FantLab ru

Юлиан Семёнов «Бриллианты для диктатуры пролетариата»

Рейтинг
Средняя оценка:
7.65
Голосов:
132
Моя оценка:
-

подробнее

Бриллианты для диктатуры пролетариата

Роман, год; цикл «Политические хроники»

Жанрово-тематический классификатор:
Всего проголосовало: 25
Аннотация:

Молодой чекист Всеволод Владимиров в 1921 году расследует похищение ценностей из Гохрана Советской России. Свою первую поездку, как развечик, он совершает в Таллин, с целью разведать, куда уходят ценности. Попутно Юлиан Семенов ярко и талантливо показывает широкую панораму жизни Росиии и Эстонии того времени, судьбы людей разных слоев общества и убеждений — графа Воронцова, чиновников Пожамчи и Шелехеса, писателя Никандрова, певицы Лидии Боссэ и прочих.

Примечание:

Первая публикация: журнал «Советский воин», 1970, № 18—20 (главы из романа); журнал «Октябрь», 1971, № 1, 2.


Входит в:

— сборник «Альтернатива», 1978 г.

— журнал «Подвиг 1972'04», 1972 г.


Экранизации:

«Бриллианты для диктатуры пролетариата» 1975, СССР, реж: Григорий Кроманов

«Исаев» 2009, Россия, реж: Сергей Урсуляк




Бриллианты для диктатуры пролетариата
1972 г.
Альтернатива. I
1975 г.
Собрание сочинений в пяти томах. Том 1
1983 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
1986 г.
Пароль не нужен. Бриллианты для диктатуры пролетариата
1986 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата. Репортер
1991 г.
Собрание сочинений. Том 1. Политические хроники 1921—1927
1991 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
1994 г.
Семнадцать мгновений весны
1994 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
1998 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
2007 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
2009 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
2009 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата. Пароль не нужен
2009 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата. Пароль не нужен. Нежность
2009 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
2015 г.
Бриллианты для диктатуры пролетариата
2015 г.

Периодика:

Подвиг, № 4, 1972
1972 г.





Доступность в электронном виде:

 


Отзывы читателей

Рейтинг отзыва



Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке
–  [  16  ]  +

Ссылка на сообщение , 28 ноября 2011 г.

Один из лучших романов у Юлиана Семенова. Хороший язык, очень тактичное, умелое использование документов, замечательные образы. В первую очередь запоминается писатель Никандров, которого просто пронзает боль о судьбе России и которого судьба самого забрасывает за решетку в холодном Таллине. Его история — типичная судьба русского эмигранта того времени. Еще один интересный образ — граф Воронцов. Замечательны те страницы, где рассказывается о нелегальном приезде графа в Советскую Россию. От него отвернулась жена, бросили друзья. И вот тихим огоньком озаряет существование Воронцова внезапно вспыхнувшая любовь Анны Викторовны. Далее — ограбление Гохрана, гибель подельников, смерть Анны. И вновь — поезд, путь в неизвестность, страдания по тому, что было, и что упустил...

В романе действует совсем еще молодой Всеволод Владимиров(будущий Исаев, Штирлиц). Он умен, ироничен, ловок. О нем говорят «Сева Владимиров с его блеском». Хорошо раскрыт в книге и образ отца, старого Владимирова, меньшевика (идейного оппозиционера Всеволода), так трагично и нелепо гибнущего от рук сибирских казаков. Как всегда у Семенова великолепно прописаны детали, приметы времени.

Приятно и полезно перечитывать.

Оценка: 10
–  [  6  ]  +

Ссылка на сообщение , 6 мая 2018 г.

Завидую тем, кто будет читать этот роман в первый раз. У Юлиана Семёнова получилось написать книгу в которой он простым и понятным языком рассказывает историю становления Советской России в 20-е годы. Время было страшное, люди которые жили в одной стране оказались по разную сторону баррикад. И у каждого своя правда. В этом романе есть над чем подумать, благодаря умным и душевным диалогам.

Спойлер (раскрытие сюжета) (кликните по нему, чтобы увидеть)

Исаев любил эти беседы с Никандровым. Он не перебивал писателя, если был с ним не согласен: он слушал, стараясь понять логику Никандрова, ибо раньше с подобного рода концепциями не встречался. Его окружали либо друзья, либо открытые враги. Никандров тщился быть посредине, и Всеволод понимал, что скажи он это писателю – и разговоры их прекратятся: Никандров мог говорить, только когда он верил в доброжелательное внимание собеседника.

– Я много раз задавал себе вопрос, – сказал Всеволод, – отчего в России печатное слово обладает такой магической силой? Отчего ему так верят и так его боятся?

– Прекрасно сказано… – улыбнулся Никандров.

– Я отвечал себе примерно так: мы держава крестьянская, бездорожная, разобщенная огромными пространствами… Слово связывало нацию, обладающую гигантской территорией, именно слово.

– Это главное, – согласился Никандров. – А дальше?

– Говорят, российская леность. А почему она возможна? Потому что мужик, если не хочет сажать хлеб, забросит сеть в пруд и поймает рыбу; не хочет рыбы – идет в лес и заваливает медведя; не хочет заваливать медведя – сплетет лапти и продаст их на базаре. А если вовсе ничего не хочет, тогда уедет в Сибирь и станет пчел разводить.

– Этот резервуар не бездонен.

– Верно. Потому-то мы в России и начали эксперимент. Задумано разрушить прекрасный, красивый, мудрый, но бесконечно косный уклад России и пропустить страну через организацию машинного производства…

– Тогда умрет та российская культура, какую мы знаем.

– Но ведь все течет, все изменяется. Вопрос вопросов: кто будет влиять на процесс эволюционного развития нашей культуры? Я? Нет. Вы? Именно.

– Очень хорошо вы сказали, что среди наших пространств ничто не могло сплотить людей, кроме слова или насилия. Вот так и родилось великое государство. Верно: можно завалить медведя, поймать зайца или продать лапти. Как соединить все это в нацию? Вот и было две версии. Одна другой противополагалась. Одна версия была иваново-николаевская – кнут, штык, фельдъегерь, Сибирь. И сплотили свою Россию. А другая версия была от Пушкина к Достоевскому, к Толстому, к Чехову и Бунину. И эти сплотили свою Россию. Наверное, два медведя в одной берлоге все-таки живут, это неизбежно…

– Мы с вами в одной берлоге ужились… Вы представляете слово, ну а я, будем говорить, кнут… – усмехнулся Исаев.

– Государство и духовность, – вздохнул Никандров.

– Мы делаем ставку на то, чтобы крестьянина вытащить из покосившейся избы, сына его направить в рабфак, а внука – в университет. И вернуть его в деревню широко образованной личностью.

– Как вы при этом добьетесь, чтобы он не перестал быть человеком?

– А сейчас он является человеком в полной мере?

– Сейчас он потенциальный человек, но еще не убитый. А когда вы его пропустите через мясорубку, у него останутся две возможности: выйти цивилизованным человеком или цивилизованным механизмом.

– Верно. И тут необходимо ваше слово.

– Зачем? – пожал плечами Никандров.

– Затем, что всегда кто-то должен терпеливо напоминать миллионам, что они люди. Этот человек будет смешным, в него будут лететь гнилые помидоры. Такие люди уходят осмеянными, но они должны быть. И пока кто-то смешной продолжает говорить, что добро есть добро, а зло есть зло и что черное это черное, а белое это белое, – человек останется человеком!

– Красиво… И горько… Быть вам писателем, Максим.

– Скажите, то, что происходит сейчас на родине, кажется вам целесообразным?

– Увы, только неизбежным.

– Я помню ваши книги о Петре и Грозном. Вы ведь были уважительны к их экспериментам…

– Об этом хорошо судить, когда результат эксперимента налицо. Тот кнут, которым высекался здравый смысл из задниц мужиков, стал историей. При Петре мне было бы трудно писать такую книгу… У Грозного хоть было какое-то моральное беспокойство, каялся время от времени, а ведь Петр убивал не каясь, в нем уже был новый дух… Так сказать, программа.

– А у сына его, у Алексея, была программа? Или у Курбского? – поинтересовался Исаев. – У них была программа?

– Программа Курбского – это Россия как содружество боярских, относительно свободных элементов, горизонтальная мобильность, гарантии, то есть общество британского, парламентарного типа. Пойди тогда Россия по его пути, мы бы сейчас ставили памятники Курбскому, а не Иоанну.

– Куда эмигрировал Курбский?

– В Речь Посполитую.

– Была ли Польша тогда дружна с Россией?

– Нет.

– На чьей бумаге Курбский печатал свои экзерсисы?

– На польской, естественно.

– Ну и кому же больше была угодна философия и концепция Курбского: России или Польше?

– Но он же не мог выносить вида безвинно проливаемой крови! Как и я сейчас, спустя четыре века…

– А почему же вы тогда выносили кровь девятьсот пятого года? – ожесточился Исаев. – Погромы, казни?!

– Вся прогрессивная русская интеллигенция была против царизма именно по этой причине.

– Я о вас говорю, а не об интеллигенции…

– Как только я попытаюсь помочь этим против тех или тем против этих, я из писателя превращусь в бессильного, ввязанного в поток человека, который теряет ощущение реального ориентира. Во всяком обществе должны быть недвижные точки среди хаоса. Время от времени люди, которые кружатся в хороводах, должны на чем-то останавливать глаз и вспоминать, кто они такие.

– Ну, дальше…

– В Европе всегда церковь и литература существовали отдельно и выполняли каждая свою задачу. Отсюда бездуховность европейской литературы, ее деловитость, отсюда – искусство для искусства, эстетизм, авангардизм… В России же церковь была всегда бессильна перед властью. Духовная литература в лице Достоевского, Толстого, Гоголя была единственной сферой, где константы духа и морали могли сохраняться. Естественно, потерять это очень просто. Но это можно потерять лишь однажды. Тем российская литература отличается от европейской, что она хранит мораль духа. Она есть хранитель вечных ценностей… А вы хотите ее втянуть в драку. Разумеется, вас можно понять: вам нужно выполнить чудовищно трудную задачу, вы ищете помощь где угодно, вы готовы даже от литературы требовать чисто агитационной работы.

© Юлиан Семёнов. Бриллианты для диктатуры пролетариата.

Оценка: 10


Написать отзыв:
Писать отзывы могут только зарегистрированные посетители!Регистрация




⇑ Наверх