Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Че» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2 [3]

Статья написана 28 декабря 2016 г. 17:19

Полвека после детства

Нил Гейман. Океан в конце дороги: Роман / Neil Gaiman. The Ocean at the End of the Lane, 2013. Пер. с англ. В. Нуриева. — М.: АСТ, 2013. — 320 с. — ISBN: 978-5-17-079158-3


Плещется Океан, который на самом деле всего лишь утиный пруд позади старой фермы. Льет холодный свет полная луна, хотя в действительности она давно уже на ущербе. Под мерный плеск этих волн, в серебристых лучах ночного светила в Стране Одиноких Детей появился еще один житель.

У него есть родители, но они заняты своими взрослыми делами. Он окружен сверстниками, но никто не приходит к нему на день рождения. Книги – его убежище, ведь они надежнее людей. Самоубийство случайного человека приводит в мир тварь из Древнего Края. Люди хотят денег и она готова дать их. А взамен ей нужен весь мир… В облике няни она вторгается в дом, разрушает и подчиняет.

Вместе с врагом появляется и настоящий друг – Лэтти, младшая из семейства Хэмпстоков. Тех самых Хэмпстоков, чей пруд – океан, чья луна урожайна. К ним бежит несчастный ребенок от тирании няни-оборотня, от предательства отца, от слепоты матери.

Рядом с ними он в безопасности: старая миссис Хэмпсток вырежет все лишнее из ткани событий и подлатает время, ее дочь Джинни накормит и обогреет, а Лэтти не пожалеет себя, чтобы спасти его.

Щемяще-грустный финал: повзрослевший герой возвращается на ту самую ферму, к тому самому пруду, и события из детства ненадолго всплывают в его памяти. Но стоит ему выйти за ворота, как он вновь забывает все.

Ох уж эта забывчивость взрослых! Испокон веков было известно, что только детям открыто подлинное видение мира, а взрослые смотрят, но не видят. Велико искушение и в этой книге искать лишь собрание стереотипов. Тем более, что Нил Гейман заслуженно пользуется репутацией автора, любящего и умеющего обыгрывать старые истины. Однако в этих волнах кроется совсем иное. Не все дети на страницах этой книги обладают способностью видеть суть вещей. Младшая сестра героя полностью подпадает под влияние «няни» Урсулы Монктон и нежный возраст не делает ее прозорливее. Безымянный семилетний мальчик – исключение из многих правил. Именно его книжное одиночество открывает дорогу в край неведомого (очередное Задверье, страну по Ту сторону). Итак, перед нами не мир детей, которые все видят и помнят, и взрослых, которые все забыли. Перед нами лишь один ребенок, которого коснулась тайна.

Это прикосновение было мощным и стремительным как океанский прибой. Океан – сама воплощенная мистерия. Окунувшись в его воды, герой все понимает, все сознает. Он чувствует сопричастность всему на свете. Океан – это всеединство, неразделенность, монистичность. Но нельзя долго находиться в его среде и оставаться собой, иначе придется стать всем. Океан – это колыбель мира и даже его утроба. Частичка его струиться в жилах каждого живого существа и зовется кровью («Вы же не выпьете воды из моря?.. Это все равно, что пить кровь»). Океан не только в конце дороги, он и в начале ее. И, похоже, эта дорога водит кругами.

Кому же, как не женщине, быть рядом с колыбелью-утробой? Символический ассоциативный ряд продолжается. Три дамы Хэмпсток соотносимы со многими триадами и троицами, но, прежде всего, они олицетворяют триединую космическую Богиню-мать. Хотя у семейства и есть некая предыстория появления в этом мире, но эта туманная прелюдия никак не меняет ни функций, ни ниши Хозяек мира, которым все по плечу и ничего не слишком. В этом монистической вселенной нет сил добра и зла в христианском понимании. Есть порядок и его блюстители и есть нарушитель, превращающий космос в хаос. Его нужно водворить на место, но не покарать. Собственно, невольным свидетелем довольно неуклюжей попытки водворения и стал семилетний герой.

Некоторые семантические мотивы уже знакомы читателям Геймана: монета-апотропей ограждает героя от злой воли, жертвоприношение служит прологом магического действа («Американские боги»), кошки с необычными глазами и нездешним видом, как водится, гуляют сами по себе по страницам его книг («Коралина», «Звездная пыль»).  Да и образ ребенка, окруженного странными друзьями, сквозной для автора.

Интересно, что в книге много безымянных персонажей, начиная с главного героя и его семьи. Такая абстрактность кажется продуманным ходом, намеком на обобщение, архетипичность. Имена зачастую условны – ни Хэмпстоки, ни «няня» Урсула не являются их подлинными носителями. Это заменители, скрывающие истинную природу их обладателей. И только второстепенные персонажи, многие их которых вовсе не влияют на развитие событий, щедро одарены автором и именами, и фамилиями.

Архетипы «Океана» не составляют системы, автор лишь лениво поигрывает символами, не задаваясь целью создать альтернативную картину мира. Как это часто бывает у Геймана, загадок и смутных теней больше, чем объяснений и четких силуэтов. В конце этой дороги еще и туман.

При всей своей внешней обособленности «Океан в конце дороги» с полной очевидностью примыкает к «Звездной пыли», в послесловии к которой автор говорил о нем, как о еще ненаписанном романе. Место, выбранное автором для своего таинства, – пограничье двух миров. Еще один излюбленный прием автора – поместить героев на фронтир реальности и волшбы. История о парне из Застенья, деревушки времен юной королевы Виктории, происходит в стране По Ту Сторону стены, действие же «Океана» разворачивается, в основном, в реальных декорациях сельского Сассекса. Но нет сомнений – та единственная тропа, что вела из Застенья в сторону Лондона, за полтора столетия превратилась в дорогу, в конце которой Океан.

Множество тоненьких ниточек-намеков связывает обе книги: котенок с колдовскими глазами, подаренный юному Торну, семейство Хэмпстоков, к которому принадлежала приемная мать Тристрана, вредная сестренка, вечно дразнящая и провоцирующая героя. Наконец, недалеко от викторианской деревеньки имеется озеро. Конечно, и Хэмпстоки совсем не та матриархальная семья, что в «Океане», и котенок не той масти, и озеро далеко не пруд. Однако если уж целый океан может показаться прудом, то озеру это сделать гораздо проще.

Роман, который больше похож на повесть, в творчестве Нила Геймана в хорошем смысле маргинален. С первых же страниц слышна новая интонация, глубоко искренняя, честная, даже исповедальная, разбивающая привычные стереотипы о стиле автора. «Океан» – в значительной мере книга размышлений, в которой портрет героя не менее важен, чем его поступки. Автор и сам признает, что сюжет прост до чрезвычайности, в то время как «центр тяжести» приходится на реконструкцию игр памяти – чистого детского взгляда на жизнь через призму воспоминаний взрослого. Из попытки передать эту сложную ретроспективу и выросла стилистика романа: длинные сложные мысли взрослого и простые эмоциональные детские.

«Океан» тем и ценен, что позволяет не только приобщиться к еще одному сюжету Геймана, но и взглянуть на его «мир образца 1968 года» изнутри, заглянуть вместе с автором за поворот той пресловутой дороги. Роман написан и комментируется автором с позиции «все было и ничего не было». «Было»: волшебная поляна, куст рододендрона, любимые книги и многие другие памятные мелочи, дорогие уже потому, что ушли навсегда. Самоубийство в машине тоже было. «Не было»: ничего, что случилось с героем и его семьей. Все книги в определенной степени отражают личность творца, но те, что позволяют заглянуть в закулисье – редкий подарок от автора. Пожалуй, о рождении нового жанра – «автобиографическое фэнтези» – говорить рановато.

Когда между тобой нынешним и тобой семилетним неожиданно образовалось почти полвека, когда от детства в вещественном измерении не осталось ничего, порой хочется окунуться в океан памяти, в котором есть все – и старый дом, и любимые книги, и долгая дорога длиною в жизнь впереди.

Рецензия участвовала в конкурсе Фанткритик — 2014, заняла второе место и была опубликована в сборнике Фанткритик: 10 ярких лет.


Статья написана 28 декабря 2016 г. 16:58

Японская фантастика в России остается тайной за семью печатями. Публикации редки и во многом случайны. Приятным исключением являются антологии  "Он" и "Она" от составителей Г. Чхартишвили с российской стороны и М. Нумано с японской. А вот Ясутака Цуцуи издается, издавался и, видимо, ничего не поделаешь, будет издаваться. И за что его только любят российские издатели?..

Японская фантастика под острым соусом

Ясутака Цуцуи. Паприка: Роман / 筒井康隆 / Tsutsui Yasutaka. パプリカ / Papurika, 1993. Пер. с японск. А. Замилова. — М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2012.— 384 с. — (Интеллектуальный бестселлер). — ISBN: 978-5-699-56508-5

Позвольте пригласить вас на мастер-класс корифея японской фантастики Ясутаки Цуцуи. Сегодня сэнсэй расскажет нам о некоторых секретах национальной фантастической кухни. Итак, мэтр в студии, преданные поклонники, залпом проглотившие "Сальмонельщиков с планеты Порно", замерли в ожидании. Встречайте — "Паприка".

Чтобы приготовить научно-фантастическое блюдо под острым соусом из паприки, от которого сведет скулы любому интеллектуалу, возьмите одну часть японского колорита (бэнто, нори, Роппонги...) и смешайте ее с двумя частями шизоидного бреда. К полученной смеси добавьте немного ницшеанства — оно удачно сочетается с первым и выгодно оттеняет второй. Обильно пропитайте психоанализом. Не жалейте фрейдизма! Благо, этот ингредиент в современной Японии можно приобрести на каждом углу.

Но какой же психоанализ без преодоления сексуальных табу? Поэтому для усиления вкуса смело подмешивайте эротики, все равно, во сне или наяву, можно даже с элементами насилия — это только раздразнит аппетит читателя.

Наконец, настает черед главного компонента — Паприки. О, это, действительно, ингредиент с большой буквы! Паприка острая и нежная. Благородная, полусладкая и деликатесная. Какую бы разновидность не использовал опытный кулинар, все одинаково хороши. Именно благодаря ей все составляющие нашего блюда перестают быть мешаниной и соединяются в настоящую симфонию вкуса. Перемешайте и дайте настояться.

Блюдо готово к употреблению.

Однако не все так просто. Настоящая фантастика — это не только смешанные в нужной пропорции приправы. Это еще и Идея. Можно ли смешивать кислое с пряным, гуманитарное начало сталкивать с высокими технологиями, а проблемы человеческой психики решать с помощью технологических средств? Или помочь человеку может только человек?

Проблема не нова. Уже не первое десятилетие говорят о том, что технологический прогресс слишком скор, что человек не может поспеть за ним, осмыслить в гуманитарном ключе. Понятие этики девальвируется, поскольку этические нормы складываются десятилетиями, а мир технологий развивается все стремительнее, мчась к точке сингулярности.

Ацуко Тиба ("Паприка"), сотрудник НИИ клинической психиатрии, убеждена: достаточно маленького электронного прибора, позволяющего проникать в сны и даже становиться их героем, чтобы вылечить любую дисфункцию психики в считанные дни.  

Все, кто не согласен с Паприкой, и лечит по старинке, — коварные интриганы и ренегаты, люди без чести и совести, нечистоплотные в интимной сфере. Тайные эллинистические обряды, перекликающиеся с ритуалами православной церкви, мировой заговор против Системы, священная война сверхлюдей, практикующих сакральный гомосексуализм, — вот, что достается им в удел от щедрого автора. Антигерой Сэйдзиро Инуи — "спаситель" в мире психиатрии, отрицающий "порочные технологии" в сфере медицины душ. Однако он почему-то не отрицает возможность использования главного артефакта, вокруг которого и разгораются страсти в романе, — мини-коллектора "Дедал" — в деле "возвышения духа нации".

Идеи Ницше в Японии — это тема отдельного разговора. В начале XX в. им зачитывались многие образованные японцы, но к концу века его наследие по понятным причинам было критически переосмыслено. В этом ключе преподносит ницшеанство и Цуцуи, делая антагонистов главных героев его приверженцами.

Поразительно другое. Насколько автор негативно оценивает ницшеанство, одаряя его идеями "плохих" персонажей, настолько же он некритичен по отношению к идеям и методам психоанализа. Отчасти это объясняется тем, что психоанализ в Японии после Второй Мировой войны поистине расцвел. Тем или иным боком он затронул не только Цуцуи, но и Мисиму, и раннего Кавабату и многих других.

Идея нового гуманизма, не страшащегося слишком быстрого прогресса, подана прямым лобовым ударом, достойным потомка самураев, — в виде долгих объяснений кто есть кто в начале второй части. Идейная же нагруженность остальных глав совершенно не обременительна.

От главы к главе реальность становится все более непредсказуемой и абсурдной. А как же иначе? Ведь маленький шустрый приборчик дает возможность перенестись не только из реальности в страну грез, но и в обратном направлении. И, как в любой книге о снах, герой далеко не всегда точно знает, спит он или бодрствует, поскольку сон перетекает в явь, а явь оборачивается кошмаром. Предметы и люди перестают быть послушны законам физики. Они могут перемещаться во времени и пространстве почти без ограничений. В конце концов, даже изображение на экране телевизора оживает и втягивается в реальность зрителей. Избыточность и беспорядочность фантазии автора превращает повествование в настоящий карнавал оживших фантомов, наводнивших улицы Токио.

Меняются и герои. Их поступки все более нелогичны. Они вполне могли бы сказать о себе словами одного из героев Юкио Мисимы: "Недаром мы все поголовно прошли курс психоанализа и совершенно избавились от сексуальных комплексов".

Язык героев не претендует не только на научность, но даже на наукообразность, несмотря на то, что постулируется и их развитый интеллект, и осведомленность, и даже погруженность, в проблемы человеческой психики.

Едва ли не каждый эпизод оставляет по себе некоторое недоумение — то ли в загадочной японской душе, то ли в своеобразии авторского подхода, то ли сумбуре сна кроется разгадка всех коллизий книги.

Спешим предупредить, что далеко не каждый гурман оценит все изыски вкуса этого экзотического блюда, как и не всякий желудок способен переварить столь пикантную закуску. Однако если вы любитель японской кухни и вас не испугали ни острота этого кушанья, ни эксцентричность кулинара, то роман Цуцуи — это как раз то, что нужно, чтобы хоть немного заглушить интеллектуальный голод читателя, который не так уж часто имеет возможность приобщиться к фантастике Страны восходящего солнца.

Рецензия принимала участие в конкурсе Фанткритик — 2013 и вошла в шорт-лист конкурса.


Статья написана 26 декабря 2016 г. 10:51

Давненько в наших широтах не было вестей от Джаспера Ффорде. В далеком уже 2012 г. вышел первый (и пока последний) роман цикла "Оттенки серого". История Четверг Нонетот оборвалась и того раньше — в 2011 г., но, правда, только для российских читателей. Пустующую нишу готовится заполнить уже анонсированная на январь 2017 г. "Последняя охотница на драконов" ("A Last Dragonslayer") из одноименного цикла, переведенная и готовящаяся к печати по горячим следам сериала, стартовавшего буквально вчера (25. 12. 2016). Старенькая рецензия 2012 г. призвана заполнить вакуум в ожидании кино- и библионовостей.

Не тот апокалипсис

Джаспер Ффорде. Апокалипсис Нонетот, или Первый среди сиквелов: Роман / Jasper Fforde. First Among Sequels, 2007. Пер. с англ. Анастасии Кузнецовой. — М.: Эксмо, СПб.: Домино, 2011. — 512 с. — (Джаспер Ффорде). — ISBN 978-5-699-51021-4.

Мастера юмористической фантастики по-разному ведут себя на страницах своих книг. Кто хохочет, кто хихикает, кто интеллигентно улыбается. Менталитет, темперамент, возраст... Джаспер Ффорде подмигивает. Откуда такая ассоциация? Может быть, все дело в его фирменном прищуре? В загадочном двойном "ф" кельтско-валлийской фамилии? Нет, буквально на каждой странице, в каждом абзаце автор подает знак читателю, спрашивает его: "Ну, понял?" Это его улыбка авгура, его стиль.

И что же читатель? Не зная секретного кода, он зевнет и отложит книгу. Или, наоборот, возликует, узнавая знакомых героев Остин, Диккенса и Бронте и понимая, что книга написана именно для него. А, возможно, он, легко раскусив все немудреные загадки и возмутясь запредельным количеством "пасхалок", презрительно оттопырит губу и навсегда запишет автора в "развлекатели".

Пожалуй, так все и было в первых книгах цикла о Четверг Нонетот: плоские, хотя и привлекательные, образы героев, литературные игры, мягкий английский юмор. Словом, легкомысленный шедевр попаданческой литературы. Однако чем дальше от "Дела Джейн" и чем ближе к "Апокалипсису Нонетот", тем живее характеры и реалистичнее действие. Похоже, колледж Св. Табулараса сработал-таки на совесть: из рядовых генератов получились полноценные персонажи.

После финала "Гамбита Минотавра" лишь немногое указывало на возможность продолжения. И, вот, "Первый среди сиквелов" и постаревшая Четверг и ее повзрослевший сын Пятница. За те четырнадцать лет, которые отделяют "Апокалипсис" от предыдущей книги цикла, многое изменилось. Мир, помешанный на литературе, забыл, что некогда он бредил Шекспиром и создавал общества в защиту Бронте. И это не может не огорчать. Вместе с маниакальной приверженностью к литературе выдуманное Ффорде общество потеряло свое главное отличие от реальности, стало до боли напоминать настоящее. Вроде бы остались и дронты, и неандертальцы, и воскресший из пепла "Голиаф", но ушло ощущение сказочной уютности этого мира: ведь никто уже не бросит мелкую монетку в автомат, чтобы послушать монолог Гамлета, никто не станет подделывать "Карденио" — есть махинации и по-выгоднее.

В "Апокалипсисе" текст все больше наливается желчью сатиры. Сатирическая нотка и раньше ненавязчиво звучала в цикле, но в последней книге она полноценно солирует, ввергая читателя в уныние. Взять хотя бы пресловутый Национальной запас глупости, на все лады обыгрываемый автором как одна из главных политических проблем. Больше всего дискуссии о нем напоминают споры кейнсианцев и монетаристов о госбюджете, но, что хуже всего, они так же уныло, как их споры.

Отчасти выручает Книгомирье, куда Четверг уходит, спасаясь от всех сложностей и передряг реального мира. Кажется, и для автора, и для читателя оно служит отдушиной, позволяющей забыть о "целом море бед", преследующем героиню по ту сторону. Но и здесь автору изменяет чувство меры. Читателю уже довольно много известно о "технической" стороне творчества в Книгомирье из предыдущих книг. Возможно, на этом стоило остановиться. Зачем раскрывать все секреты литературного процесса? Продуманный до деталей механизм вымыслопередачи, который наглядно поясняет Четверг своим горе-стажерам, — что может быть скучнее? Пусть остался бы флер абсурда. Попытку обрисовать, как с помошью вымыслонакопителей и прочих странных изобретений Ффорде идет творческий процесс, нельзя назвать удачной. Однако это не филлер. Это ружье все-таки выстрелит ближе к финалу и разрешит один из главных конфликтов книги.

И все же несмотря на эти инерционные, оставшиеся от прошлых книг, явления, есть и находки. Дубли Четверг — ключевой авторский ход "Апокалипсиса". Ими можно почти бесконечно играть и путать их то друг с другом, то с оригиналом. Но, главное, их появление выглядит вполне логичным и обоснованным — ведь Четверг и сама стала литературной героиней и, значит, в Книгомирье у нее есть двойник. Однако при известном критическом количестве новых черт в характере героя он распадается в этом мире на два и более генерата. Именно это и произошло с Четверг, первые книги о которой разительно отличались от последующих продолжений. В Книгомирье у нее целых два alter ego, две генератки, воплощающих разные аспекты ее сложной натуры: поскрипывающая кожей брутальная Четверг-1-4, само воплощение плотских страстей и действия, опережающего мысль, и мягкая, хлопково-шерстяная, насквозь пропитанная идеями Нью-эйдж Четверг-5, погрязшая в бесконечной рефлексии. На противостоянии Четверг-1-4 с настоящей, "оригинальной" Четверг и строится сюжетная канва той части книги, что связана с Книгомирьем.

Четверг откровенно жаль. Годы идут, дети растут, и проблем планетарного масштаба становится все больше. Пусть все кончится хорошо, и читатель догадывается об этом с самого начала, но между тем прыгать в книги становится все труднее, любящий муж нечаянно изменяет ей... с ней же самой, а в памяти происходят необратимые изменения.

Не оживляет минорный сюжет и любовная интрига. Линия Лондэна вообще сникла после его благополучного возвращения из хрононебытия. Писатель, который пишет ради заработка, муж, который не может отличить собственную жену от генератки. И здесь грусть-тоска!

Успокаивает и вселяет оптимизм история Пятницы. Хоть автор и наделяет его всеми стереотипными чертами подростка, чувствуется, что это его очередная игра в штампы, которые будут вскоре успешно разрушены. Действительно, новое поколение оправдывает все ожидания — апокалипсис отменяется, да здравствует Апокалипсис (прозвище Пятницы, которое он еще должен заработать в далеком будущем). Будет, о ком писать продолжение.

Персонажи ожили, им хочется сопереживать, но умерла постмодернистская сказка, которую Ффорде так мастерски выписывал в первых книгах цикла. "Апокалипсис Нонетот" и вправду оказался не тем, что можно было ожидать от автора "Дела Джейн" и "Кладезя погибших сюжетов". Пал жертвой жанровой инверсии.

Рецензия принимала участие в конкурсе Фанткритик — 2012 и вошла в шорт-лист.


Страницы:  1  2 [3]




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 7

⇑ Наверх