Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Че» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2 [3]

Статья написана 28 декабря 2016 г. 18:01

Дуб, терновник и ясень воспой

Роберт Холдсток. Лес Мифаго: Роман / Robert Holdstock. Mythago Wood, 1984. Пер. с англ. А. Вироховского. — [Издательство в книге не указано], 2014. —  332 с.


                                                         – Неужели старые сказки никогда не кончаются?..

                                                   – Кончаются не сказки. Это герои появляются и уходят, когда их дело сделано.

                                                                                                                           Дж. Р. Толкин

Если верить Майклу Суэнвику, британские дети рождаются и взрослеют среди римских дорог, брохов и кромлехов, расположенных буквально у них на заднем дворе. Не случайно все три писателя, поставленных американским фантастом на воображаемый пьедестал мифургии, – Р. Холдсток, Дж. Харрисон и К. Робертс – британцы. Можно не соглашаться с предложенной Суэнвиком иерархией, но следует признать, что творить новые мифы и перелицовывать старые в туманном Альбионе любят и умеют.

Англичанин Роберт Холдсток ныне считается одним из классиков жанра мифологического фэнтези. После ряда не слишком успешных фэнтезийных циклов, он прогремел своей повестью «Лес Мифаго», впоследствии переработанной в роман. Потом были и другие эксперименты с мифом, но в историю Холдсток вошел именно как автор цикла о загадочном Райхоупском лесе.

И вот легендарный роман на русском. Сложно писать о книге, которая давно уже заняла достойное место и в фантастическом жанре, и в мировой литературе в целом. Роман переведен на многие языки. Достоинства описаны, недостатки подмечены. С именем автора связана одна из престижных наград в области фэнтези в Великобритании. Непростая задача для критика! Остается лишь, по примеру героев Холдстока, периферийным зрением ловить образы, которые, может быть, и не так четки, но глубже коренятся в ткани повествования. Ведь часто краем глаза можно заметить то, что не видно в упор.

На краю Райхоупского леса притулилась небольшая усадьба Оак Лодж. В этом странном пограничье никогда нельзя быть уверенным, кто перед тобой – человек или мифаго, призванный подсознанием обитателей дома. Вслед за Джорджем Хаксли, слишком далеко зашедшим в своих исследованиях и навсегда потерявшим себя, наступает черед его сыновей, Кристиана и Стивена, стать добровольными пленниками чащобы. Их влечет образ юной кельтской охотницы Гуивеннет, созданной воображением покойного отца. Пока Кристиан в поисках неуловимой амазонки, все больше дичая, рыщет по первобытной чаще, в тишине и покое Оак Лодж расцветает любовь Стивена и Гуивеннет. Соперничество из-за девушки – главный нерв повествования. Любовный треугольник находит свое разрешение в сердце леса. Здесь ведут отнюдь не призрачное существование выдуманные многими поколениями островитян мифаго: Робин Гуд, Кухулин и сотни безымянных созданий из позабытых саг. Становья и деревни, виллы и замки – вся история Британии собрана под сенью первозданной пущи.

Все это буйство красок и лиц мы видим глазами Стивена. Иногда в ход идут дневники отца, но всегда действие показано изнутри и никогда – со стороны. Это и понятно, ведь мыслеформы появляются из юнгианских глубин коллективного бессознательного, и внутренний монолог к лицу человеку, только что облекшему в плоть и кровь собственную фантазию.

В хороводе дубового вихря почти стираются лица людей. Колдовские чары так опутали всю семью Хаксли, что ее члены стали своего рода функциями или архетипами. Какими они были до обращения в «райхоупскую веру»? Бледными тенями себя же. Приняв крещение дубом, терновником и ясенем, они надевают маски протагонистов трагедии или участников древнего ритуала: личное уходит, остается лишь эталон, образец. «Темный» Кристиан и «светлый» Стивен становятся заклятыми врагами, потому что этого требует миф. В их подлинной жизни не было и намека на вражду.

Мифаго, напротив, изначально ярче и живее людей. Вот уж кто не похож на бледную немочь фантазии! Один их запах может свалить с ног, не говоря уже о стрелах и копьях. Несмотря на заданность их ролей, самые проработанные образы далеки от шаблона. Все-таки миф не настоящий, а постмодернистский, и его героям под силу разорвать сети рока. Гуивеннет, своего рода, Хари бронзового века, осознает свою чуждость реальному миру и пытается измениться. Другое творение отца, получеловек-полувепрь, преследующий братьев, тоже слишком сложен, чтобы быть только ходульным фрейдистским символом ненависти к сыновьям.

И всех их, и людей, и мифаго, втягивает в свое коловращение старый лес. Он настолько одухотворен и подчинен единой воле, что кажется, будто он и есть главное действующее лицо книги. «Это древнейшая дубовая страна… последний остаток того великого леса, который покрывал всю Англию». Непосвященному вход заказан: незримая сила выталкивает или водит его кругами. Райхоуп сродни Броселианду и Фангорну. Это сгусток первобытной магии, которую не одолеть силой разума.

Столкнувшись с этим иррациональным миром, герои вынуждены отодвинуть строгую логику в дальний уголок сознания. Первородный хаос отвергает порядок, он не хочет, чтобы его измеряли и наносили на карту. В структуре романа автор небрежно намекнул на это: там, где действие развивается в привычном мире, вместо заглавий мы видим лишь числительные, но как только оно переносится в царство мифа, каждая глава обретает полноценное название.

«Лес Мифаго» «вырос» не на пустом месте. Старый как мир мотив: волшебная страна, где время и пространство существуют по иным законам, а разнообразие существ, населяющих ее, ограничено исключительно фантазией творца. Вот только, мифаго создает не автор, а его персонажи, и в этом чувствуется дыхание постмодерна. Более того, герои не просто попадают в заповедные дебри, полные мифов, они пишут свой собственный сюжет («Наконец-то мои смутные догадки подтвердились. Я сам стал частью легенды»). Вспоминается бессмертный вопрос Сэма Гэмджи: «Но всё-таки интересно, попадём ли мы когда-нибудь в песню или сказку?» И совсем в другом ключе задается тем же вопросом Гарри Китон, спутник Стивена в его приключениях: «Неужели будут рассказывать легенды о Родиче и его спутнике, которого назовут Ки, или Киттон, или еще как-нибудь изменят имя?.. Неужели мы станем настоящей частью истории?» Помещение героя в сюжет и сотворение им собственной истории в эру постмодернизма не редкость. Хотя в сочинениях самого маэстро почти ничего не предвещало обращения к этой теме, идея витала в воздухе. Эту линию можно найти и у Урсулы Ле Гуин («Порог», 1980), и у Джона Краули («Маленький, большой, или Парламент фейри», 1981). Незримое присутствие Дж. Р. Толкина на страницах книги также остро ощущается, но это повод для отдельного исследования, поскольку взаимодействие двух писателей явно не исчерпывается перечнем общих тем.

Другой мотив, тоже весьма значимый для романа, – глубокая связь микрокосма и макрокосма. Мысль, родившаяся в сознании человека, может стать реальностью, не менее вещественной, чем он сам. Иногда это даже ставят в упрек Холдстоку – уж слишком материальны его мифаго. Но в то же время они не бессмертны, ибо сделаны из сучьев дуба и гнилых листьев, скрепленных чувствами и памятью людей. А если последние иссякают, то творение превращается в прах. В этом замысел Холдстока перекликается с творчеством другого любителя переделывать старые сказки на новый лад – Нила Геймана. Им обоим близка киплинговская парадигма: мифы хиреют и чахнут, если их перестают помнить, но стоит у камелька рассказать историю-другую и они вновь оживут. Не случайно, именно предисловие Геймана предваряет юбилейное англоязычное издание романа.

                                                                                                            *  *  *

Мифологические аллюзии и психологические игры, как правило, нелегко расстаются с языком оригинала. Переводчик «Леса Мифаго» определил сложность текста как 0,85, если за единицу взять «Поминки по Финнегану». Надо отдать должное: А. Вироховский очень терпеливо распутал этот клубок мифологем, а попутно еще и ввел новую единицу сложности перевода – 1 Финнеган.

Между тем, судьба цикла Холдстока на русском языке по-прежнему под вопросом. Даже та книга, которая послужила поводом для рецензии, является всего лишь неофициальным малотиражным изданием. Прочие же части этого уникального фэнтезийного сериала – а в него входят шесть романов и одна повесть – не переведены и не изданы. Будем надеяться, что эта печальная, но отнюдь не уникальная ситуация в ближайшем будущем изменится.

Рецензия участвовала в конкурсе Фанткритик — 2015 и заняла второе место.

С момента написания рецензии ситуация с наследием Холдстока в России стала чуть лучше: переведен и издан еще один роман цикла — "Лавондисс", но по-прежнему мизерным самиздатовским тиражом.


Статья написана 28 декабря 2016 г. 17:19

Полвека после детства

Нил Гейман. Океан в конце дороги: Роман / Neil Gaiman. The Ocean at the End of the Lane, 2013. Пер. с англ. В. Нуриева. — М.: АСТ, 2013. — 320 с. — ISBN: 978-5-17-079158-3


Плещется Океан, который на самом деле всего лишь утиный пруд позади старой фермы. Льет холодный свет полная луна, хотя в действительности она давно уже на ущербе. Под мерный плеск этих волн, в серебристых лучах ночного светила в Стране Одиноких Детей появился еще один житель.

У него есть родители, но они заняты своими взрослыми делами. Он окружен сверстниками, но никто не приходит к нему на день рождения. Книги – его убежище, ведь они надежнее людей. Самоубийство случайного человека приводит в мир тварь из Древнего Края. Люди хотят денег и она готова дать их. А взамен ей нужен весь мир… В облике няни она вторгается в дом, разрушает и подчиняет.

Вместе с врагом появляется и настоящий друг – Лэтти, младшая из семейства Хэмпстоков. Тех самых Хэмпстоков, чей пруд – океан, чья луна урожайна. К ним бежит несчастный ребенок от тирании няни-оборотня, от предательства отца, от слепоты матери.

Рядом с ними он в безопасности: старая миссис Хэмпсток вырежет все лишнее из ткани событий и подлатает время, ее дочь Джинни накормит и обогреет, а Лэтти не пожалеет себя, чтобы спасти его.

Щемяще-грустный финал: повзрослевший герой возвращается на ту самую ферму, к тому самому пруду, и события из детства ненадолго всплывают в его памяти. Но стоит ему выйти за ворота, как он вновь забывает все.

Ох уж эта забывчивость взрослых! Испокон веков было известно, что только детям открыто подлинное видение мира, а взрослые смотрят, но не видят. Велико искушение и в этой книге искать лишь собрание стереотипов. Тем более, что Нил Гейман заслуженно пользуется репутацией автора, любящего и умеющего обыгрывать старые истины. Однако в этих волнах кроется совсем иное. Не все дети на страницах этой книги обладают способностью видеть суть вещей. Младшая сестра героя полностью подпадает под влияние «няни» Урсулы Монктон и нежный возраст не делает ее прозорливее. Безымянный семилетний мальчик – исключение из многих правил. Именно его книжное одиночество открывает дорогу в край неведомого (очередное Задверье, страну по Ту сторону). Итак, перед нами не мир детей, которые все видят и помнят, и взрослых, которые все забыли. Перед нами лишь один ребенок, которого коснулась тайна.

Это прикосновение было мощным и стремительным как океанский прибой. Океан – сама воплощенная мистерия. Окунувшись в его воды, герой все понимает, все сознает. Он чувствует сопричастность всему на свете. Океан – это всеединство, неразделенность, монистичность. Но нельзя долго находиться в его среде и оставаться собой, иначе придется стать всем. Океан – это колыбель мира и даже его утроба. Частичка его струиться в жилах каждого живого существа и зовется кровью («Вы же не выпьете воды из моря?.. Это все равно, что пить кровь»). Океан не только в конце дороги, он и в начале ее. И, похоже, эта дорога водит кругами.

Кому же, как не женщине, быть рядом с колыбелью-утробой? Символический ассоциативный ряд продолжается. Три дамы Хэмпсток соотносимы со многими триадами и троицами, но, прежде всего, они олицетворяют триединую космическую Богиню-мать. Хотя у семейства и есть некая предыстория появления в этом мире, но эта туманная прелюдия никак не меняет ни функций, ни ниши Хозяек мира, которым все по плечу и ничего не слишком. В этом монистической вселенной нет сил добра и зла в христианском понимании. Есть порядок и его блюстители и есть нарушитель, превращающий космос в хаос. Его нужно водворить на место, но не покарать. Собственно, невольным свидетелем довольно неуклюжей попытки водворения и стал семилетний герой.

Некоторые семантические мотивы уже знакомы читателям Геймана: монета-апотропей ограждает героя от злой воли, жертвоприношение служит прологом магического действа («Американские боги»), кошки с необычными глазами и нездешним видом, как водится, гуляют сами по себе по страницам его книг («Коралина», «Звездная пыль»).  Да и образ ребенка, окруженного странными друзьями, сквозной для автора.

Интересно, что в книге много безымянных персонажей, начиная с главного героя и его семьи. Такая абстрактность кажется продуманным ходом, намеком на обобщение, архетипичность. Имена зачастую условны – ни Хэмпстоки, ни «няня» Урсула не являются их подлинными носителями. Это заменители, скрывающие истинную природу их обладателей. И только второстепенные персонажи, многие их которых вовсе не влияют на развитие событий, щедро одарены автором и именами, и фамилиями.

Архетипы «Океана» не составляют системы, автор лишь лениво поигрывает символами, не задаваясь целью создать альтернативную картину мира. Как это часто бывает у Геймана, загадок и смутных теней больше, чем объяснений и четких силуэтов. В конце этой дороги еще и туман.

При всей своей внешней обособленности «Океан в конце дороги» с полной очевидностью примыкает к «Звездной пыли», в послесловии к которой автор говорил о нем, как о еще ненаписанном романе. Место, выбранное автором для своего таинства, – пограничье двух миров. Еще один излюбленный прием автора – поместить героев на фронтир реальности и волшбы. История о парне из Застенья, деревушки времен юной королевы Виктории, происходит в стране По Ту Сторону стены, действие же «Океана» разворачивается, в основном, в реальных декорациях сельского Сассекса. Но нет сомнений – та единственная тропа, что вела из Застенья в сторону Лондона, за полтора столетия превратилась в дорогу, в конце которой Океан.

Множество тоненьких ниточек-намеков связывает обе книги: котенок с колдовскими глазами, подаренный юному Торну, семейство Хэмпстоков, к которому принадлежала приемная мать Тристрана, вредная сестренка, вечно дразнящая и провоцирующая героя. Наконец, недалеко от викторианской деревеньки имеется озеро. Конечно, и Хэмпстоки совсем не та матриархальная семья, что в «Океане», и котенок не той масти, и озеро далеко не пруд. Однако если уж целый океан может показаться прудом, то озеру это сделать гораздо проще.

Роман, который больше похож на повесть, в творчестве Нила Геймана в хорошем смысле маргинален. С первых же страниц слышна новая интонация, глубоко искренняя, честная, даже исповедальная, разбивающая привычные стереотипы о стиле автора. «Океан» – в значительной мере книга размышлений, в которой портрет героя не менее важен, чем его поступки. Автор и сам признает, что сюжет прост до чрезвычайности, в то время как «центр тяжести» приходится на реконструкцию игр памяти – чистого детского взгляда на жизнь через призму воспоминаний взрослого. Из попытки передать эту сложную ретроспективу и выросла стилистика романа: длинные сложные мысли взрослого и простые эмоциональные детские.

«Океан» тем и ценен, что позволяет не только приобщиться к еще одному сюжету Геймана, но и взглянуть на его «мир образца 1968 года» изнутри, заглянуть вместе с автором за поворот той пресловутой дороги. Роман написан и комментируется автором с позиции «все было и ничего не было». «Было»: волшебная поляна, куст рододендрона, любимые книги и многие другие памятные мелочи, дорогие уже потому, что ушли навсегда. Самоубийство в машине тоже было. «Не было»: ничего, что случилось с героем и его семьей. Все книги в определенной степени отражают личность творца, но те, что позволяют заглянуть в закулисье – редкий подарок от автора. Пожалуй, о рождении нового жанра – «автобиографическое фэнтези» – говорить рановато.

Когда между тобой нынешним и тобой семилетним неожиданно образовалось почти полвека, когда от детства в вещественном измерении не осталось ничего, порой хочется окунуться в океан памяти, в котором есть все – и старый дом, и любимые книги, и долгая дорога длиною в жизнь впереди.

Рецензия участвовала в конкурсе Фанткритик — 2014, заняла второе место и была опубликована в сборнике Фанткритик: 10 ярких лет.


Статья написана 28 декабря 2016 г. 16:58

Японская фантастика в России остается тайной за семью печатями. Публикации редки и во многом случайны. Приятным исключением являются антологии  "Он" и "Она" от составителей Г. Чхартишвили с российской стороны и М. Нумано с японской. А вот Ясутака Цуцуи издается, издавался и, видимо, ничего не поделаешь, будет издаваться. И за что его только любят российские издатели?..

Японская фантастика под острым соусом

Ясутака Цуцуи. Паприка: Роман / 筒井康隆 / Tsutsui Yasutaka. パプリカ / Papurika, 1993. Пер. с японск. А. Замилова. — М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2012.— 384 с. — (Интеллектуальный бестселлер). — ISBN: 978-5-699-56508-5

Позвольте пригласить вас на мастер-класс корифея японской фантастики Ясутаки Цуцуи. Сегодня сэнсэй расскажет нам о некоторых секретах национальной фантастической кухни. Итак, мэтр в студии, преданные поклонники, залпом проглотившие "Сальмонельщиков с планеты Порно", замерли в ожидании. Встречайте — "Паприка".

Чтобы приготовить научно-фантастическое блюдо под острым соусом из паприки, от которого сведет скулы любому интеллектуалу, возьмите одну часть японского колорита (бэнто, нори, Роппонги...) и смешайте ее с двумя частями шизоидного бреда. К полученной смеси добавьте немного ницшеанства — оно удачно сочетается с первым и выгодно оттеняет второй. Обильно пропитайте психоанализом. Не жалейте фрейдизма! Благо, этот ингредиент в современной Японии можно приобрести на каждом углу.

Но какой же психоанализ без преодоления сексуальных табу? Поэтому для усиления вкуса смело подмешивайте эротики, все равно, во сне или наяву, можно даже с элементами насилия — это только раздразнит аппетит читателя.

Наконец, настает черед главного компонента — Паприки. О, это, действительно, ингредиент с большой буквы! Паприка острая и нежная. Благородная, полусладкая и деликатесная. Какую бы разновидность не использовал опытный кулинар, все одинаково хороши. Именно благодаря ей все составляющие нашего блюда перестают быть мешаниной и соединяются в настоящую симфонию вкуса. Перемешайте и дайте настояться.

Блюдо готово к употреблению.

Однако не все так просто. Настоящая фантастика — это не только смешанные в нужной пропорции приправы. Это еще и Идея. Можно ли смешивать кислое с пряным, гуманитарное начало сталкивать с высокими технологиями, а проблемы человеческой психики решать с помощью технологических средств? Или помочь человеку может только человек?

Проблема не нова. Уже не первое десятилетие говорят о том, что технологический прогресс слишком скор, что человек не может поспеть за ним, осмыслить в гуманитарном ключе. Понятие этики девальвируется, поскольку этические нормы складываются десятилетиями, а мир технологий развивается все стремительнее, мчась к точке сингулярности.

Ацуко Тиба ("Паприка"), сотрудник НИИ клинической психиатрии, убеждена: достаточно маленького электронного прибора, позволяющего проникать в сны и даже становиться их героем, чтобы вылечить любую дисфункцию психики в считанные дни.  

Все, кто не согласен с Паприкой, и лечит по старинке, — коварные интриганы и ренегаты, люди без чести и совести, нечистоплотные в интимной сфере. Тайные эллинистические обряды, перекликающиеся с ритуалами православной церкви, мировой заговор против Системы, священная война сверхлюдей, практикующих сакральный гомосексуализм, — вот, что достается им в удел от щедрого автора. Антигерой Сэйдзиро Инуи — "спаситель" в мире психиатрии, отрицающий "порочные технологии" в сфере медицины душ. Однако он почему-то не отрицает возможность использования главного артефакта, вокруг которого и разгораются страсти в романе, — мини-коллектора "Дедал" — в деле "возвышения духа нации".

Идеи Ницше в Японии — это тема отдельного разговора. В начале XX в. им зачитывались многие образованные японцы, но к концу века его наследие по понятным причинам было критически переосмыслено. В этом ключе преподносит ницшеанство и Цуцуи, делая антагонистов главных героев его приверженцами.

Поразительно другое. Насколько автор негативно оценивает ницшеанство, одаряя его идеями "плохих" персонажей, настолько же он некритичен по отношению к идеям и методам психоанализа. Отчасти это объясняется тем, что психоанализ в Японии после Второй Мировой войны поистине расцвел. Тем или иным боком он затронул не только Цуцуи, но и Мисиму, и раннего Кавабату и многих других.

Идея нового гуманизма, не страшащегося слишком быстрого прогресса, подана прямым лобовым ударом, достойным потомка самураев, — в виде долгих объяснений кто есть кто в начале второй части. Идейная же нагруженность остальных глав совершенно не обременительна.

От главы к главе реальность становится все более непредсказуемой и абсурдной. А как же иначе? Ведь маленький шустрый приборчик дает возможность перенестись не только из реальности в страну грез, но и в обратном направлении. И, как в любой книге о снах, герой далеко не всегда точно знает, спит он или бодрствует, поскольку сон перетекает в явь, а явь оборачивается кошмаром. Предметы и люди перестают быть послушны законам физики. Они могут перемещаться во времени и пространстве почти без ограничений. В конце концов, даже изображение на экране телевизора оживает и втягивается в реальность зрителей. Избыточность и беспорядочность фантазии автора превращает повествование в настоящий карнавал оживших фантомов, наводнивших улицы Токио.

Меняются и герои. Их поступки все более нелогичны. Они вполне могли бы сказать о себе словами одного из героев Юкио Мисимы: "Недаром мы все поголовно прошли курс психоанализа и совершенно избавились от сексуальных комплексов".

Язык героев не претендует не только на научность, но даже на наукообразность, несмотря на то, что постулируется и их развитый интеллект, и осведомленность, и даже погруженность, в проблемы человеческой психики.

Едва ли не каждый эпизод оставляет по себе некоторое недоумение — то ли в загадочной японской душе, то ли в своеобразии авторского подхода, то ли сумбуре сна кроется разгадка всех коллизий книги.

Спешим предупредить, что далеко не каждый гурман оценит все изыски вкуса этого экзотического блюда, как и не всякий желудок способен переварить столь пикантную закуску. Однако если вы любитель японской кухни и вас не испугали ни острота этого кушанья, ни эксцентричность кулинара, то роман Цуцуи — это как раз то, что нужно, чтобы хоть немного заглушить интеллектуальный голод читателя, который не так уж часто имеет возможность приобщиться к фантастике Страны восходящего солнца.

Рецензия принимала участие в конкурсе Фанткритик — 2013 и вошла в шорт-лист конкурса.


Статья написана 26 декабря 2016 г. 10:51

Давненько в наших широтах не было вестей от Джаспера Ффорде. В далеком уже 2012 г. вышел первый (и пока последний) роман цикла "Оттенки серого". История Четверг Нонетот оборвалась и того раньше — в 2011 г., но, правда, только для российских читателей. Пустующую нишу готовится заполнить уже анонсированная на январь 2017 г. "Последняя охотница на драконов" ("A Last Dragonslayer") из одноименного цикла, переведенная и готовящаяся к печати по горячим следам сериала, стартовавшего буквально вчера (25. 12. 2016). Старенькая рецензия 2012 г. призвана заполнить вакуум в ожидании кино- и библионовостей.

Не тот апокалипсис

Джаспер Ффорде. Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов: Роман / Jasper Fforde. First Among Sequels, 2007. Пер. с англ. Анастасии Кузнецовой. — М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2011. — 512 с. — (Джаспер Ффорде). — ISBN 978-5-699-51021-4.

Мастера юмористической фантастики по-разному ведут себя на страницах своих книг. Кто хохочет, кто хихикает, кто интеллигентно улыбается. Менталитет, темперамент, возраст... Джаспер Ффорде подмигивает. Откуда такая ассоциация? Может быть, все дело в его фирменном прищуре? В загадочном двойном "ф" кельтско-валлийской фамилии? Нет, буквально на каждой странице, в каждом абзаце автор подает знак читателю, спрашивает его: "Ну, понял?" Это его улыбка авгура, его стиль.

И что же читатель? Не зная секретного кода, он зевнет и отложит книгу. Или, наоборот, возликует, узнавая знакомых героев Остин, Диккенса и Бронте и понимая, что книга написана именно для него. А, возможно, он, легко раскусив все немудреные загадки и возмутясь запредельным количеством "пасхалок", презрительно оттопырит губу и навсегда запишет автора в "развлекатели".

Пожалуй, так все и было в первых книгах цикла о Четверг Нонетот: плоские, хотя и привлекательные, образы героев, литературные игры, мягкий английский юмор. Словом, легкомысленный шедевр попаданческой литературы. Однако чем дальше от "Дела Джейн" и чем ближе к "Апокалипсису Нонетот", тем живее характеры и реалистичнее действие. Похоже, колледж Св. Табулараса сработал-таки на совесть: из рядовых генератов получились полноценные персонажи.

После финала "Гамбита Минотавра" лишь немногое указывало на возможность продолжения. И, вот, "Первый среди сиквелов" и постаревшая Четверг и ее повзрослевший сын Пятница. За те четырнадцать лет, которые отделяют "Апокалипсис" от предыдущей книги цикла, многое изменилось. Мир, помешанный на литературе, забыл, что некогда он бредил Шекспиром и создавал общества в защиту Бронте. И это не может не огорчать. Вместе с маниакальной приверженностью к литературе выдуманное Ффорде общество потеряло свое главное отличие от реальности, стало до боли напоминать настоящее. Вроде бы остались и дронты, и неандертальцы, и воскресший из пепла "Голиаф", но ушло ощущение сказочной уютности этого мира: ведь никто уже не бросит мелкую монетку в автомат, чтобы послушать монолог Гамлета, никто не станет подделывать "Карденио" — есть махинации и по-выгоднее.

В "Апокалипсисе" текст все больше наливается желчью сатиры. Сатирическая нотка и раньше ненавязчиво звучала в цикле, но в последней книге она полноценно солирует, ввергая читателя в уныние. Взять хотя бы пресловутый Национальной запас глупости, на все лады обыгрываемый автором как одна из главных политических проблем. Больше всего дискуссии о нем напоминают споры кейнсианцев и монетаристов о госбюджете, но, что хуже всего, они так же уныло, как их споры.

Отчасти выручает Книгомирье, куда Четверг уходит, спасаясь от всех сложностей и передряг реального мира. Кажется, и для автора, и для читателя оно служит отдушиной, позволяющей забыть о "целом море бед", преследующем героиню по ту сторону. Но и здесь автору изменяет чувство меры. Читателю уже довольно много известно о "технической" стороне творчества в Книгомирье из предыдущих книг. Возможно, на этом стоило остановиться. Зачем раскрывать все секреты литературного процесса? Продуманный до деталей механизм вымыслопередачи, который наглядно поясняет Четверг своим горе-стажерам, — что может быть скучнее? Пусть остался бы флер абсурда. Попытку обрисовать, как с помошью вымыслонакопителей и прочих странных изобретений Ффорде идет творческий процесс, нельзя назвать удачной. Однако это не филлер. Это ружье все-таки выстрелит ближе к финалу и разрешит один из главных конфликтов книги.

И все же несмотря на эти инерционные, оставшиеся от прошлых книг, явления, есть и находки. Дубли Четверг — ключевой авторский ход "Апокалипсиса". Ими можно почти бесконечно играть и путать их то друг с другом, то с оригиналом. Но, главное, их появление выглядит вполне логичным и обоснованным — ведь Четверг и сама стала литературной героиней и, значит, в Книгомирье у нее есть двойник. Однако при известном критическом количестве новых черт в характере героя он распадается в этом мире на два и более генерата. Именно это и произошло с Четверг, первые книги о которой разительно отличались от последующих продолжений. В Книгомирье у нее целых два alter ego, две генератки, воплощающих разные аспекты ее сложной натуры: поскрипывающая кожей брутальная Четверг-1-4, само воплощение плотских страстей и действия, опережающего мысль, и мягкая, хлопково-шерстяная, насквозь пропитанная идеями Нью-эйдж Четверг-5, погрязшая в бесконечной рефлексии. На противостоянии Четверг-1-4 с настоящей, "оригинальной" Четверг и строится сюжетная канва той части книги, что связана с Книгомирьем.

Четверг откровенно жаль. Годы идут, дети растут, и проблем планетарного масштаба становится все больше. Пусть все кончится хорошо, и читатель догадывается об этом с самого начала, но между тем прыгать в книги становится все труднее, любящий муж нечаянно изменяет ей... с ней же самой, а в памяти происходят необратимые изменения.

Не оживляет минорный сюжет и любовная интрига. Линия Лондэна вообще сникла после его благополучного возвращения из хрононебытия. Писатель, который пишет ради заработка, муж, который не может отличить собственную жену от генератки. И здесь грусть-тоска!

Успокаивает и вселяет оптимизм история Пятницы. Хоть автор и наделяет его всеми стереотипными чертами подростка, чувствуется, что это его очередная игра в штампы, которые будут вскоре успешно разрушены. Действительно, новое поколение оправдывает все ожидания — апокалипсис отменяется, да здравствует Апокалипсис (прозвище Пятницы, которое он еще должен заработать в далеком будущем). Будет, о ком писать продолжение.

Персонажи ожили, им хочется сопереживать, но умерла постмодернистская сказка, которую Ффорде так мастерски выписывал в первых книгах цикла. "Апокалипсис Нонетот" и вправду оказался не тем, что можно было ожидать от автора "Дела Джейн" и "Кладезя погибших сюжетов". Пал жертвой жанровой инверсии.

Рецензия принимала участие в конкурсе Фанткритик — 2012 и вошла в шорт-лист.


Страницы:  1  2 [3]




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 7

⇑ Наверх