Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «visto» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3 [4] 5  6  7  8  9 ... 18  19  20

Статья написана 15 декабря 2016 г. 04:57
Размещена также в рубрике «Калейдоскоп фантастики»

Близится к завершению год 125-летия Михаила Афанасьевича Булгакова. А на страницах моей авторской колонки ни слова о Мастере... Надо исправляться. Итак:

АВТОР: Михаил Афанасьевич Булгаков

КНИГА: "Мастер и Маргарита"


Перевод последнего романа Михаила Булгакова на португальский G. Asryantz


ПЕРЕВОДЧИК: Константин Гургенович Асриянц

Фрагменты из воспоминаний переводчика Константина Гургеновича Асриянца (публикуются впервые):


"...Мои предки со стороны отца были родом из Карабаха. Дед по профессии был каменщиком, но незадолго до мировой войны перебрался в Уфу и открыл на местном вокзале станционную лавку. Дела шли неважно, но всё изменила мировая война: через станцию пошли воинские эшелоны и солдаты охотно покупали колбасу, хлеб, пельмени и, из под полы, водку. Дела у деда пошли по восходящей.  <...> Всё изменилось после начала революционных событий. Спасаясь от большевистской чумы, семья двинулась на восток, через Урал и далее по транссибирской магистрали, до самой китайской границы.  <...> Семья добралась до Китая и осела на станции Маньчжурия, рядом с советской границей.  <...> Во время советско-китайского конфликта на КВЖД, в 1929 году, советские войска вошли на станцию Маньчжурия. Дед был арестован и увезён в СССР, позднее мы узнали, что он погиб в застенках дальневосточного ЧК. <...> После этих событий семья переехала в Харбин. Мой отец, окончивший к тому времени гимназию города Маньчжурия, поступил на Юридический Факультет Харбинского Университета, но факультет этот вскоре закрыли, и ему пришлось искать работу. Удалось устроиться учителем русского языка в китайской школе города Фугдина. Работая среди китайцев, в городе, где практически не было русских, он овладел в совершенстве китайским разговорным языком. Сказалась и его врождённая способность к языкам. Во время работы в китайской гимназии директор этого учебного заведения предложил ему взять вторую фамилию, китайскую, т.к. наша армянская фамилия была для китайцев совершенно непроизносимой. Так мой отец приобрёл вторую фамилию — Наголен. Позднее ему предложили ту же работу в одном из китайских университетов. Однако, когда он приехал в этот город, выяснилось, что университет закрылся. Пришлось вернуться в Харбин. Здесь пригодилось знание китайского языка – отец устроился на работу в Управление железной дороги, на должность переводчика – китаиста. Именно в это время он познакомился с моей матерью. <...> В 1934 году завершились переговоры о продаже КВЖД: Советский Союз уступал её Маньчжоу-Го, а фактически, японцам, которые были к тому времени полновластными хозяевами Маньчжурии. Примерно в это же время отцу предложили поступить в армию Маньчжоу-Го, в чине капитана, на службу в штаб военного округа. Спустя приблизительно два года он установил контакт с советской разведкой, точнее, с её резидентом, инженером М. Этого человека я помню хорошо: невысокого роста, сутуловатый, с нездоровым, желтоватым цветом лица, он всё время покашливал, т.к. страдал болезнью лёгких. Одним словом, он меньше всего походил на классический тип разведчика – Джеймса Бонда или Штирлица. Напоминал, скорее, несостоявшегося актёра или спившегося чиновника. Не знаю, сколько человек, помимо моего отца, поставляли ему секретную информацию; бесспорно, однако, что ходил он по лезвию бритвы, потому что у японцев хорошо была поставлена контрразведка, а японская жандармерия по свирепости превосходила и Гестапо и НКВД. Арест означал смерть под пытками. Где-то в 1939 или 1940 году отца перевели на станцию Сунгари Вторая, где дислоцировался так называемый «отряд Асано», т.е. подразделение армии Маньчжоу-Го, укомплектованное русскими эмигрантами, проживавшими в Маньчжурии.

<...> Отца связывали в Асано не только служебные, но и дружеские отношения. Именно это спасло его от неминуемой гибели в застенках японской жандармерии. Некие «добрые люди» сообщали в жандармерию, что отец был связан с советской разведкой (что соответствовало истине). Жандармерия передавала эти документы полковнику Асано, а он показывал их отцу и рвал их у него на глазах.

Ещё один эпизод, связанный с Асано. В декабре 1940 отец отправился по распоряжению Асано и вместе с ним в Японию для того, чтобы ознакомиться с системой обучения в военных училищах и кадетских корпусах. В салон-вагоне экспресса Осака – Токио к ним подсел высокий, светловолосый европеец, который отрекомендовался пресс-атташе германского посольства. Завязалась беседа... Говорили, естественно, по-японски, что привлекло немедленно внимание японских офицеров и генералов, сидевших рядом. Им явно нравилось, что два европейца свободно беседуют на их языке и время от времени они прерывали беседу дружными аплодисментами. После обмена комплементами по поводу знания японского языка, немец заговорил о возможном вступлении Японии в войну и пытался выяснить мнение отца на этот счёт. Напомним, что в Европе уже шла война и были заключены Советско-Германский договор о ненападении и Советско-Японский договор о нейтралитете. Отец отвечал уклончиво, но, в конечном итоге, сказал, что всё, видимо, будет зависеть от взаимоотношений между СССР и Германией. Этот ответ явно не удовлетворил собеседника и разговор прервался. Много позже отец узнал, что его собеседником был Рихард Зорге.

<...> Я стал посещать школу, точнее некое подобие обычной школы. Это была небольшая комната в здании местного клуба, в которой занимались одновременно пять учеников в возрасте от семи до десяти лет и пока младшие выписывали под руководством единственной учительницы Евгении Ивановны палочки и нолики, старшие постигали подлежащее и сказуемое. Помимо того, время от времени появлялся учитель – японец. Насколько понимаю, его миссия состояла в том, чтобы внушить нам любовь и преданность к Японии. И мы старательно вырисовывали под его руководством иероглифы «го», т.е. «государство» и «Ниппон» — Япония.

В 1944 году отца перевели в Харбин, в штаб военного округа, и его контакты с советским резидентом М. стали ещё более частыми. В это время отец уже находился под чем-то вроде «гласного надзора» со стороны жандармерии. Выражалось это в форме неожиданных визитов, иногда очень поздних, офицеров с чёрными петлицами, т.е. жандармов, которые заходили к нам якобы «на огонёк».

После переезда в Харбин, меня определили на учёбу в Лицей Святого Николая, закрытое учебное заведение для мальчиков, возникшее в 1929 году. Эта школа, созданная Орденом Марианцев, должна была способствовать сближению и взаимопониманию между католиками и православными и, в то же время, дать приют многочисленным сиротам и детям из бедных семей. <...> Лицей работал по программам дореволюционных школ России, а по методам воспитания напоминал кадетский корпус со строевой подготовкой и жёсткой дисциплиной.

<...> Вспоминая сейчас, на склоне лет, Лицей, могу только выразить глубокую признательность нашим отцам – воспитателям – они заложили в нас самое главное, человеческую порядочность, которую мы, лицеисты, пронесли через всю жизнь. 22 декабря 1948 года китайские коммунистические власти арестовали всех учителей – монахов, а также двух «гражданских» преподавателей – математика Марчишина и историка Власова.  <...>

Капитуляция Японии погрузила город в хаос. Китайская чернь грабила бесчисленные склады японской армии, насиловала японок, грабила и убивала японцев. По городу ходили камикадзе – японские офицеры, решившие умереть вместе с Японией – они воспринимали капитуляцию, как смерть своей страны. В чёрных кимоно, с белой повязкой на лбу и винтовкой в руках, они бродили по городу, стреляя время от времени в русских и китайцев, которые попадались им на пути. Завершалось всё это ритуальным самоубийством – харакири.  <...>

В это время в городе сформировался так называемый Штаб Охраны Харбина, или ШОХ, объединивший молодых харбинцев, в основном, студентов и бывших военнослужащих отряда Асано, которые решили защитить город. Руководили ими работники Советского Консульства. Эти молодые люди были подлинными героями: им удалось сохранить бесчисленное множество материальных ценностей и человеческих жизней – часто ценой собственной жизни: многие из них погибли от пуль японских смертников и китайских жандармов. Мой отец принял активное участие в работе ШОХа. Он помог найти военные склады японцев, обучить начаткам военного дела китайских бойцов охраны города и найти японские топографические карты. Помог также создать Китайский штаб обороны, установить связь с прогрессивными военными китайцами из Маньчжурской армии и разоблачить ряд тайных врагов СССР, пробравшихся в Штаб обороны. Рискуя жизнью и разоблачением, он не дал японцам уничтожить много важных карт и передал их через Штаб обороны Командованию Красной Армии.

18-го августа 1945 года первые подразделения Красной Армии вошли в Харбин. Никогда не забуду впечатления этих дней. Первое: я полагал, что Красная Армия – это нечто действительно красное…. Каково же было моё удивление, когда я увидел полк Красной Армии, поднимавшийся по Старохарбинскому шоссе: они были в защитном обмундировании, вымазанном до пояса серой маньчжурской грязью! Шли они медленно, видимо, сильно устали после долгого марша. Затем началась вакханалия грабежей... На другой день, вечером, прозвенел звонок. Я бросился к окну: на крыльце стояли двое военных в советской форме. Отец открыл им дверь. Вошли, как выяснилось, лейтенант и сержант. Уверенно прошли в комнату, стали открывать двери шкафов, осматривать всё по-хозяйски. Вели себя, нагло, уверенно. Пришли, явно, грабить. Но грабить было нечего: незадолго до прихода армии жители нашего дома снесли все ценные вещи в подвал и присыпали крышку землёй. Отец не растерялся и пригласил их за стол. Приглашение было принято с явным удовольствием – мамина стряпня была выше всяких похвал. «Гости» закусили, выпили, стали рассказывать. Выяснилось, что оба прошли всю войну с Германией, имели ранения…. Вот так за дружеской беседой прошёл вечер. Ну, а после совместного ужина и дружеской беседы грабить стало как-то неудобно. И гости ограничились тем, что попросили отца отдать часы, но он уговорил их ограничиться деньгами и объяснил, где их можно было купить. Так состоялось наше первое знакомство с «доблестной» Красной Армией… Позже в город вошли части НКВД и стали наводить порядок. Волна грабежей пошла на спад – теперь за это могли и расстрелять. <...>

В 1945 году отец поступил на работу в управление железной дороги, в качестве юридического консультанта. Пригодились знания полученные на юридическом факультете. Однако проработал он там недолго – попал под волну сокращений. Пришлось заняться частным предпринимательством. Предприниматель от Бога, отец очень быстро нашёл сферу для своей деятельности. В то время в китайских кинотеатрах демонстрировались главным образом советские фильмы. Шли они на русском языке и сопровождались титрами на китайском, которые большинство зрителей, люди малограмотные или неграмотные, читать не могли. Отец арендовал кинотеатр в городе Цзямусы и пригласил на работу двух дикторов, в совершенстве владевших китайским языком. Они сидели в специальной, звуконепроницаемой кабине, откуда хорошо был виден экран. После начала демонстрации фильма, звук приглушался и дикторы, мужчина и женщина, читали весь текст по-китайски с таким расчётом, чтобы слышны бы были также и голоса советских актёров.

<...> Примерно через два года отца пригласили в одно китайское учреждение, поблагодарили за создание столь успешного предприятия и добавили, что он должен «продать» его государству. Слово «продать» не зря взято в кавычки: цена, которую «государство» уплатило за процветающий кинотеатр, соответствовало разве что стоимости хорошего сарая. Пришлось создавать новое дело. Отец основал с несколькими компаньонами-евреями обувную фабрику, которая производила недорогую обувь – туфли на резиновой подошве с матерчатым верхом. Стоила эта обувь дёшево и спрос на неё был отличный. В семье был достаток и родители приобрели в это время несколько ценных вещей – хорошее пианино, бельгийское охотничьё ружьё, кольца и броши для матери. Пройдёт немного времени, и эти вещи спасут нас буквально от голодной смерти.

В июне 1950 года я однажды проснулся от непривычных звуков: мама плакала… Я побежал к ней в спальню. Мама прошептала сквозь слёзы, что отец не вернулся вчера с работы. Это могло означать только одно: его арестовали, а, вернее, просто похитили, не предъявляя никакого обвинения. Мама обратилась за помощью в Советское Консульство. Вице-консул Малинин заверил её, глядя преданно в глаза, что ничего не знает, но сделает всё возможное для того, чтобы «помочь советскому гражданину». В действительности, арест отца был инспирирован именно Советским Консульством, а «товарищ Малинин» действовал в точном соответствии с достославной чекистской традицией – лгать и подличать. Для нашей семьи наступили чёрные времена.

<...> Ситуация для русских в городе ухудшалась с каждым днём: людей увольняли, работы не было, учиться тоже было негде. От отца не было никаких известий – и Консульство и китайская полиция заверяли, что не имеет никаких сведений о нём. Много позже, в 1960 году, когда семья вновь воссоединилась, отец рассказал, что в тот июньский вечер 1950 года, когда он вернулся вечером с работы, у ворот его схватили какие то люди и затолкали в машину. Когда машина отошла от этого места, похитители объяснили, что они не бандиты, а сотрудники государственной безопасности.

В это же время начался отъезд, а вернее, бегство русских из Харбина. Люди ехали, главным образом, в Бразилию и в Австралию – эти две страны принимали русских эмигрантов. Решили ехать и мы. Другого выхода не было: Советский Союз харбинцев не принимал, а в Харбине явственно вырисовывалась перспектива голодной смерти. Сыграл свою роль и ещё один фактор: незадолго до ареста отец страдал болезнью печени и лучшие харбинские врачи не могли ему помочь. Мы решили, что в условиях советской тюрьмы он не выживет. <...>

Итак, 25 апреля 1954 года, в первый день Пасхи, мы выехали из Харбина в Тяньцзин. Отъезду предшествовали несколько месяцев мытарств и издевательств, Под какими то идиотскими предлогами Советское Консульство не снимало нас с учёта. В конце концов сняли, но тут начались издевательства со стороны так называемого Общества Советских Граждан, которое требовало крупную сумму, также за снятие с учёта. На подобные мерзости способны были только коммунисты. Ну да, как говориться, Бог им судья! В этот же день, 25 апреля, мы узнали на вокзале, что накануне, во время Заутрени, было объявлено, что разрешён выезд в Советский Союз. У московских чиновников, наконец, дошло, что массовый отъезд советских граждан в Бразилию и Австралию крепко портил репутацию Советского Союза. Начиналась наша авантюра, наше долгое путешествие в незнаемое! О Бразилии мы только знали, что там по улицам городов ползают крокодилы, а по веткам скачут дикие обезьяны.

Ни один из нас не имел никакой специальности. Мамина профессия, фармацевт, в Бразилии просто не существовала – все лекарства производились на фабриках. Мне было 19 лет, брату – 16. В Харбине я проработал несколько месяцев в токарной мастерской, но токарь из меня не получился. Увы, всё, что делается руками у меня получалось из рук вон плохо – в отличие от того, что делается головой – в этом случае всё получалось достаточно хорошо.

<...> Тяньцзин поразил чистотой, ухоженностью, рекламой Кока Колы (доселе невиданной) и... белым хлебом, вкус которого мы давно забыли. Объяснялось это тем, что Тяньцзин был международным портом, куда заходили иностранные суда, и китайские власти старались сделать его чем-то вроде «витрины» коммунистического Китая.

<...> При отъезде запомнилась китайская таможня. Молодые китаянки, преисполненные сознанием значимости своей миссии, осматривали, ощупывали и только что не пробовали на зуб каждую вещь. Помнится, одна их них даже рассматривала детали одежды на свет – не зашито ли там что-то противозаконное. Но, слава Богу, у нас ничего не нашли и мы погрузились на пароход. <...> Это было небольшое судно, типа «река – море» (Тяньцзин стоит на реке Хайхэ) и мы тронулись в путь. <...> Выход в море запомнился сильным волнением. Наш маленький пароход швыряло, как щепку и большинство пассажиров, в особенности, женщины, лежали «в лёжку».  <...> Где-то на десятый день путешествия на горизонте возникло зарево – мы приближались к Гонг-Конгу. <...> Гонг-Конг….. Пожалуй, это одно из самых ярких воспоминаний моей жизни. После беспросветной серости и убожества Харбина, с его вечно пустыми магазинами и толпами людей в синей, безликой униформе, Гонг-Конг поражал и оглушал блеском бесчисленных великолепных витрин, в которых были выставлены, казалось, все мыслимые сокровища мира, потоками автомобилей всех марок и цветов и пёстрой толпой, заполнявшей тротуары. Никогда, ни ранее, ни после я не видел такого скопления людей на столь малом пространстве.  <...> Настал день отъезда, вернее, отплытия. Нас погрузили на большой голландский пароход «Бойссевайн», в каюты третьего класса, расположенные в трюме рядом с грузовыми отсеками. <...> Так началось наше долгое путешествие через два океана, в неведомую Бразилию…..

Сингапур... Первый и, вероятно, самый памятный пункт нашего путешествия, запомнился невероятной духотой, сумасшедшей сумятицей, пылью и грязью порта, маслянистой плёнкой, плотно укутывавшей воду в порту и всепроникающим, пронзительным запахом резины. В трюм нашего парохода загружали огромные тюки каучука. <...> Здесь же пришлось познакомиться с Секретной Службой Её Величества, королевы Британии. Всех нас вызывали поочерёдно в одну из кают парохода, где сидела англичанка лет тридцати с неприятно пронзительным взглядом серых глаз и двое русских переводчиков. Всех нас подробно расспрашивали о самолётах, которые базировались на харбинском аэродроме, о танках, вооружении китайской армии и т.д. Разговаривали с нами вежливо, тем не менее, эта процедура оставила неприятный осадок. <...> В Мозамбике мы впервые услышали португальскую речь. Услышали и приуныли – большинство из нас объяснялось худо бедно на английском, а португальский воспринимался, как язык инопланетян.   <...>

На горизонте показался берег Бразилии. Люди оживились, высыпали на палубу. На душе было тревожно — что-то ждёт в этой неведомой стране…

<...> Последний этап нашего путешествия, Рио де Жанейро – Сантос. Продолжался он всего лишь одну ночь. В Сантосе нас встретил мамин брат Владимир, уехавший в Бразилию на полгода раньше. Начиналась новая жизнь и весь первый её этап можно было бы озаглавить «армянская солидарность», и если бы не она, наше пребывание на «земле обетованной» вполне могло завершится катастрофой. Армяне, маленькая нация, которая, вдобавок, потеряла в одночасье две трети своего состава (в 1915 году), всегда были готовы прийти на помощь друг другу. <...> Богатый армянин, представлявший в Бразилии американскую автомобильную фирму, дал мне работу. Меня зачислили в отдел реставрации двигателей, где я должен был отмывать каустической содой старые блоки моторов. Работа была грязная и нездоровая, мои руки по локоть стали жёлтыми, кожа сходила полосами.

<...> Примерно полгода спустя, вернувшись с работы, я застал маму плачущей. Она молча протянула мне почтовую открытку. Это было письмо от отца, видимо, из лагеря, в котором он сообщал, что жив, здоров и просил прислать кое-что из одежды и еды. Письмо он отправил по нашему старому адресу, в Харбин, а дядя, брат отца, переслал его нам.

Надо сказать, что в последние годы жизни в Харбине отец сильно болел, допекала печень, и лучшие харбинские врачи ничем не могли ему помочь. Мы решили, что в «местах не столь отдалённых» его дни сочтены. Но вопреки всякой логике, тюремный режим оказался для него благотворным. Вскоре он был полностью реабилитирован, вышел на свободу и перебрался в Челябинск, где уже находился его брат Сергей с семьёй, выехавший из Харбина вместе с волной репатриантов, которых советское правительство отправило осваивать целину.

Мы прожили в Бразилии шесть лет, и эти годы запомнились, как время бесконечных сомнений, нравственных мук и страхов. Отец «бомбил» нас письмами, требуя, чтобы мы ехали в Советский Союз. Но многочисленные выходцы из СССР, так называемые «остовцы», попавшие после войны из Германии в Бразилию, хором заверяли нас, что нам «наденут кандалы» через пять минут после пересечения советской границы. Слава Богу, их пророчества не сбылись.

<...> Мне посчастливилось познакомиться с несостоявшимся «падре», по имени Алоизио, который стал  моим первым учителем португальского языка. Несостоявшимся – потому что после окончания Высшей Семинарии, что помимо сана священника давало право преподавать в средней школе, мой новый знакомый предпочёл не давать обет безбрачия, обязательный при рукоположении в священники, и стал гражданским лицом. Он знал довольно хорошо английский и французский языки, и пожелал выучить ещё и русский. На этой почве мы и сошлись. Я преподавал ему русский язык, он мне, португальский.

Я и сегодня чувствую благодарность к этому человеку. Именно он заложил во мне основы литературного португальского языка, который стал в дальнейшем моей профессией. Я имею в виду именно «литературный» язык, потому что основная масса жителей города изъяснялась на своеобразном «волапюке», т.е. упрощённом и неправильном португальском. Объяснялось это общим бескультурьем и обилием иностранцев.

Прошёл ещё год. Я ненавидел лютой ненавистью свою работу... Но язык я знал ещё плохо, и специальности не было никакой.

Не помню, кто мне посоветовал обратиться за помощью к Господину Гюльцгову, в прошлом офицеру Российской Императорской Армии. Сейчас он был исполнительным директором крупной страховой компании и, по совместительству, председателем Общества Святого Андрея, которое объединяло бывших офицеров  Кавалерии и Артиллерии Российской Императорской Гвардии.<...> Начался новый этап моей жизни. Теперь я был «funcionario», т.е. служащий, и вместо грязной робы носил чистую белую сорочку. Я ведал архивом. Мне приносили пакеты полисов, я их регистрировал и открывал на каждый из них карточку в картотеке. Работа не сложная, и я её быстро освоил, несмотря на слабое знание языка.<...> Я стал изучать самостоятельно техническое черчение в надежде найти более квалифицированную работу. Платные курсы черчения, которые я посещал, не дали ровным счётом ничего, зато хорошо помог советский учебник. С его помощью я освоил основы начертательной геометрии, перспективы и технического черчения. Примерно спустя год после поступления в страховую фирму я нашёл работу по новой специальности. И ещё раз, хвала армянской солидарности – одна знакомая соотечественница помогла мне устроиться на работу в Гидравлическую Лабораторию при университете города Сан Пауло.<...> Так прошли три года. Мы, особенно я и брат, уже вполне адаптировались в Бразилии, появился круг друзей, брат работал в американской фирме и даже стал футбольным фанатом. Я начал заочно учиться в канадском политехническом институте, на английском языке. Успехи были налицо – мои оценки редко опускались ниже 90 (это по стобалльной системе оценок).

Однако неизбывным компонентом этого благополучия были письма от отца: он просил, требовал, умолял нас приехать. И мы терзались сомнениями: ехать в Союз (где ожидали кандалы и тюрьма), остаться в Бразилию или уехать в Америку, где проживал мамин младший брат Жорж. Разрешение на эмиграцию в Америку уже было получено.

<...> Сами бразильцы говорят, что Господь Бог – тоже бразилец  и, потому, их страна – самая прекрасная в мире. И это утверждение не столь далеко от истины, даже с учётом некоторой экзальтированности, свойственной бразильцам. В том, что касается климата, почв, условий для занятий сельским хозяйством и наличия полезных ископаемых, Всевышний, действительно, не поскупился, когда создавал Бразилию: эта страна «облагодетельствована», возможно, больше чем любая другая страна мира.

<...> Решение ехать пришло как-то внезапно – раз отец зовёт, то значит, уверен, что ничего страшного с нами не случится. В те времена Бразилия не имела дипломатических отношений с СССР и советские паспорта мы получили через советское консульство в Уругвае. Польское консульство в Сан Пауло помогло с оформлением документов и в мае 1960 года мы сели на французский теплоход «Прованс» и тронулись в путь. <...> Высадились мы в Генуе, Италия, и далее, поездом, проехали Австрию и Польшу. В Варшаве – пересадка на поезд до Бреста и вот мы на советской земле.  <...> Здесь мы впервые познакомились с советскими «компетентными органами». Помимо оформления документов, нас расспрашивали о вооружённых силах Бразилии, но наши сведения на этот счёт были крайне скудными. Через несколько дней нас посадили в поезд, следовавший в Москву, где нас уже ждал отец: руководство торговой организации, в которой он работал, устроило ему командировку в столицу. На другой день, в июне 1960 года, ровно десять лет спустя после похищения отца в Харбине, мы снова встретились на Белорусском вокзале Москвы. Свершилось!

<...> В Челябинске у отца была двухкомнатная квартира в отдалённом районе города. Там мы, т.е. отец, мама, брат, я и бабушка, мать отца, и поселились. Через несколько дней я уже сидел в приёмной комиссии местного политехнического института – оформлял документы на конкурс. Честно говоря, надежд больших не питал – был уверен, что все остальные подготовлены много лучше меня. Разочарование, — впрочем, весьма приятное, — пришло на первом же экзамене, по английскому языку. Выяснилось, что единственным абитуриентом, который мог грамотно построить английскую фразу, был я. Остальные едва могли произнести несколько слов и, как правило, с ошибками. Дальше всё шло, как по маслу – я блестяще сдал экзамены по математике и физике и только за сочинение мне поставили тройку и то только потому, что я честно писал его самостоятельно, в то время, как все остальные бесстыдно переписывали готовые тексты.  <...> Начались занятия в институте. Исполнялась моя давнишняя мечта – получить образование в настоящем ВУЗе. Учится было легко – сказывалась подготовка, которую я получил при заочной учёбе в Бразилии. <...> После третьего курса я стал «семейным человеком» — моё сердце «пленила» преподавательница нашего института Оля Лихачёва, а в 1965 году родился сын. Мы назвали его Игорем. В это же время я нашёл дополнительный заработок – начал читать лекции в местном планетарии. Это было время первых полётов в космос, время Гагарина, и спрос на «космос» был большой. Пять лет прошли быстро. К моменту защиты дипломного проекта я уже был главой маленького семейства,  и когда пришло время определяться с работой, я выбрал должность мастера на стройке – молодой семье нужна была квартира, а проектные бюро, где мне хотелось работать, квартир не давали. <...> Так прошли два с половиной года. Помимо работы я поступил в аспирантуру, но очень скоро разочаровался – выяснилось, что моя руководительница разбиралась в теме моей диссертации меньше меня. Ещё одно разочарование... Но тут, как говорится, Господь сжалился надо мной – стало известно, что Московское Радио проводит конкурс знатоков редких языков, включая португальский, и мне было предложено принять в нём участие – перевести любую статью из «Правды». Вскоре пришло приглашение из Москвы – мне предлагали приехать на неделю и поработать в качестве переводчика. <...> Спустя, примерно, полгода я получил вызов в Москву и мы, т.е. я, жена и маленький сын, тронулись в путь. Жильё нам досталось в одном из самых отдалённых районов Москвы, Медведково.  <...>

Примерно через год после начала моей работы на радио я установил контакт с издательством «Мир», которое специализировалось на публикации советской научной и технической литературы на иностранных языках. Мне предложили перевести на португальский язык фундаментальный труд профессора Феодосьева «Сопротивление материалов», и я охотно взялся за эту работу – пригодились мои инженерные познания. Книгу издали в Португалии и, как мне стало известно, она пользовалась большим спросом.

Перевод технической книги навёл меня на мысль заняться составлением технического словаря. На таких словарях специализировалось  издательство «Русский Язык», которое, как выяснилось, имело в своих планах выпуск португальско-русского и русско-португальского словарей. Я предложил свои услуги и вскоре мы, т.е. мой соавтор Владимир Матвеев и я, подписали контракт. Так у меня появилась вторая работа. Компьютеров в России в то время не было, и словарь составлялся в виде картотеки, включавшей более 40 тысяч карточек – по одной на каждый термин. Такой труд обычно называют «сизифовым». Правда, в отличие от древнегреческого царя, который вкатывал камень на гору, наш труд бесполезным не был – через два года мы поздравили друг друга с выходом словаря в свет. Этот словарь переиздавался дважды. Завершив эту работу, мы немедленно подписали контракт на составление второго словаря – на сей раз русско-португальского. Эта работа заняла четыре года. Насколько мне известно, оба словаря пользовались большим спросом и до сегодняшнего дня остаются единственными в своём роде – ни в России, ни в Бразилии желающих браться за подобную работу не нашлось.

Вскоре после выхода второго словаря мне предложили сотрудничать с издательством «Прогресс», которое специализировалось на выпуске общественно-политической литературы на иностранных языках. Издательство занимало огромное здание на Зубовском бульваре. Основные редакции, английская, французская и китайская, насчитывали до сотни сотрудников. Наша, португальская, человек пятнадцать, но коллектив был очень дружный, а обстановка в редакции, благожелательная. Раза три в год мы собирались на так называемую «фейжоаду», проще говоря, небольшой банкет с песнями, танцами и играми.

Моя работа состояла в переводе книг по общественно-политической тематике на португальский язык. Всего я перевёл за время работы в издательстве больше пятидесяти книг. О некоторых из них, как например «География СССР», вспоминаю с удовольствием и, даже, гордостью, о других (например «Комсомол – вопросы и ответы») предпочитаю не вспоминать.

В 1978 году... я сделал «рокировку»: стал штатным работником издательства «Прогресс» и внештатным, Радиокомитета.

<...> В целом, период с 1970 по 1990 годы был, вероятно, самым благополучным в моей жизни. Работу свою я любил, работал с удовольствием. Именно в это время мне удалось установить с помощью бразильских друзей контакт с бразильским издательством «Арс Поэтика». Мне дали небольшой перевод на пробу, работа моя понравилась, и я получил заказ на перевод романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Работа эта была очень трудной и, в то же время, безумно интересной. Никогда ранее я не испытывал такого удовольствия от работы. И по сей день я горжусь тем, что на португальской версии этой великой книги стоит моё имя, тем более, что в бразильской прессе появились хвалебные отзывы на этот роман.

Вскоре то же издательство доверило мне перевод ещё одного романа Булгакова – «Собачье сердце». Надо ли говорить, что я взялся за эту работу с ещё большим энтузиазмом и примерно через полгода отправил готовый перевод в Бразилию. Увы, к тому времени владелец издательства убедился в его нерентабельности (бразильцы не жаловали мировую классику) и решил прекратить свою деятельность. Так что этот мой труд никогда не увидел свет. Жалею об этом по сей день!" <...>


ИЛЛЮСТРАТОР: Enio Squeff

Репродукция картины на обложке этого издания "Мастера и Маргариты" и внутренние иллюстрации выполнил известный бразильский художник Enio Squeff.


С биографией художника и его творчеством вы можете ознакомиться самостоятельно:

Официальный сайт художника Enio Squeff:

http://squeff.com/artista-plastico-enio-s...

Художник рассказывает о себе (субтитры на англ.):

https://www.youtube.com/watch?v=feA2GkEgs...


ЧИТАТЕЛЬ: Rolling Stones

Завершить разговор о Мастерах – переводчике Асриянце, художнике Enio Squeff – подаривших русскую книгу читателям Бразилии (и всем, кто говорит на португальском), хочу аккордом: поможет мне в этом один из зарубежных читателей "Мастера и Маргариты", весьма и весьма известный в мире человек, сразу оговорюсь – читал он роман на английском языке в конце 1960-х годов. Зовут этого читателя Мик Джаггер. По его собственному признанию, роман Михаила Булгакова о посещении дьявола безбожной Москвы вдохновил его на написание песни «Сочувствие для дьявола».

Прослушать песню Sympathy for the devil (Rolling Stones) и прочесть её перевод можно здесь:

http://en.lyrsense.com/rolling_stones/sym...


Простите, если этот пост показался вам большим. Честное слово! Старался, "резал по живому". За "бортом" остался Г.Г. Пермяков, с его неоконченной повестью "Фантом" о советском разведчике Наголене (Гургене Асриянце) – отце Константина Гургеновича, того самого, что превосходно выполнил перевод "Мастера и Маргариты" на португальский... Об отряде "Асано"...

Вам, Константин Гургенович, моя безмерная благодарность за предоставленные материалы об отце и Ваши прекрасные воспоминания. Огромная благодарность Вашей крёстной за присланный мне экземпляр книги...


Похоже, надо будет делать новый пост...


Ваш, visto. Хабаровск, декабрь 2016. День полной луны.


Статья написана 11 сентября 2016 г. 15:58
Размещена также в рубрике «Калейдоскоп фантастики»

4 сентября 2016 года Михаилу Прокопьевичу Белову исполнилось бы 105 лет.

Пройдёмся по другим юбилейным в нынешнем году датам из жизни Михаила Прокопьевича:

1926 год. 90 лет назад пятнадцатилетний Миша Белов покидает родной дом. Он едет учиться в Мариинский Посад в лесотехнический техникум.

1936 год. 80 лет назад Михаилу Белову исполнилось 25 лет. Он, отслужив в армии, завербовался на Север. С 1934 года трудился в Тобольском управлении Главсевморпути сотрудником так называемой "плавучей" газеты "Ударник Арктики". На ледокольном теплоходе «Микоян» участвует в Карской экспедиции, доставлял грузы в самые недоступные уголки Заполярья. 7 октября 1936 года, по прибытию из экспедиции, Белов был арестован (его взяли прямо на корабле).

"Смотрю, по палубе "Микояна" идёт мне навстречу следователь Миронов, — вспоминал Михаил Прокопьевич, — я его знал хорошо, мы с ним за одной девушкой ухаживали. "Собирайся, говорит, пошли со мной!" Я ему: "С чего бы это?" Отвечает: "Там узнаешь". Оказывается, моих друзей — заместителя редакции газеты "Тобольская правда" Рафаила Ашурова и молодого писателя Сашу Колесникова уже арестовали..."

Про Ашурова Рафаила Александровича в списках репрессированных есть вот такая информация:"... [рожд.] 1913 г., г. Нальчик. Заключённый тюменской тюрьмы. Арестован (даты в деле нет.). Осужден "тройкой" Омского УНКВД 27.10.1937 года. Расстрелян в Тюмени 12.11.1937 г. Реабилитирован 18.5.1989 г." Михаил Прокопьевич Белов ничего не знал о судьбе своего друга, если бы знал — непременно рассказал бы. Про судьбу Саши Колесникова, которого он называл "молодым писателем", пока и мне ничего не известно. Самого Михаила Белова в июне 1937 года Особое совещание при НКВД СССР по статье 58-10… УК РСФСР (контрреволюционная агитация) приговорило к трём годам исправительно-трудовых лагерей. Этапом отправили на Колыму... Освободили 7 октября 1939 года, а через девятнадцать лет — 15 ноября 1958 года Президиум Тюменского областного суда отменил решение Особого совещания 1937 года и дело по обвинению М.П. Белова производством прекратил... за отсутствием состава преступления.

1946 год. 70 лет с того момента, когда Михаил Белов, работавший после 1939 года на Дальстрое по вольному найму, перебрался с Мыса Лазарева в Хабаровск. Не по собственному желанию, а по приглашению тогда уже известного писателя Василия Ажаева. Приглашение Белов получил, как призёр конкурса Хабаровского радио "Лучший рассказ года". С 1946 года Михаил Белов трудится в редакции общественно-политического вещания Хабаровского радио.

Этим же, 1946 годом, датирована рукопись М.П. Белова "Песни и сказки народов Колымы". Она не была опубликована. Сегодня вы впервые прочтёте одну из легенд из этой рукописи, а пока продолжим "шагать десятилетними шагами" по жизни М.П. Белова.

1956 год. 60 лет назад в Хабаровске увидела свет первая книга Михаила Белова "Полюс холода". Книга о приключениях географической экспедиции на малоисследованном хребте Сунтар-Хаята в районе Оймякона, где зарегистрирована самая низкая температура в северном полушарии нашей планеты – 74 градуса ниже нуля по Цельсию, о жизни обитателей полюса холода: геологов, пастухов оленьих стад, метеорологов. В ту пору Белов, отучившись на шестимесячных курсах в Институте повышения квалификации Министерства культуры СССР в Москве, уже работает редактором в отделе экономической литературы Хабаровского книжного издательства. По заданиям редакции выезжает в командировки в разные уголки Дальнего Востока, пишет очерки, выпускает свои книги, готовит к печати чужие... Одной из таких книг был труд кандидата технических наук Николая Филипповича Чернигина "Механизация и усовершенствование некоторых производственных процессов в рыбной промышленности Дальнего Востока" (издана в Хабаровске в 1958 году). Как мне кажется, работа над рукописью инженера и изобретателя Н.Ф. Чернигина, стала мощным катализатором для написания Михаилом Беловым повести "Экспедиция инженера Ларина". Дело в том, что об изобретениях инженера Чернигина говорили и писали много, и не только на Дальнем Востоке.

Визуальные приложения к фактам публикации:

Под катом — полный текст статьи А. Грачёва о Николае Чернигине, опубликованной в газете "Тихоокеанская звезда" (Хабаровск) в 1945 году и страница журнала "Техника-молодёжи" № 9 за 1951 год со статьей Н. Чернигина.

В статье А. Грачёва, в частности, говорится о том, что "...Недавно он [Чернигин] приехал на Камчатку с Каспийского моря по командировке Наркомата рыбной промышленности и привёз с собой одну из одиннадцати своих машин, действующих на рыбозаводах Каспия. Первоначально испытания рыбососа в камчатских условиях были проведены на рыбокомбинате им. Микояна". Для "оживления" моих доказательств посмотрите работу рыбососа на кадрах старой кинохроники; возможно, того самого, который был привезён Чернигиным на Камчатку с Каспия. Сюжет № 1: Рыболовство.

https://www.net-film.ru/film-27382/?searc...|y4


"...Повесть «Экспедиция инженера Ларина» вряд ли бы состоялась, если бы в ней были показаны лишь перспективы использования научных разработок Чернигина-Ларина. В ней, и это самое главное, живут молодые люди — романтики, открывающие для себя не только мир морских глубин, но и ищущие своё место в жизни". Это я сам себя цитирую. См. Сайт "Лаборатория фантастики":

https://www.fantlab.ru/blogarticle27628


В этой же публикации я рассказывал и о том, что по признаниям самого Михаила Белова, в образе героини повести "Экспедиция инженера Ларина" Саше Поленовой, многое взято от его супруги Александры Николаевны. Они познакомились, когда Михаил работал на Хабаровском краевом радио, а Александра —  в Хабаровском филиале института ТИНРО. Михаил Прокопьевич и Александра Николаевна вместе прожили долгую жизнь, отметили Золотую свадьбу. Александра Николаевна так и не поменяла свою фамилию в паспорте — осталось Погореловой. Согласитесь, что и это можно считать дополнительным аргументом к первообразу Саши Поленовой, если фамилию героини "Экспедиции инженера Ларина" так прочитать: Саша Палёнова.


Вот и обещанная мною легенда, услышанная Михаилом Прокопьевичем Беловым на Колыме.


Михаил БЕЛОВ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЭНЭНЬДЕ


В одном камчадальском стойбище было много мужчин и мало женщин. Даже вождь, молодой человек, славившийся своей силой и ловкостью, был не женат.

Однажды осенью к ним пришёл в гости ороч с приятелем своим камчадалом. Ороч этот оказался очень приятным человеком. О многом рассказал камчадалам их гость и под конец, уже прощаясь, сказал:

— Я к вам пришёл с далёкой реки и с собой много оленей привёл. Завтра поднимитесь по реке и приходите ко мне в гости. Для каждого, кто придёт, я заколю по паре оленей.

Назавтра все камчадалы запрягли своих собак и поехали в гости к орочу. Не поехал только вождь Мэнэньде.* Ороч, как и обещал, заколол для каждого по два оленя. Угостил хорошо, а потом спрашивает:

— А хозяин ваш почему не приехал? Пусть завтра приезжает посмотреть мою дочь.

Приехав домой, камчадалы рассказали своему вождю о том, как хорошо их принял ороч и передали ему его приглашение.

— Дочь у него очень красивая, — сказали они. — Поезжай, посмотри.

— Ладно, — ответил Мэнэньде. — Запрягите утром моих собак. Рано выеду.

Когда Мэнэньде проснулся, собаки уже были в упряжке. Молодой камчадал спустился на нартах к реке и поехал вверх по следу, оставленному накануне товарищами.

К рассвету он уже был у дома ороча. И ещё издали увидел, что тот навьючивает оленей, видимо, готовясь сняться с места. Тем не менее, как только камчадал подъехал, ороч тот час заколол для него двух оленей. Привязал их к нартам своего гостя и сказал:

— Я сейчас откочёвываю. Не повезёшь ли ты на своих нартах мою дочь?

Мэнэньде подумал и согласился. Так они и поехали; впереди сам хозяин, а позади камчадал с его дочерью. Много ли, мало ли отъехали, но видит камчадал, что солнце уже высоко и говорит:

— Достаточно я тебя проводил. Отсюда мне нужно вернуться.

Ороч ему отвечает:

— Проедем ещё немного.

— Я и так далеко заехал.

— Что для тебя, сильного и ловкого человека "далеко", — говорит ороч, — ты и далеко заедешь, всё равно близко будет.

Согласился Мэнэньде. Сел на верхового оленя и поехал. Наступила ночь. Олень камчадала устал. Нарты с девушкой вперёд ушли.

— Теперь вернусь, — говорит Мэнэньде орочу.

А тот опять:

— Вот доедем до остановки. Отдохнёшь. А завтра домой вернёшься. Чего тебе такому сильному человеку опасаться?

Едут они дальше. Едут всю ночь. Скучно стало камчадалу, и он запел:


Дилькини,

Кэну, кэну,

Меня куда привёз?

Кэну, кэну.

К погибели привёз, наверно...

Кэну, кэну.


Услышал эту песнь ороч и сказал:

— Нет, не к погибели я тебя веду. Вот найдем стойбище. Там мы побудем немного, а потом и домой поедем.

— Ладно, — ответил камчадал и поехал дальше.

На второй день они перевалили через высокую гору и подъехали к дому, который девушка уже подготовила для них. Камчадал так устал, что вошёл в него ползком. Поел и тут же завалился спать. Проснулся очень рано. Была ещё ночь. Выйдя во двор, он увидел, что ороч уже приготовился в путь, а девушка ещё раньше уехала. Сев на оленя, он снова запел:


Дилькини

Меня куда привёл?

Кэну, кэну.

К погибели моей, наверно...

Кэну, кэну.


Услыхал эту песню ороч и говорит:

— Не к погибели я тебя привёл.

Ехали они по следам, оставленным нартами девушки. Когда доехали до следующей остановки, камчадал с оленя едва слез. Ороч ему говорит:

— Ладно. Завтра дневать будем, а послезавтра покочуем.

Утром Мэнэньде проснулся от криков. Посмотрел в отверстие двери и видит, что какие-то люди напали на ороча и колют его копьями. Мечется ороч во все стороны, увёртывается, прыгает. Наконец изловчился и, оставив в руках врагов клочья одежды, забежал в дом. Но враги сейчас же кинулись за ним с криком:

— Эй ты, ороч, гони сейчас же своего зятя! Пусть он выходит сюда. Мы ему живот распорем.

Услышав это, Мэнэньде рассердился так, что даже рукава стал от злости грызть. Выскочил на улицу и тут же больше ста человек побил. Вошёл в дом и говорит орочу:

— Всех убил. Но это для меня пустяк.

Назавтра, когда они приехали в новое стойбище,  Мэнэньде ввели в большую широкую юрту. Живёт  Мэнэньде в этом доме, ест, пьёт вволю и спит целыми днями.

Но вот опять как-то под утро его вновь разбудили крики. Сидит  Мэнэньде на постели и думает — что бы это значило? Только он подумал, как дверь отворилась и в юрту ползком втащился ороч. Из прострелянных ран кровь ручьями бежит. А с улицы доносятся крики:

— Выгони ороч своего зятя, а то ещё хуже будет!

Запел Мэнэньде свою песнь: "Дилькани..."

Но крики людей на улице не дали ему закончить.

Рассердился  Мэнэньде. Даже рукава со злости отгрыз и оторвал. Схватил с полу полено да на улицу. А там народу несколько тысяч будет. Врезался он с поленом в толпу. Бьёт им во все стороны. А толпа всё наседает. Три дня и три ночи дрался Мэнэньде и убил всех врагов.

Тогда выдал за него свою дочь ороч. И остался  Мэнэньде жить в этой юрте. Днём охотится на диких оленей, ночью отдыхает — поёт свою песню.

Как-то раз в тайге, когда освежевывал убитого им оленя, сверху вдруг дождём посыпались копья.  Мэнэньде прыгает от них во все стороны. Увёртывается. А сам напевает:


Столько копий

Каким хозяином

Они посылаются?

Кто бы ты не был,

Встреться со мной так,

Как люди встречаются.


На рассвете, когда Мэнэньде поднял глаза вверх, увидел он высоко-высоко очертания трёх человеческих фигур. Поняв, что это, наверное, те, которым он вчера вызов послал,  Мэнэньде вновь запел:


Завтрашний день, на земле

Кэнэ, кэну!

Покажитесь, чтобы вас,

Как меня было видно

Кээ, кэну!


На следующее утро он увидел впереди себя трёх человек. С виду они были очень сильными и ловкими. Один из них был Дельмичан. Всё тело его было каменным. Выстрелил Мэнэньде один раз. Вдребезги разбил Дельмичана. Потом выстрелил в двух остальных, и ноги им сломал. Те, как стояли, так и повалились. Выхватил  Мэнэньде саблю и занёс над ними. А те говорят:

— Не убивай нас,  Мэнэньде. Мы за тебя дочь нашу выдадим.

— А где ваша дочь? — спросил  камчадал.

— Здесь. Подожди немножко. Сам увидишь.

И только сказали они, как вверху послышался шум. Поднял голову  Мэнэньде и видит, что бежит по тучам, как по снегу, оленья упряжка и управляет ею красивая девушка. Ничего подобного в своей жизни не видел  Мэнэньде. А девушка доехала до края неба, спустилась на верхушки лиственниц и оттуда на землю. А раненые говорят:

— Вот,  Мэнэньде. Мы на той земле самыми ловкими были. А вот ты нас чуть не убил. Возьми ты эту девушку в жёны и уходи отсюда. Мы тебя по-настоящему боимся. Ноги же у нас сами поправятся.

Посадил  Мэнэньде девушку на свои нарты и повёз себе домой. Живёт там с двумя жёнами. Когда пошёл второй год, ороч говорит:

— Теперь на свою родную землю иди. У нас тут теперь ничего страшного не стало. Ты всех врагов убил.

— Хорошо, — сказал Мэнэньде и стал собираться. Посадил своих жён на нарты, собрал оленей и поехал.

На другой день население его родного стойбища услышало в тайге сильный нарастающий шум. Женщины, думая, что это приближается вьюга, стали торопливо укрывать свои юрты. А шум всё приближался. Рос. И тут они увидели, что это кто-то большое стадо оленей гонит. А за ним они увидели улыбающегося Мэнэньде. Очень обрадовались камчадалы возвращению своего вождя. А потом, когда слухи об этом разнеслись по тайге, много народу понаехало отовсюду на свадьбу. Даже с гор спустились. Большое гулянье было тогда у орочей и камчадалов.

***

Михаил Белов. Песни и сказки народов Колымы. г. Магадан, 1946 год. Рукопись, 42 машинописных листа.

Легенда "Приключения Мэнэньде" публикуется впервые по копии этой рукописи, хранящейся в архиве Виктора Бури.

* В других легендах Севера имя этого богатыря встречается и с таким окончанием — Мэнэньдя. — В.Б.




Статья написана 2 сентября 2016 г. 15:51
Размещена также в рубрике «Калейдоскоп фантастики»

День 2 сентября в нашей стране отмечается как "День окончания Второй мировой войны". И не будет лишним отметить эту дату и на Фантлабе. Ведь среди российских писателей-фантастов участников Второй мировой не мало. Сегодня вспомним лишь одного — Петра Ивановича Воронина (1924-1974), автора фантастической повести "Прыжок в послезавтра" (1970). Подробнее об его участии в войне на странице "Мой бессмертный взвод писателей-фантастов":

https://fantlab.ru/blogarticle42931


Сегодня познакомлю Вас с ранним поэтическим творчеством Петра Воронина. Стихотворения впервые (и единственный раз) опубликованы 8 июля 1945 года в хабаровской газете "Тихоокеанская звезда". Автору исполнился 21 год.


Пётр ВОРОНИН

ФРОНТОВЫЕ СТИХИ


Молодой поэт Пётр Воронин — участник Великой Отечественной войны. После ранения он вернулся с фронта и сейчас работает в Комсомольске. Учась, овладевая литературным мастерством, поэт-фронтовик уже теперь с большой силой проникновения передаёт свои мысли и чувства в стихах. Три его стихотворения печатаются сегодня.


ПОСЛЕДНИЙ ПАКЕТ

Был горек дым пылающих сёл,

Над полем рвался снаряд.

Солдат, изнемогавший, израненный, вёл

Свою санитарку в санбат.

— Платок окровавленный ты не тревожь,

Покрепче держись за плечо.

Крепись, вот скоро пройдём через рожь, —

Он ей говорит горячо.

— Давай-ка присядем на пару минут,

Я силу, как ты потерял.

Смотри, плащ-палатку набросил я тут...

Ну вот, и устроен привал.

Ты плачешь? Не надо. Что толку в слезах?

Лицо? Не в лице красота.

Пусть будет оно в безобразных рубцах,

Но сердцем, душой ты чиста!..

Ну вот, заметалась, что удержу нет;

И кровь сквозь платок протекла.

А в сумке твоей не найти нам пакет —

Последний ты мне отдала.

Ну что ты печалишься, в двадцать-то лет?

И счастье, и юность с тобой.

Да только за этот последний пакет

Любви ты достойна большой!

Пора нам... Вставай, дорогая, пора.

Смотри — за лесочком санбат...

Слабея от боли и собственных ран,

Вёл девушку полем солдат.


ПОРТРЕТ

Случилось так — в одном бою

Товарищ мой упал.

Он руку бледную свою

К груди тогда прижал.


А на лице его бродил

Предсмертный робкий свет.

Мой друг, собрав остатки сил,

Мне дал жены портрет.


И прошептал: — "Ты ей отдай.

Я не дождался встреч.

Скажи последнее "прощай",

Не жди..." И смолкла речь.


Снарядом сорванный листок

На лоб его упал.

Мой друг стряхнуть его не мог.

Он больше не дышал.


Со взводом я ушёл вперёд.

Всё дальше, дальше путь!

И в дни последние невзгод

Портрет стучал мне в грудь.


И если было тяжело,

Морозным был рассвет,

Мне необычное тепло

Дарил чужой портрет


В часы затиший фронтовых

Я часто представлял,

Как в горе стал и нем и тих

Живой оригинал.


И мне казалось, что втройне

В руках собралось сил,

За друга мстил я на войне,

И за неё я мстил.


...Вчера портрет я передал,

Который нёс в огне.

И был живой оригинал

Прекраснее вдвойне.


Художник выразить не смог,

Как хороша она.

Но понял я: с больших дорог

Сошла моя весна.


Она промолвила с трудом:

— "Я знаю всё давно,

Вы расскажите мне о нём,

Как будто о живом".


И я поведал ей тогда,

Как мы на запад шли,

Как брали с боем города

Уже чужой земли.


Я сердце ей тогда открыл,

Солдатское своё.

И лишь одно я утаил,

Что я люблю её.


ВОЗВРАЩЕНИЕ

Ты, я знаю, не верила в гибель мою,

И ждала — я взойду на порог.

Всю тоску, всю немую тревогу твою

Я один разгадать только мог.

Ты костюм мой, как счастье своё берегла, —

Сын приедет и сменит наряд.

И, я знаю, горячая слёзная мгла

Застилала твой ласковый взгляд.

Погляди, я сменил свой мундир боевой

На шинель, что ты так берегла,

Я всё тот же — застенчивый и молодой,

Тот, которого ты и ждала.

Ничего, что мой взгляд непривычно суров,

Что блестит в волосах седина...

И тебе ведь морщинки тяжёлых трудов

На лицо наложила война.

И не надо, родная, тужить о былом,

Пусть суровей мы стали с тобой,

Но зато мы в сраженьях, в огне боевом

Закалились, окрепли душой.


***


Спустя месяц после публикации этих стихотворений, началась война с Японией, ставшая завершающим этапом Второй мировой войны. Акт о капитуляции Японии подписан 2 сентября 1945 года в 9:02 по токийскому времени на борту американского линкора "Миссури" в Токийском заливе.

Медаль "За победу над Японией" учреждена Указом Президиума Верховного Совета СССР 30 сентября 1945 года. Медалью награждались все военнослужащие и лица вольнонаёмного штата состава частей и соединений Красной Армии, Военно-Морского Флота и войск НКВД, принимавшие участие в боевых действиях против Японии с 9 по 23 августа 1945 года. Общее количество награждённых более 1 800 000 человек.

А теперь сравните изображение медали на почтовой открытке "3 сентября — праздник победы над Японией" (Художник В.А. Арлашин) и на фотографии. Объясняя несоответствие рисунка медали реальному её воплощению, продвинутые фалеристы настаивают на такой версии: художник рисовал открытку до начала чеканки медали, возможно, по неутверждённому ещё эскизу... А как любители фантастики называют изображение того, чего ещё пока не существует? То-то же... Я бы, кстати, такой "нереальной" медалью наградил Никиту Воронцова. Впрочем, судя по сюжету рассказа С. Ярославцева "Подробности жизни Никиты Воронцова", он должен был бы иметь, как "многократный участник молниеносной войны", все разновидности медали "За победу над Японией".

Праздник "3 сентября", которому была посвящена открытка, согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР, был нерабочим днём. Но просуществовал он всего два года — отмечался лишь в 1945-м, 1946-м.

Вот, пожалуй и всё. Остаётся поздравить коллег-фантлабовцев. Считайте мой материал подарком Вам к этому празднику.

Мирного неба и космоса над головой всем землянам!


Статья написана 7 августа 2016 г. 10:56
Размещена также в рубрике «Калейдоскоп фантастики»

7 августа 2016 года столетний юбилей у писателя Виталия Григорьевича Мелентьева (1916—1984). Сегодня он заслуженно встал в строй моего Особого Бессмертного взвода НФ.

https://fantlab.ru/blogarticle42931


Любителям фантастики он известен своими повестями о приключениях Васи Голубева и Юрки Бойцова «33 марта» (1957), «Голубые люди Розовой земли» (1966), «Чёрный свет» (1970) и повестью «Обыкновенная Мёмба» (1978). Но я хочу поговорить о другой, самой дальневосточной его книге — "Иероглифы Сихотэ-Алиня" (1961). Не о всей, конечно, а только о той её части, которая названа в аннотации к первому изданию "удачной" — легенде о государстве Бохай.

Примечание: Для тех, кому интересно, под катом вставляю параграф о Бохае (формат PDF) изданного при моём участии учебного пособия.  


ОТКРЫВАТЕЛИ ИЕРОГЛИФОВ

Содержание легенды, для тех кто не знаком с повестью "Иероглифы Сихотэ-Алиня": Бохайцы, понимая, что их государство погибает, стараются передать свои знания о "необыкновенном бохайском металле", об изведанных целебных источниках, о местах нахождения драгоценностей будущему поколению. Самый надёжный способ "отправить" такое послание через века, по их мнению, это... высадить семена долголетних деревьев в виде... иероглифов. Согласитесь, по ТРИЗовскому регистру НФ-идей Генриха Альтова (Г.Г. Альтшуллера) самое фантастическое в этой затее — способ сохранения и передачи информации сквозь временное пространство. И, как оказалось, идея эта сработала и даже реализовалась, и не только в самой повести, но и в реальной жизни. Посмотрите сами:

http://optika4.ru/2012/03/25/nadpis-vidim...

https://www.google.com/maps/search/trud/@...


Надо признать, что не сам Мелентьев выдумал "растущие" иероглифы. На эту мысль натолкнул его В.К. Арсеньев. В повести "Иероглифы Сихотэ-Алиня" есть этому подтверждение: "...Исследователь Приморья Арсеньев рассказывал, что он отыскал в горах, выписанный огромными дубами иероглиф".

Существование "растущих иероглифов" вроде как подтверждается. Нет пока другого подтверждения — клинка, сделанного из "готового сплава", содержащего "массу редких и редчайших металлов: тантала, ванадия и других, но особенно много — германия". Придумать Мелентьеву такой сплав, как мне кажется, "помог" Сихотэ-Алиньский метеорит (падение в Уссурийскую тайгу произошло 12 февраля 1947 года). В поисках и сборе его осколков активно участвовали военнослужащие... (Я ни в коем случае не утверждаю участие в них В.Г. Мелентьева!)



ЗАКРЫВАТЕЛИ ИЕРОГЛИФОВ

История не имеющая отношения к В.Г. Мелентьеву, но она связана с бохайцами, точнее к теми, кто позже завоевал их территории — чжурчжэнями.


Отклик Г.Г. Пермякова на первоапрельсткую шутку в газете "Тихоокеанская звезда"

Черепаха древняя, цемент советский

В «ТОЗе» была интересная заметка-шутка о музейной черепахе. Она всколыхнула в памяти события многолетней давности. Мне, ученому-синологу, хотелось бы поделиться с любопытными читателями фактами из истории, так или иначе связанными с подобными изваяниями.

Много редких экспонатов хранится в прекрасном музее Хабаровска. Среди них древняя каменная черепаха со стелой. Ей не менее восьми веков. Долгие десятилетия история черепахи была загадкой, пока ею не занялся известный учёный-востоковед Виталий Ларичев. Он установил, что это историческое надгробие легендарного Эсыкуя, «генералиссимуса» чжурчжэней. Так оно и есть.

Черепаха — явно работа китайских мастеров, которых чжурчжэни массами брали в плен. Сами чжурчжэни — воины, сделать подобное они не могли. Таких черепах по Китаю тысячи и тысячи. В Тяньцзине на итальянской концессии я жил рядом с каменотесней и видел, как трудяги-китайцы зубилом и кувалдой творят чудеса из камня.

На кладбищах и в храмах Китая на могилах знатных и богатых людей можно увидеть многотонных тёмно-серых гранитных черепах. У всех на спине вертикальные плиты-стелы. На них эпитафии — надгробные надписи с тёплыми словами об усопших. Часто под этими изваяниями лежат каменные гробы с четырьмя вертикальными плитами — «четыре» («сы») по-китайски означает «смерть», «гибель».

В литературе черепаха — символ счастья и долгой жизни в десять тысяч лет. В данном случае китайцы уважительно называют таких черепах «Биси» (ударение на последнем слоге), «Ао» или «Юй», избегая простонародного слова «гуй», что тоже означает «черепаха», но только в бранном значении — «ублюдок, рогоносец». «Ао» — черепахи-колоссы, покрытые нефритовыми панцирями, которые держат на себе остров Пындай, обитель бессмертных мудрецов. Пятнадцать черепах верно служили одному древнейшему императору. Правитель боялся, что бурные волны смоют в море гору святых людей Шэнь-Шань, и приказал этим исполинам охранять остров. Огромные черепахи «Юй» несут на спине таинственные письмена, которые понимает только придворный звездочёт. Но среди всех черепах главная «Биси». Она имеет великую мощь. «Биси» ворочает скалы и выходит из-под холмов и гор. Без груза-придава «Биси» уносится в небо. Поэтому мифическое чудище обречено нести на спине тяжёлую стелу-«якорь». Ночами «Биси» утробно ревет, пугая людей.

В легендах Китая встречается и черепаха «Дай-мао». Её панцирь желтый. В Юго-Восточной Азии жёлтый цвет — символ власти, богатства и буддизма. Чешуя у «Дай-мао» размером с веер, на ней облаковидные загадочные письмена.

И ещё о черепахах. К столу китайских монархов подавали блюда из отборных черепах, выловленных специально подготовленными рыбаками. И командовал ловцами особый мандарин. Из панцирей некоторых черепах китайцы получают отличный эректоген (афродин), чрезвычайно полезный мужчинам. А по китайской астрономии есть созвездие Черепахи из четырнадцати звёзд. Созерцание этих светил, по поверью, дарит долголетие...

Лет тридцать пять назад меня пригласили в крайком КПСС и дали список географических названий Дальнего Востока: «Подчеркните все названия, которые идут от китайских слов и иероглифов. Никому не говорите об этой работе». Я просидел два-три часа и подчеркнул такие слова. Многие названия на карте были изменены. Это было время величайшей глупости, когда Никита Хрущёв поцапался с Мао и хотел «закрыть» для нас великую страну.

Кстати, в книге В. Ларичева «Тайна каменной черепахи», на мой взгляд, очень длинной и очень отвлекающейся, нет слов «Китай» и «китайские мастера», а вместо слова «иероглиф» стоит «знак»... Была чудовищная цензура! Все китайское стало запретным.

Тогда же в крайкоме меня попросили охарактеризовать иероглифы на стеле нашей знаменитой черепахи. Я ответил, что чжурчжэньская письменность похожа на части глифов, что эта «Биси» и глифы на стеле явно китайской работы, что никакой особой сложности читать их нет, что значат они то-то и то-то. И рассказал всё, о чём пишу сейчас в этой заметке. После этого древняя надпись на стеле была заляпана цементом. Но к этому я уже никакого отношения не имею.

Думаю, что перевод надписи возможно для уточнения сделать и сейчас, обработав затирку текста кислотой.


Георгий ПЕРМЯКОВ, Приамурский филиал географического общества.

"Тихоокеанская звезда", 27 апреля 2000 г.



Вот, пожалуй, и всё, что хотелось мне сказать в день столетия В.Г. Мелентьева. На прощание предлагаю послушать его любимую песню в исполнении Булата Окуджавы.

https://www.youtube.com/watch?v=VJ652ZLJyLM


Файлы: Средние века на ДВ.pdf (1436 Кб)
Статья написана 29 июля 2016 г. 08:12
Размещена также в рубрике «Калейдоскоп фантастики»


Приближается 3 августа 2016 года. Ну и что? А вот что: в этот день исполняется 110 лет со дня знакомства Владимира Клавдиевича Арсеньева (1872-1930) с Дерсу Узала (1849?-1908). Сегодня эта дата уже не подвергается сомнению, а было время, когда о ней велись споры между краеведами и биографами Арсеньева. Ещё бы, ведь сам автор написал в предисловии к первому изданию "По Уссурийскому краю" в 1921 году: "...Ввиду той выдающейся роли, которую играл Дерсу в моих путешествиях, я опишу сначала маршрут 1902 года по рр. Цимухе и Лефу, когда произошла моя первая с ним встреча, а затем уже перейду к экспедиции 1906 года".

В 1965 году хабаровский краевед и писатель Георгий Георгиевич Пермяков в книге «Тропой женьшеня», ссылаясь на записи в путевых дневниках 1906 года Арсеньева, хранящиеся в архиве Приморского отделения Русского географического общества, поставил точку в спорах.

Кроме литературной встречи на реке Лефу (ныне р. Илистая) 1902 года; встречи в 1906 году, описанной Арсеньевым в экспедиционном дневнике; существует третья версия — архивная, основанная на воспоминаниях старожила села Анучино (см.: Гончарова С.В. Дерсу Узала: данные к биографии. — Арсеньевские чтения: Материалы региональной научно-практической конференции. — Владивосток, 2007).



Как мне кажется, почтовая марка "Исследователь Дальнего Востока писатель В.К. Арсеньев (1872-1930)" по рисунку В. Завьялова (июнь 1956 г. № 1895. 40 коп.) готовилась к выпуску в связи с 25-летием со дня смерти В.К. Арсеньева (1930-1955). Но вышла с опозданием, как впрочем, и целый ряд других знаков почтовой оплаты СССР 1956 года, посвящённых памятным датам (см. Каталог почтовых марок СССР 1918-1969. С. 256-274). Но ведь можно и предположить, что выход этой марки был посвящён... 50-летию первой встречи путешественника со своим знаменитым проводником! Если это так, тогда всё становится на свои места. Давайте рассмотрим сюжет почтовой марки.

Изображены два человека: Владимир Арсеньев и... человек в национальной одежде коренных народов Дальнего Востока, присевший на ствол поваленного дерева. В правой руке он держит курительную трубку, в левой посох, а в ногах — лавровая ветвь и раскрытая книга. Что меня смущает в сюжете марки? Первое: снег на ветвях могучего гималайского кедра за спиной сидящего, не по зимнему одетого, аборигена (напоминаю, реальная встреча произошла 3 августа); второе — головной убор (на всех известных фотографиях на голове Дерсу Узала что-то типа банданы. Обратите внимание на фотографию в правом нижнем углу: "В.К. Арсеньев в орочском костюме на выставке своей коллекции в Петербурге, 1910 г."); возраст В.К. Арсеньева (основой для портрета на марке, выполненного художником В. Завьяловым, скорее всего, послужила одна из фотографий, сделанных В.Н. Пашковским в 1929 году, то есть спустя более двух десятков лет с момента, когда Дерсу ушёл в страну "буни".

В любом случае, почтовая марка 1956 года "обеспечила" ещё одну "встречу" Владимира Клавдиевича с Дерсу Узала. Затем к "организации" подобных встреч подключились кинематографисты: в 1961 — режиссёр Агаси Бабаян, в 1975 году — знаменитый Акира Куросава...

А в 2011 году, в качестве подарка любителям фантастики, Илья Лагутенко и Василий Авченко в киноповести о Тихоокеанской республике "Владивосток-3000" "организовали" новую встречу Арсеньева и Дерсу... в параллельном мире 3000 года.

https://fantlab.ru/work303861



Пришелец в мир параллельного будущего по имени Влад, успевший за короткое время влюбиться в свой новый город и в его легендарных жителей — Щедрина, Максимова (Штирлица) и других, в ночной тайге встречает Хранителей огня. У костра сидят Арсеньев и его знаменитый проводник. Владу необходимо знать: сможет ли он вновь оказаться во Владивостоке 3000 года, если вернётся за своей Наташей в 2000-й. Ответ на этот вопрос знает только Дерсу...

В биографии молодого растрёпанного пришельца по имени Влад, побывавшего в городе своей мечты, много от одного из авторов этой киноповести Ильи Лагутенко, более известного читателям, как лидера группы "Мумий тролль". Продвинутые поклонники фантастики знают и о других его вкладах в развитие жанра:

музыка к фильму "Космический рейс":

http://drugoe-kino.ru/watch/film/film_483...

и композиция "Ку. Кин-дза-дза":

https://www.youtube.com/watch?v=vfHESXCDxuA

запомнили его и в роли вампира Андрея в фильме "Ночной дозор":

http://yablor.ru/blogs/ilya-lagutenko-i-k...

Думается, вполне достаточно, чтобы по-настоящему открыть этого автора на сайте "Лаборатория фантастики".


Приложение:

Песня И. Лагутенко "Владивосток 2000":

https://music.yandex.ru/album/217019/trac...


Презентация книги в Астане:

https://www.youtube.com/watch?v=SpY5HwrIZ...


Примечания:

Тематически эта страничка связана с другим моим материалом на сайте ФЛ:

https://fantlab.ru/blogarticle28410

Мифы и домыслы о Дерсу:

http://vladnews.ru/uploads/magazine/2015/...

http://t-rm.livejournal.com/127317.html


Страницы:  1  2  3 [4] 5  6  7  8  9 ... 18  19  20




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 87

⇑ Наверх