждение между народами принципа власти – благодати.

Потому что над поверженным трупом его мощи буйно возликовали бы внутри и извне еретики и вольнодумцы. И с ними вся богоборствующая и свободопреступная Европа.

И вот, пронзенный сталью, отдав жизнь за дело благодати, стою я у Запертых Врат и, метая кровь свою к небу, требую:

— Справедливость. Ключ и триумф греху, сделавшему грех палицею борьбы с духом времени.

— О, отворите.

Ответа не было.

Агатовою чернью полированных Граней холодной блистали, пересвечиваясь, адамантовые двери… И в неумолимом молчании их говорила, казалось, одна долготерпеливая брезгливость Неба.

Гри-Гри шумно выругался. Было холодно. Дорогие московитские меха, приношение папессы, остались позади, в палаццо рокового пиршества. Он стоял перед Вечною Дверью, как был в тот безумный вечер, в своей легкой шелковой профессиональной шутовской тунике, без пояса и шитых золотом туфлей. Рыжая борода, побелевшая в астрале, уныло трепыхалась по ветру.

— Горды больно здесь. Из рыбарей — в Князи Апостолов. Вишь и не подступишь. Ну что же, толкнемся напротив. Оно конечно обидно.

Однако плакать не станем,

И уже на повороте блеснула у него злобная мысль: — Эх, назло Ключарю, послать бы теперь, как во дни оны, какому-нибудь Иуде Искариотскому эстафетку:

«Слушайся Гри-Гри во всем, и будешь премьером на место Петрово».

Но тут произошло неожиданное движение.

Стройными рядами, от полей невиданных битв, подымались к небу легионы героических теней, с мученическим Нимбом лучей вокруг чела, с запекшимися язвами ран на груди, с молитвою на устах и крестом в сердце. И пали затворы Врат, грянул осанну невидимый хор Ангельский и поднял благословенную руку Ключарь, князь Апостолов.

Гаргантюа, очертя голову, бросился вниз, по чудовищной лестнице нисхождения, убегающей в бездну 13 миллионами ступеней. По невыразимо унылому и пустому коридору, в конце которого, как будто ворочалось какое-то огромное колесо, при заглушенных стонах трепетно взметывались и гасли проклятия и блеклыми языками вставало немеркнувшее зарево.

То были врата Ада.

II.

— Эй, ты, шестиглазый. Расширь бельма, возьми уши в зубы. Заснул, — службы своей не знаешь.

Гри-Гри покровительственно пнул ногой старого, на всю полдюжину глаз и ушей слепого и глухого от дряхлости Цербера, адского трехголового пса с собачьей, змеиной и бараньей головами, исполнявшего в аду обязанности привратника. Заслуженный инвалид всеми своими охранными органами отчаянно храпел и свистел у адской подворотни.

— Ну, живо, живо, живодерня. Одна нога здесь, а другая там. Иди и доложи самому: maitre Gregoire, мол пожаловал от папессы. Да не забудь, того… как его... обязательно доложи: Просил сказать мол, что господин Люцифер могут сами лично и не беспокоиться. Черт с ним, с самим Чертом.

— Эй, постой, постой, еще одну минутку. Когда был у вас здесь в аду последний парадный прием? Ну да, да, последний.

Да внятнее, старина, или обеззубел, ничего не разбираю; говори мне на ухо.

Да, да. А после? Не ожидали меня, говоришь. Я и сам, брат, развожу руками. Кого, кого говоришь? Schüren... Schü... rer? Какие все неудобопроизносимые варварские прозвища; что это у вас точно московитская неделя. Len... — Len...? Будут, будут. Когда? Ну, брат, еще подождешь. Коммт шпетер. Коммт гут, как говорят при дворе моей Инфанты. Однако, пшел, брат. Заболтались.

Цербер, кряхтя и сопя, поднялся на ревматические ноги и поплелся с докладом. А Гаргантюа в позе Керенского остался шагать перед адскими воротами, самоуверенно напевая:

... Скорее Асмодей.

Грядет невиданный злодей:

Но никто не шел.

Наконец, часа через три из ворот вышел Мелкий Бес, бойкий, франтоватый и вежливый малый, похожий не то на агента в форме, не то на г. Манасевича-Мануйлова. Когти корректнейшим образом спрятаны были у него в белых нитяных перчатках. Под мышкой был портфель. Аккуратно подстриженный черный замшевый хвост был по форме повернут на три четверти налево. Позвякивая молодцевато лакированными копытцами он подошел вплотную к Гри-Гри и оглядел его иронически: была, мол, у Тебя рука, да вся высохла.

— Зря беспокоите, господин. Оставлено без последствий. Проваливайте себе подобру-поздорову. Да-с!

— То есть как же это так? Вы очевидно ошибаетесь. Меня именно сюда направили сам Апостол, премьер и папесса.

— Никак нет-с. Туг содержатся только, которые по особо-важным. А для Вас не имеем никакого предписания.

— С ума ты сошел, полицейская балаболка. Не знаешь кто перед Тобой, что ли... Да я Вам тут сам предписание, да я тебя сейчас по телефону. В бараний рог… Папессе... Под арест в Сибирь. В Сибирь. В Бастилию. В Каенну.

— Ничего не знаем-с. Пожалуйста, не выражайтесь господин, я Вам не балаболка, а классный чин, и тыкать меня Вам не позволено. А папесса Ваша к нам не относится; это, извините, будет не по политической части, а знаете, по врачебно- полицейской.

И обратясь к Церберу, сказал:

— Будет колобродить очень, гони его в шею.

Гаргантюа в исступлении бросился на эемлю. Он выл, скрежетал зубами, царапал ногтями камни, плакал, проклинал свою жизнь, поносил ад и небо. Стаи Гарпий и Сов, встревоженные шумом, взлетели над стенами преисподней. На башнях показались три адские сестры-фурии, со змеями вместо волос и с головой Горгоны. Тысячи хвостатых высыпали из адского входа. Кровопийцы, погруженные в кровавое озеро до глаз, распутники из десяти вертепов злой ямы, демагоги и астрологи из восьмого круга, с головами, повернутыми на сторону спины и могущие поэтому смотреть только назад, бросили свои муки и повыскакивали из смолы. Сам кровавый Люцифер, каждою из трех пастей своих терзающий одновременно трех отвратительнейших после него самого предателей: Иуду, Aзефа и Мясоедова, на минуту прервал свое адское занятие...

Но в это время страшный, черный Дьявол, с видом дикого зверя, примчавшись по утесу с распростертыми крыльями, поднял Гри-Гри на свои высокие и дебелые плечи и бросил в пропасть.

III.

Быстрее молнии ниспал пяточес, несясь как труп в безграничном пространстве. И сломилась в неистовом вержении его томная душа, и в смертельном ужасе возопиял он с мольбою покаяния, к небу.

И тотчас, исполнилось над ним решение судьбы. И вернулось к нему ощущение пестрого звуками и красками мира.

Он увидел себя лежащим среди необозримой равнины, напомнившей ему болотистые ланды его родины. Во все стороны, насколько хватал глаз, уходя в туман, протянулись безжизненные, унылые болота, поросшие кое-где редким березняком. На горизонте синела зубчатая дымка леса. Пахло гарью далекого лесного пожара, над сырыми испарениями кучами толклась мошкара. Какая-то бескрасочная северная птица заводила с вышины свою немудрящую песню.

Он лежал на краю болота, на лужайке, носившей следы упорной работы осушения. На голове, прямо над ушами, ныло щемящею болью и чувствовалась какая-то тяжесть.

Рядом с ним лежали лопата, черпак и топор.

Заглянув в лужицу, он обмер:

С черной торфяниковой водной глади смотрела на него, точно чужая, мертвая маска искаженного страхом и мукою дьявольского лица и как у лося огромные ветвящиеся рога…

Гаргантюа понял, что пробил час решения его участи.

Растопившееся в страдании сердце его, унижение, стыд, животный ужас и надежда излились из него буйными слезами...

Он поцеловал землю предопределения своего и впервые за всю жизнь заплакал беззвучными слезами пойманного и покаранного деревенского вора-«домушника».

Вдруг чья-то рука мягко коснулась его плеча.

Пред ним стоял древний как время, старик, с величественными белыми как мох, бородой и волосами и багровым шрамом через всю голову.

Над теменем его, как и у Гаргантюа ветвились изъеденные веками, пожелтевшие рога, высокие и крутые как у сохатого лося. В руках у него были черпак и лопата...

— Восстань, Гаргантюа, и выслушай приговор неба.

Здесь исполнится над Тобой, павший волхв, положенная небесным правосудием мера.

— Кто же ты?

— Такой же, как и ты, большерогий. Я волхв Зиновий из Московии...

— Опять Московиты... В небе и в аду, везде на устах имя нашего порывистого и безвольно незлобливого народа. Что Тебе до меня, волхв Зиновий?

— Слушай же исповедь моей кары...

Много, много веков назад, в давние годы борьбы на Руси идоложречества и христианства, был я Ростове Суздальском речистым и вороватым мужиком, деревенским знахарем, буяном и горланом на сходках. То ли мне коня у соседа увести, да за два пенязя погадать, чтобы нашелся. То ли мне бабу-дуреху, али девку оманить, попить, поплясать, народ честной одурачить...

Пошла обо мне по Белоозерью молва, куры, яйца, полотна и гривны валили гуртом; от баб отбою не было.

Тут бы мне жить и жить, хлеб жевать да похваливать. Ан не тут-то было. Овладала корысть. Что ж, думаю, умный дураками кормится.

Стал я вечем, да сходбищами вертеть, советы родичам присоветывать...

А в те поры вера у вас старая выводилась. Приехали к нам попы, людей крестят, порядки устаивают, велят мужикам с одною бабой жить в законе. Пора перестать, мол, вам зверьем быть, свободою волчьею землю порочить... Будьте, мол, людьми, как в земле Греков.

Стал тут я стариков подуськивать:

— Живете, мол, по-старому, по-привольному. Молитесь Яриле да Волосу, богу брюха, скотскому Богу.

Плюньте на землю Греческую, церковную да книжную.

Поладим добром с узкоглазыми налетчиками, с Печенегом и Торчином, грабителем, отдадим им все волостельское добро, весь скарб отцовский, земли дедовские, да еще данью поклонимся по белке с дома... И помилуют нас, отступятся и будем жить в мире, сладости и приволии...

А попов и посадников, да воевод и старших и богатых на дубы вешайте.

Послушались меня люди молодые да худые, худородные.

Стал я у них первым человеком, вертел волостью и вечем как вздумается...

Пролилось много крови братской, мученической. Осмелели поганые печенеги, заплакала мною земля Русская...

Вышел на меня посадник Глеб с дружиною. С крестами и хоругвями. Подошел ко мне и говорит:

— Знаешь, волхв, что сейчас будет?

Оробел я. Ничего не знаю. Говорю ему смело:

— Я произведу великое чудо. Будет у нас мир и обилие хлебное.

Сказал Глеб своей дружине:

— С нами Бог и Святая Богородица. Побораем, братия за землю Русскую. Солгал, солгал ты, волхв бесовский. Сейчас будет твой конец.

И ударил меня топором по голове и разрубил голову.

Упал я без крика, беспомощный, как мертвец. И увидели люди, что сила моя — тлен словесный; что боги мои — дерево; что печенежная ворожба моя — подлое предательство. И рассеялось сразу бесовское наваждение...

С той поры выросли у меня роги — печать дьявольского, родину позорящего предательства… И вот послан я сюда на работу...

Повелено мне черпать и мостить это злое болото, которое видишь Ты здесь перед собою. Топь эта — тьма и корысть народная, кормящая большерогов: предателей, проходимцев, волхвов. Эта непроходимая трясина — темная душа люда нашего обманутого, что дает глупому ворожею колдуну, плуту говорильщику, горлану бесстыжему да бабам-потаскухам вершить и перевешивать судьбы волостей и княжений...

Ты, Гаргантюа, пяточес, большерогий как я, вмале повторил мою быль в годы новой борьбы мрака со светом. Подлая трясина это подняла Тебя, мелкого и вороватого мужика на всю Русь, яко Волоса, скотского Бога, И после Тебя тысячи большерогих, тысячи тьмы волхвов поднимет она на горе Родине... И передана будет великая и вольная земля и прольются реки крови христианской...

Писано же есть в книге живота:

«Провидение не допускает никаких отсрочек в необходимом течении событий человеческой жизни. В нужный момент оно действует стремительно, и в исполнении своем находит себе удовлетворение».

Истинно говорю Тебе: будет с болотом сим; будет с большерогими, на Руси, яко с Тобою и со мною...

Бери же черпак, лопату и топор, и мости, ровняй и осушай проклятое болото... Веками и веками с другими большерогими работаю я над ним, и уже поддалась, целыми пятинами поддается, что дальше то больше, проклятая трясина... Но нас мало; за 10 веков мало было доселе предателей же Руси. И велика, без края и конца, проклятая трясина...

Но когда совсем исчезнет она под луговиной и пашней, когда моим и твоим нашим потом, потом, темных, покаранных стремительно знахарей-большерогих ляжет через него прямая как стрела и как Русь широкая дорога, — знай, большерогий волхв, минули тогда черные дни, изжита на Руси разруха, предательство и позор Родины. Солнце Свободы и Мира взойдет над землей Русской.

И искуплены будут мои и Твои преступления...

_______

Работают днем и ночью жаждущие искупления волхвы. Потом и кровью своею кропят оскорбленную ими некогда землю.

И — верят и ждут. Ждут часа воли провидения.

И грянет он. Грянет скоро, неотразимый как молния.

Брызнет из Ада тропой Гаргантюа дождь «стремительно покаранных» тем и тысяч большерогих.

И — сдаст перед горькою карою покаяния их проклятая топь, первоязыческое еще болото русской жизни.

Провидение не допускает никаких отсрочек в необходимом течении событий человеческой жизни...

И — ярость суда Его будет ему в удовлетворение.

И увидят тогда кровью и за кровь искупленные волхвы:

Легла поперек топи прямая как стрела и как Русь широкая дорога.

И идет, колыхается по ней сила дивная. Св. Архистратиг Михаил ведет за собою победное русское воинство. А за ними — обновленная и очищенная Свободой Земля Русская. И нет ни конца, ни краю этой силе.

Плещется вдали лазоревыми волнами Теплое Море. Реются знамена славянские на освобожденных заветных рубежах.


Страницы:  1  2  3 [4] 5  6  7  8  9 ... 24  25  26




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 183