# Дальше некуда

Людмила Владимировна Белаш, Александр Маркович Белаш

В другой реальности на тихоокеанских островах в XIX веке существует российская колония, пусть не слишком богатая, но достаточно успешная. Однажды к жителям колонии обращаются за помощью русалки, которых жестоко истребляют британские браконьеры. Бравые россияне спешат на помощь морским жителям…

— Хипанская сабля, называется катана, — хвалился оружием Сашка Бирюк, поворачивая клинок так и эдак; гладкая сталь сверкала отблесками. — Самураи, хипанские шляхтичи, этой саблюкой сносят головы как одуванчики. Крикнут: «Катай! Банзай!» — и ну рубать вправо-влево! Оттого и зовётся — катана. Головы с плеч прямо катятся…

— Вострый тесачок, — одобрил японскую саблю Славка Гончарь, пощупав пальцем лезвие. — В самый раз лучину щепать. Ох и жарынь нынче! — утерев лоб, он снял лохматую шапку.

Была весна. Сочно цвела тундра, ярко пестрели сопки и долины. Артели на побережье добывали морского бобра, а в море-океане, за полуденным маревом, охотники промышляли кита. У жироварни выстроились бочки, ящики наполнялись китовым усом. Объевшись багровой китятины, валялись сонные собаки. В бухте Матери Тамары пахло рыбой и ворванью.

— Лучину! — Бирюк возмутился и загнал катану в ножны, чтоб Гончарь её не лапал. — Тебе не казаком, а дровосеком быть!

— А что, я могу, — поиграл Гончарь испанским абордажным топором, служившим ему вместо сабли. — Обыкновенные-то сабельки мне легковаты, я люблю что поувесистей. Чтоб уж хрястнуть по-простому — и напополам!

— Еле выпросил свою желанную, — не стерпев даже минутной разлуки, Сашка вновь обнажил катану и залюбовался ею, будто хотел лизнуть. — Лавочник Янкель никак не хотел отдавать. Еле сторговались. Десять рублёв я заплатил и пять бобровых шкур.

— А мне за саблю, кроме топора, гишпанцы дали семь папушей табаку, индейскую смолу и два пистоля с чеканкой, — принялся со смаком вспоминать Гончарь.

Делать казакам было нечего, вот они и гордились — у кого что есть и как досталось. Они сидели на валунах у корабельного сарая, где в тиши и забвении гнил и рассыпался ветхий фиш-гукер «Оказия».

Мариинский Порт на Пойнамушире ждал судов из Новоархангельска, которые повезут в Кантон драгоценные шкурки, сорокаведёрные бочки с жиром и пудовые ящики с гибким усом. С юга шли корабли из России — до грот-бом-брамселя отполоскавшись ледяной водой у мыса Горн и перевалив пекло экватора, парусники несли в Русскую Океанию новых поселенцев.

— Сарайчик и гукер пора на дрова, — хищно оглянулся Гончарь. — Дровишки, конечно, трухлявые, но на нашей лысой земельке и щепка — полено. Будет чем зимой согреться.

При слове «согреться» казаки, не сговариваясь, поглядели на лабазы Российско-Американской компании, где под замками, за железными засовами томились бочонки с водкой. Обоим враз вспомнились зимние страсти.

Уныние простиралось зимой над Пойнамуширом — выли собаки, буран-упун трепал снасти и терзал суда у причала. В обступившей Мариинский Порт угрюмой тундре бродили горбатые призраки, а за штормовой мглой рокотал и мерцал адским маяком вулкан на острове Фора. Тряслась неспокойная земля. Мохнатые айны-ряпунцы, алеуты и камчадалы в своих землянках грызли юколу и простодушно дивились тому, какая окаянная судьба им выпала. Ссыльные утешались ряпунским саке, но слабенькая бражка на варёном рисе настоящего утешения не приносила, и в воображении всё ярче проступали города, улицы и прочая роскошь цивилизации.

— Чем эту рухлядь сторожить, — распалялся Славка, — выдала бы канцелярия по чарке и велела бы: «Ломай, ребята!»

— Почём ты знаешь, вдруг гукер им зачем-то нужен?

— Какое там! ко дну пойдёт, сорок саженей не отплыв! Такелаж в дым истлел, парусов нету, мачту черви съели.

— Мачту… Паруса! — востроглазый Бирюк, как всегда, первым что-то заметил и вскочил с камня. — Э, да никак «Варвара» подходит с зюйда!

— Где?! Куда? — встрепенулся и Гончарь, поспешно нахлобучивая шапку.

— Вон же, гляди! Живём, Славка — комендант пожаловал! По такому случаю меньше полштофа на брата не выставят, это верняк.

— Едут! Едут! — раздавалось по берегу. Заслышав этот клич, все бросили работу и устремились к пристани. Работа не лисица, в сопки не сбежит, а уважить начальство радостной встречей — первейший долг верноподданного.

— Вот он, батюшка! Отец наш! — плакали и ликовали у причала. — Насилу дождались!

Шлюп «Св. Варвара» доставил в порт коменданта Лотаревских островов полковника Володихина, его супругу Лусию Изабеллу Аламеда де Гудинья-и-Сантадер (в православном крещении Ирину Николаевну), а также его пышного сибирского кота Ирода.

— Отъелся, понежился — пора и службу справлять, — бормотали некоторые, не уточняя, о коте или о ком другом это сказано.

Его высокоблагородие Сергей Петрович, едва начинало дуть холодом с Камчатки, устраивал себе для поправки здоровья отпуск на юг и отплывал на шлюпе к наместнику. Островитяне провожали его с завистью в глазах: «Никак, наш морж двинул к Бенедиктову ананасы трескать».

С Покрова до Пасхи Володихин нежился в блаженном климате, принимая массаж с пальмовым маслом и попивая кокосовое молоко, а далёкими промозглыми Лотарями управляли канцелярист Скирюк, агент компании и протопоп Логинов.

Но вот приходила весна, и вновь над бухтой Матери Тамары плескался андреевский флаг — Христос воскрес! Володихин вернулся!


К разгрузке «Св. Варвары» сбежался весь Мариинский. Ананасы от наместника перебрасывали с борта из рук в руки, приговаривая:

— Дай Боже здоровья его превосходительству и их супруге!

Денщик, согнувшись вбок, нёс за Володихиным дорожный погребец, где сладко позвякивали штофы с полуштофами. Полковница Ирина Николаевна из собственных ручек наделяла конфектами грязных камчадальских детей.

— Отец Леонтий! друг мой! — воскликнула прекрасная испанка, завидев протопопа в фиолетовой рясе и скуфейке.

— Графинюшка! — бархатным басом отозвался сдобный, цветущий Логинов. Начались лобзания, объятия и взаимные поздравления.

Затем общество разделилось. Графиня Аламеда с матушкой протопопицей, агентшей и котом Иродом пошла в комендантский дом, чтобы за чаем обсудить привезённые обновки и полные соблазнов модные парижские журналы, а мужчины направились в присутственное место, дабы отметить приезд. Канцелярист Скирюк наскоро докладывал, как обстоят дела на Лотаревских островах, Володихин оживлённо шевелил моржовыми усами, а денщик проворно расставлял напитки и закуски.

— А ведь у нас оставалось шампанское с прошлого года!

— Никак нет-с, ваше высокоблагородие.

— Почему это, Скирюк?!

— Ссыльно-поселенный Дивов намедни проник в кладовую и всё шампанское единолично вылакал-с.

— Опять Дивов! Сколько я здесь комендант, только и слышу: «Дивов то! Дивов сё!» Этот корнет — Господне наказание! — гремел Володихин. — Можно подумать, он задался целью выпить всё хмельное от Иркутска до Охотска! Где он?!

— Под арестом, ваше высокоблагородие. Посажен в рыбное пу, чтобы протрезвел.

— Проступок, конечно, прискорбный, — мягко заговорил милосердный протопоп Леонтий. — Однако же, Сергей Петрович, неуместно дворянина и офицера в рыбном пу держать. Ему надлежит вместе со всеми радоваться, а вместо этого он в пу бессолую юколу поедает и запивает одной водой, — Логинов взором сосчитал бутылки на столе. — Надо ему поблажку сделать.

— Всё-то вы, батюшка, ссыльным покровительствуете. Слишком вы о них печётесь, — укорил комендант протопопа. На сердце у Володихина горела обида за пропавшее шампанское. — Кто есть ссыльно-поселенный Дивов? Он есть бунтовщик против императора. Мало ему досталось, неоправданно мало!

Портрет государя, призма с указами Петра Великого, вся казённая атмосфера присутственного места возбуждала коменданта и окрыляла его административные чувства.

— За такое прежде язык и ноздри рвали, клеймили и после наказания кнутом отправляли на рудники! с этапом каторжников! В цепях, знаете ли, пешком!

— Значит, не заслужил корнет Дивов рудников, — вздохнул отец Леонтий. — Избежал их чрез то же самое шампанское.

— Ну ещё бы, если его вёдрами хлестать! — фыркнул в усы Володихин. — Напился пьян и бунт проспал! Дружков его, что на Сенатской площади бесчинствовали, уже похватали, а он всё дрых без задних ног… Оставим эти разговоры, господа — обратимся к тому, что Бог послал. Вот, рекомендую вам — текила, мексиканская водочка. Его превосходительство наместник очень её хвалит. Он её, представьте, с солью потребляет!

— Вот как! — подивился агент компании. — И каким же образом? вприкуску или соль в водке размешивает?

— Не угадаете! Граф Константин Викентьевич текилу солью занюхивает! Соль мелкого помола, словно пудра, насыпается дорожкой на серебряное блюдо и вдыхается в ноздрю через гусиное перо. Ррраз — дорожки нет! а следом — рюмочку текилы.

— Чтоб, значит, в голову сильней шибало, — с пониманием кивнул агент. — Лихо. Однако, если это часто повторять, мозг в солонину обратится.

— Ничуть не бывало. Взгляд светлеет, сознание проясняется, а речь становится необычайно плавной и разумной.

Граф Бенедиктов, правивший Русско-Океанским наместничеством, слыл сибаритом. Рассказывали, что его ставка в Александрове-Паланском — волшебный сад чудес, прямо-таки Версаль или Альгамбра, Эдем в субтропиках. Скирюк, агент и даже отец Леонтий ждали, когда Володихин разгорячится напитками и поведает, как обольстительные паланки в одних юбочках из перьев (грешно, зато красиво) умащают полунагого Бенедиктова, паланы овевают наместника опахалами, а на ветвях гибискуса поют райские птицы.

— Это ничего, господа, что у нас тундра! — веселился Володихин, приняв чарочку горячительного. — Зато мы обеспечиваем приток капиталов, — он потёр мясистыми пальцами воображаемые монеты. — У Александрова-Паланского морской бобр не водится, и рыбы там не густо. Без тех долларов и соверенов, которые стекаются к Пойнамуширу, ел бы Бенедиктов репу с постным маслом, а не печёнки райских птичек в винном соусе…

Скирюк попытался нюхнуть соли под текилу по примеру графа Константина. Смелого канцеляриста едва не пришлось отливать. Сочли, что соль не того помола, слишком крупная.

Протопоп Логинов сочным, глубоким, внушительным голосом рассказывал Володихину, как айны охотятся на тюленей:

— …и камнем в голову. Прямо в темечко. Кость трещит, мозг выступает… Восчувствуйте, господин полковник, каково это — камнем в голову.

Логинов был замечательный рассказчик. Володихина зримо передёргивало.

Вдруг в канцелярию ворвался казак, стоявший на посту снаружи.

— Ваше высокоблагородие! Ссыльно-поселенный Дивов просит допустить его до вас!

— Toujours lui![1] — во гневе встал Володихин. — Как он здесь очутился?! он же должен сидеть в рыбном пу!

— Не могу знать, ваше высокоблагородие! Должно быть, убёг из пу. Явился растрёпанный, в нижней рубахе и подштанниках, как под арест садился. Сказывает за собой слово и дело государево…

— Ну, если врёт!.. Веди его сюда.

Незадачливый бунтовщик, гусар и гуляка, ныне порядком одичавший, запутавшийся в амурах с ряпунками и камчадалками, предстал коменданту босым, в одном исподнем.

— Говорите, господин Дивов, зачем пришли. О вашем побеге из-под ареста побеседуем позднее. Ну-с, милостивый государь, я жду!

— Господин комендант, имею доложить о важном происшествии, — трезво и чётко отрапортовал Дивов. — Только что, часа не прошло, как я собственными глазами наблюдал русалку и имел с ней разговор на французском языке.

— Это у нас «слово и дело» такое, — клюнул агент пьяной головой.

— А на Благовещенье он бегал с топором и кричал, что-де на упырей охотится, — ядовито заметил Скирюк, кое-как отдышавшийся от понюшки соли. — Еле-еле ряпунцы на него сеть набросили, иначе б порубил кого-нибудь в бреду. Белая горячка, ваше высокоблагородие! Он ведь у нас того-с… фантаст!

Володихин скептически усмехнулся. В подпитии он был добр, насколько может быть добрым имперский полковник. Так, бывало, и говорил о себе в минуты откровенности: «Au fond, je suis bon».[2]

— Приберегите свою сказочку до Рождества, господин Дивов! Если сочините пару приличных святочных рассказов — приходите к Скирюку на ужин… в декабре, не ранее. А об охоте за упырями и свиданиях с водяными девами — забудьте. Я прощаю вам визит в столь экстравагантном облике…

— Вы, дражайший Сергей Петрович, истинно милосердный христианин! — умилился Логинов.

— …но за побег прибавлю два дня ареста. На сколько ему было велено сесть в амбар? — справился комендант у канцеляриста.

— На трое суток, ваше-ство!

— Отец Леонтий, в моё отсутствие вы чудесным образом смягчили сердце Скирюка. Или Дивов поделился с ним шампанским… Сколько бутылок он приговорил?

— Семь-с, в одно горло.

— Итого десять суток. Извольте вернуться в пу, господин Дивов, иначе вас проводят казаки.

— Бей, но выслушай, — упрямый гусар не двинулся с места. — Ваше высокоблагородие, я действительно узнал нечто важное. Если вы услышите это через неделю из других уст, принимать меры будет поздно.

Доброта медленно, но неотвратимо улетучивалась из мощного тела Володихина. Чтобы ощутить новый прилив милосердия, ему требовалось добавить чарку-другую.

— Вы пререкаетесь со мной? Осторожнее, сударь. В моей власти послать вас ещё дальше…

— Дальше некуда, ваше высокоблагородие, — настал черёд Дивова усмехаться. — Дальше — океан, три тысячи миль до Ванкувера. А здесь кончается империя и начинаются чудеса, в чём я убедился лично. Впрочем, если вам будет угодно снарядить «Оказию», чтобы доставить меня в Америку…

— На Аляску! — громыхнул Володихин. Штофы на столе испуганно покачнулись.

— В Захарьевский острог, — Леонтий укоризненно сократил размах коменданта. — Посидит месяц-другой, одумается… У нас так мало образованных и благородных людей, Сергей Петрович! Как можно лишать себя светского общества?

— Итак, я готов рассказывать, — предложил Дивов, словно и не звучало угроз. — Вот, господа, сижу я в пу. Скука смертная. Кто сомневается, может провести там денёк — меланхолию гарантирую. Опять же, юкола. Собаки, не премину заметить, и те сейчас китовым мясом обжираются…

Дивов поднял глаза горе и сделал художественный полуоборот туловищем, набираясь вдохновения. Комендант единым махом заглотил порцию мексиканской водки — как воды выпил, — после чего утёр свои знаменитые усы.

— …а люди водочку попивают.

Поняв, что полковника намёк не проймёт, Логинов нацедил Дивову текилы и молча подал, сопроводив этот жест красноречивым взглядом, буквально приказывающим: «Пей!»

— Сердечно вам благодарен, отец протоиерей… Ah! c’est bien, bien barbare, cette boisson — là![3] Тут, представьте, ко мне в окошко кто-то царапается. Явно не собака — пу на сваях, нарочно над землёй поднято, чтобы лайки или каменные мыши не залезли. Приоткрываю я окно, а там… обнажённая девушка, voilà une vraie beauté![4] прекрасная, как сама весна!

— Ко мне бы кто залез, — вслух позавидовал агент.

— Боюсь, ваша половина окажется у окна первой и поприветствует гостью чем-нибудь тяжёлым. Например, камнем. В голову, — отозвался Логинов.

Здесь и Володихин заинтересовался рассказом, но вида не подал. Просто сел и расстегнул воротничок мундира, а то что-то душно стало.

— Я в изумлении. Это была не лотарянка, господа, даже не из русских поселенцев. Волшебные волосы, словно мантия! Как те чудесные кудри, что скрыли святую Инессу от нескромных взглядов. Не успел я воскликнуть: «Кто вы, прелестница?», как она обратилась ко мне по-французски.

— А рыбий хвост? — нарушил начальственное молчание полковник. — Где рыбий хвост, обязательно присущий русалке? Вы его видели?

— Господин комендант, у вас была няня? — раздражённо бросил Дивов. — Я надеюсь, вас не батюшкины денщики воспитывали? Нянюшка непременно сообщила бы вам, что феи иногда сбрасывают оперение, крылья и прочие атрибуты фауны. Людям они предстают в чём мать родила. Могу я просить вас не перебивать меня? Так вот, эта чаровница сказала: «Монсиньор, я вижу, что вы русский офицер и дворянин. Я умоляю — помогите нам!»

— Дичь, — пробурчал Володихин. — С чего бы фее, едва увидев вас в окошке пу, делать столь далеко идущие умозаключения?

— Во-первых, феи — волшебницы, им открыто тайное знание, — легко парировал Дивов. — Во-вторых, не надо никакого чародейства! Если на затерянных островах, на краю мира, небритый мужчина сидит взаперти в рыбном амбаре, одетый в одно исподнее и распевает на чистом языке Вольтера «Давайте любить, танцевать и петь!» — то это непременно русский офицер. Я благодарю Бога, что не затянул тогда «Марсельезу», иначе бы красотку ветром сдуло…

— …а я бы задумался о переводе вас в Захарьевский острог за пение революционных песен, — закруглил Володихин. — Дальше!

— Она сказала «нам», — Логинов не упускал ни единого слова. — Что же, их было несколько?

— Господа, — агент прикрыл зевок ладонью, — стоит ли всерьёз обсуждать чьи-то галлюцинации? Кроме корнета, никто это морское чудище не наблюдал, а мы толкуем о небылицах как о чём-то натуральном. Мсье Дивов, вы умелый охотник на бобров — но ради Бога, не утомляйте нас побасенками. Сейчас я напишу приказчику записку, чтобы он выдал вам штоф водки… если комендант позволит… и отправляйтесь в пу!

— Вы не верите слову дворянина, милостивый государь? — выпукло и враждебно взглянув на агента, помрачнел Дивов. — Но может быть, вы поверите своим глазам?

С этими словами он извлёк из-под нательной рубахи…

«Пистолет!» — мелькнуло в уме у Володихина. Несмотря на обширный торс, полковник был на диво скор в движениях и мгновенно изготовился запустить в ссыльного полным штофом. Но предмет в руке Дивова оказался лорнетом — несомненно золотым и украшенным драгоценными камнями. Раскрыв его, ссыльный с презрением лорнировал застольную компанию, словно старая княгиня на балу — выводок молодых графских дочек.

— Как вы можете объяснить появление этого предмета на Пойнамушире? Держите. Его мне дали в доказательство. Надеюсь, вам ясно — будь эта вещица моей, я бы нашёл возможность продать её и не прозябал бы в роли зверобоя.

— Весомо, — куда тише, чем прежде, заметил агент, вместе со всеми склонившийся над изящной вещью. — Парижская работа, причём старинная.

В том, что касалось ценностей и денег, агенту можно было доверять всецело. Он начал служить компании, когда ещё были в обращении английские гинеи. Через его руки прошло много дорогого товара, и Володихин подозревал, что не весь товарец дошёл по назначению.

— Присаживайтесь и продолжайте, господин Дивов, — комендант скосился на босые ноги ссыльного, но решил стерпеть присутствие за столом расхристанного арестанта.

Иностранные русалки с золотыми лорнетами, плавающие без надлежащих паспортов в российских территориальных водах — это уже не байки удалого гусара, а повод для разбирательства.

Через бесшумно приотворившуюся дверь в канцелярию проник комендантский кот Ирод, блестя огромными берилловыми глазами и топорща усы, белые, гладкие и упругие, будто очищенные ивовые прутья.

Очевидно, легкомысленные беседы с дамами утомили его и он решил присоединиться к серьёзному мужскому разговору. Незаметно стянув со стола звено горбуши, кот устроился у мягких сапожек протопопа, внимательно прислушиваясь к докладу Дивова.


— Пожалуй, я освобожу вас из-под ареста, — решил полковник. — В роли офицера вы будете куда полезнее.

— Какая наглость! — бушевал тем временем агент. — Какое беспардонное нахальство! Промышлять бобра в наших угодьях! Сергей Петрович, настоятельно прошу вас принять самые безотлагательные меры к пресечению незаконного промысла!

— Я готов! — пылко предложил свои услуги Дивов. — Ваше высокоблагородие, дайте мне шлюп и отряд морской пехоты! Вдребезги разнесу этот разбойничий притон, а главарей доставлю в кандалах. Господин полковник, неужели вы допустите, чтоб всякий сброд хозяйничал у вас под носом? Кровь русалок вопиет к возмездию!

Протопоп Логинов некоторое время молчал в тряпочку, затем смиренно высморкался в неё и вкрадчиво промолвил:

— Сие вопрос сугубо юридический. Коль скоро государи, начиная с Павла Петровича, даровали компании привилегии касаемо земель от Аляски до Сахалина, то бобры, лисы, песцы и прочие твари неукоснительно принадлежат компании. Такоже и люди, вошедшие в российское подданство, суть россияне. Но как мы должны трактовать человекообразных, обитающих в воде и наделённых разумом и речью? Подлежат ли они покровительству властей или их следует расценивать наравне с китами, морскими свиньями и восьминогами?

— Никакого вопроса нет, — отрезал Володихин. — Власть империи объемлет всё — землю, недра, морскую бездну и простор небесный. Каждое беспаспортное чудище, объявившееся в пределах России, должно назвать своё имя, сословие, род занятий и вероисповедание, после чего надлежит занести его в соответствующую графу реестра. У нас всё просто!

— Мяу! — согласился Ирод.

— Но поскольку русалки скрытно и самовольно проживают тут уже…

— Седьмой год, — подсказал Дивов.

— …им следует либо убраться восвояси, либо оптироваться как российским подданным. Препятствий последнему выбору я не вижу. Достаточно принять православную веру и записаться в надлежащее сословие.

— Сергей Петрович, голубчик, что вы такое говорите?! — воздел руки Леонтий. — Может, у русалок и души-то нет! Не могу же я окрестить тюленя… или вашего котика!

— Мррр, бррр, — обиженно заурчал Ирод, как бы намекая, что он разумный.

— Отец протоиерей, я богословских дел не касаюсь. Моя обязанность — учесть всех жителей и следить за сбором податей в казну. Уверен, что у вас есть инструкция Святейшего Синода: как определить наличие души. Вот ею и руководствуйтесь. Дружески рекомендую вам, — Володихин мрачно набычился, — бездушием нереид не отнекиваться, а должным образом отправлять свои пастырские обязанности. От архиерея вам будет наградной крест с украшениями и слава первого крестителя русалок, а нам — прибыль населения без всяких трат.

— Как же насчёт шлюпа? — Дивов не унимался.

— Экий вы быстрый, корнет! Сразу вам шлюп подай!.. Уймитесь и сядьте. Вы, как ссыльно-поселенный, возглавить экспедицию не можете. Для этого нужен моряк с хорошей аттестацией.

— Где вы на Лотарях такого сыщете? — иронически скривился Дивов, наливая себе текилы.

— А вот, к примеру, мичман Громов.

— Мя! — Ирод одобрил выбор полковника. Кот немного побаивался молчаливого мичмана, но признавал, что сей бледный, длиннорукий и костистый офицер — превосходный моряк и отменный боевой командир.

— Громов! — корнет поперхнулся спиртным, что редко с ним случалось. — Он беспробудно пьян который месяц! Неизвестно, в какой землянке валяется. Ряпунцы устали для него саке квасить…

— Ничего, зато под судом и следствием не состоял. Эй, хорунжий! Пригласи-ка сюда Громова, братец. Позаботься его отрезвить и привести в божеский вид. Скирюк, подайте нам карту.

Дивов с агентом сдвинули в сторону блюда, рюмки и бутылки; канцелярист развернул большой лист — полную географию Русской Океании. Поглаживая усы, Володихин в раздумье навис над необъятными владениями Бенедиктова и Российско-Американской компании.

Ирод беззвучно вспрыгнул на стол и тоже пристально вгляделся в карту. Обязанностью кота было всё знать и видеть; на Лотарях каждое дело государственной важности происходило с его участием.

Россыпь островов, по форме схожая с веслом или метлой, располагалась на линии, соединяющей Командоры с западным охвостьем Гавайев. По Высочайшему повелению граф Бенедиктов распоряжался землями общей площадью чуть меньше Гаити, раскинувшимися от тундры до субтропиков; лишь на юге испанцы сумели урвать себе клок до прихода русских.

Комендант провёл зубцами вилки от Мариинского Порта на юг, до тесно сближенных Царакотана и Кимукотана. Почти двести морских миль. Громов за два дня дойдёт, для него нет противных ветров.

— Значит, они промышляют здесь.

— Так точно! Их стоянка — в укромной бухте на юго-западе Кимукотана. В пролив меж островами не входят — рифов боятся. Они туда посылают вельботы. Там-то русалок и побили!

— Если не на шлюпе, так на чём нам плыть? — недоумевал Логинов. — На промысловом судёнышке? или на байдарах путешествовать?

— Сказано: шлюп не дам. Я не могу оставить порт без боевого корабля, и не просите. Вот разве что… Скирюк, кто из казаков в охране при старом сарае?

— Сегодня — Бирюк с Гончарём, ваше высокоблагородие.

— Вызвать их бегом в канцелярию.

— Опять-таки, — не унимался протопоп, — нельзя снаряжать экспедицию впопыхах. Надо всё основательно обдумать, взвесить «за» и «против». Наконец, русалки имеют естественнонаучное значение! Их следует зарисовать, взвесить, обмерить, составить обстоятельное описание… Надлежит привлечь к делу Прашкевича, как учёного.

Володихин почувствовал нечто вроде зубной боли, но не там, где следует, а в затылке. Он был окружён своенравными людьми, которые чудили кто во что горазд.

Взять того же Логинова. Как он угодил сюда? Прогневал благочинного тем, что издал под псевдонимом книжицу «О целебных свойствах плесени». Быв уличён в материализме, назначен служить на Лотаря, а по пути через Сибирь накатал целое землеописание «Дорогою широкой, или Как проложить тракт от Байкала до Амура».

Остальные были не лучше. Дивов посягал на шампанское, пел в рыбном пу французские песни и якшался с нереидами. Ссыльный шляхтич Казимир Прашкевич составлял свод флоры и фауны Лотаревских островов — он открыл здесь морских свиней, морских коней и морских коров, о чём с каждым попутным судном отправлял пространные реляции в академии де сиянс Санкт-Петербурга, Парижа и Лондона; правда, донесения его попадали главным образом в Охотск, где приказчики завёртывали в них селёдку.

Даже Скирюк от зимней скуки и тоски впал в грех сочинительства и страдал мучительной славянофилией — он тайком писал лубочное древнерусское сказание о богатыре Жупане, а как это имя произносил Володихин, так и повторять зазорно.

— Хватились вы, батюшка, вовремя, — отмахнулся от Леонтия канцелярист. — Давеча Прашкевич прислал с каюром записку — мол, остаюсь летовать в сопках, буду питаться ягодой и корневищами, ибо открытий предстоит немерянно. Каюр свалил мне гербарий от пана Казимира — пуд, не меньше. Куда это сено девать? В суп класть или в ступе толочь, мышей травить?..

— Донимают? — сочувственно и тихо спросил Логинов. Нелюбовь Скирюка к каменным мышам была общеизвестна — оглушительный топот грызунов терзал тонкие нервы канцеляриста, мешал ему спать, есть и думать.

— Сил нет. Всех бы изничтожил. Лучше с пауками жить — те не так громко топочут…

— Выходит, отец Леонтий, обойдётесь без Прашкевича, — подытожил Володихин.

— Ваше высокоблагородие! — возникли в дверях бравый светлоглазый Бирюк с катаной и медведистый кудряш Гончарь с топором за поясом. — Какие будут приказания?

— Расторопные ребята, молодцы! — похвалил их комендант. — Относительно фиш-гукера…

— На дрова? — воодушевившись, Славка поплевал в широкие ладони и схватился было за топор.

— Зачем на дрова? Вы на нём в океан поплывёте.

— Куда? — Гончарь опешил.

— Куда купец Садко плавал, — пояснил Сашка краем рта. — Я ж говорил — гукер ещё понадобится.

— Так он же, ваше-сковородие, совсем того-с… — затараторил Славка.

— Отнюдь нет, — с живостью возразил Скирюк, радушно улыбаясь. — Корабль состоит на балансе, почти исправен. Собирайтесь, казачки, в дорожку.

— И вы, господин коллежский секретарь, собирайтесь, — прибавил Володихин. — Что с вами?.. Отчего вы побледнели?.. Корабль хороший, сами сказали. Корнет на нём аж в Америку плыть намеревался, а тут всего ничего… На случай боестолкновения есть Дивов с солдатами, для священнодействия — отец Леонтий, а вы позаботьтесь всех русалок поимённо сосчитать и список мне представить. Итак, в путь!

«Непорочные в путь», — отчего-то вспомнилась Логинову погребальная кафизма.


Мичман Громов открыл мутные с похмелья глаза и мечтательно заговорил:

— Снилось мне, будто нету никакой Америки. И от Лотарей до Финского залива — только море… Ставь паруса и плыви на ост.

— Проснитесь, ваше благородие! — сказала грубым голосом возникшая пред ним расплывчатая персона и потрясла мичмана за плечо.

— Изыди, бестия. Дай мне саке. А ещё снилось, словно Южный материк, который Лазарев и Беллинсгаузен открыли, сам собой переполз на экватор, и мы там основали государство…

— Господин мичман!.. Аркадий Кузьмич! — лицо, маячившее перед Громовым, проступало словно рифы из тумана. На лице мало-помалу обозначились усы.

— Ты кто? — приподнялся Громов с ложа.

— Казак я, Гончарь.

— Где мы?! — Громов рывком сел, оглядываясь по сторонам.

— На «Оказии», в море.

— Хм! Вот как… А куда плывём?

Рядом с усатой физиономией курчавого верзилы возникла ещё одна — со светлой бородкой, с хитрыми глазами, — и произнесла:

— Вам виднее, ваше благородие. Вы капитан «Оказии» — куда поведёте, туда и мы с вами. Комендант приказал нам обратить русалок в истинную веру.

— А-а-а, Бирюк, и ты мне снишься, — успокоено прилёг мичман, закрывая глаза. — Раз уж ты здесь — принеси, братец, водки…

— Никак не возможно, Аркадий Кузьмич. Их высокоблагородие сами проследили, чтоб на фиш-гукере и капли водки не было. Мол, если вернётесь, тогда и напьётесь, а если нет, то вечная вам память.

— Как это — нет водки?! — от ярости Громов прямо-таки взлетел и оказался на ногах. — Кто следил за погрузкой? Кто провизию укладывал? Кто, чёрт подери, у штурвала стоит?!

— За рулевого у нас корнет Дивов, — доложил Бирюк. — Крутит-вертит, куда-то правит. Господин коллежский секретарь над компасом мудрует — норд ищет, а протопоп Леонтий молится за гибнущих на море.

Громов ощутил что называется «мороз по коже».

— А кто паруса ставил?.. «Оказия»? — вдруг проняло его. — Мы на этом гробу в море вышли?! У него же нет ни парусов, ни мачт!

— Это мы запросто, — добродушно поведал Гончарь. — Скирюк показал жерди, сказал: «Мачты». Мы те лесины вколотили куда следует. Какие-то холсты натянули. Порядок! Ветер дует, мы плывём…

Торопливо надев мундир и головной убор, мичман в ужасе бросился на палубу, ярко представляя себе, как Дивов направляет гукер прямиком на скалы.

Однако вне каюты всё дышало миром и покоем. По шканцам слонялось несколько солдат морской пехоты и казаков. В ожидании команд кемарили матросики. Плескали в борта волны, рассекаемые форштевнем. Паруса туго полнились свежим ветром, океан светился живой синевой, а вдали, словно длинное облако, виднелся дымный шлейф вулкана Фора.

Служивые дружно приветствовали мичмана, матросы резво повскакивали и встали навытяжку, а отец Леонтий благосклонно кивнул и сделал ручкой. Громов немедля двинулся к Дивову.

— Милостивый государь! — обратился он к корнету, орлиным взглядом изучавшему морскую даль. — Давно ли вы обучились судовождению?

— С добрым утром, Аркадий Кузьмич! — солнечно ответил Дивов, выполняя манёвр «право руля». — Сердечно рад видеть вас в добром здравии! Когда вчера вас нашли и принесли, нам показалось, что экспедиция сорвётся…

— Дивов, ведь вы кавалерист. Как вам взбрело в голову встать к штурвалу? Сейчас вы потеряете ветер.

— Никогда! Я отлично разбираюсь в навигации и астрономии. Один астролог мне показал, какие созвездия что означают… Наконец, у меня есть путеводная звезда — Венера.

— Дивов, это планета, блуждающее светило. Её положение на небосводе изменчиво, как сердце женщины. Вы понимаете, куда она вас может завести?

— К счастью и свободе! Громов, а в какой стороне Америка?..

— Оставьте штурвал в покое, — вежливо оттеснил его мичман.

— Я счёл себя вправе принять командование. Вы да я — других офицеров на корабле нет. Скирюк — штатский, а протоиерей — лицо духовное.

— Кис-кис-кис, — согнувшись, канцелярист обходил укреплённую на палубе шлюпку. — Господа, я не мог ошибиться. Я видел его. Он где-то здесь. Батюшка, стерегите с другой стороны; сейчас мы его поймаем.

— Не по сану мне котов ловить, — величаво отозвался Логинов. — Для этого есть диакон. Полноте, Скирюк, бросьте ваши хлопоты! Когда приступим к трапезе, он сам объявится. Да и откуда Ироду здесь взяться? Вам померещилось.

— С кого Сергей Петрович спросит, ежели котяра пропадёт? — донеслось из-за шлюпки. — Скажет: «Скирюк не уследил!» Котище-то казённый, на довольствии!

— А почему он у вас без мундира? — полюбопытствовал Дивов. — Был бы свой Кот-В-Сапогах, как у мсье Перро.

— Потому что по реестру кот не предусмотрен! — выглянув на миг, огрызнулся Скирюк. — Это при дворе есть государевы собаки и государынины кошки, а у нас только лошади-с! Да ещё гарнизонные свиньи!

— Так-так, мне уже интересно, — Дивов оживился. — И кем записан Ирод? Не томите, расскажите.

Встав с тяжким вздохом, Скирюк отряхнул панталоны, потом ладони.

— В ум не возьму, как наместник на кошака ведомость подписывает. Я разборчиво пишу: «Жеребец охотничий, кличка Ирод, шести лет, масти дымчатой. Выдать на кормление: свинины пять пуд, рыбы свежей семь пуд…»

— Мяу! Мяу! — заслышав о рыбе, Ирод выскочил на божий свет и, вздыбив распушённый хвост, стал виться и тереться о ноги канцеляриста.

— Ах ты, стервец! Ты зачем из дома убежал, на гукер влез?! А если мы в пучине сгинем?

— Мрррр! Мммяу! Уррр…

— Нечего врать. Не мог Сергей Петрович тебе разрешить. Блудень ты и своевольник! Иди в трюм с глаз моих.

— Сашка что-то о русалках сказал, — наморщив лоб, молвил Громов. — Опять же, раз мы в море, должен быть письменный приказ о том, куда и с какой целью направляться. А вы, вижу, даже фальконеты установили…

— Да, ваше благородие, четыре пушчонки есть, — ответил Бирюк невесело. — Со всем припасом, как велено уставом. Однако, орудьица слабые…

— Что ж тебе, Сашка, единорог сюда втащить? Ведь гукер опрокинется!

— Вот приказ, — Скирюк вынул из-за пазухи и подал мичману сложенную бумагу. — Но могу и устно изложить: я его писал, помню. Идти нам к острову Кимукотану, где иностранные промышленники бьют бобра. Сих браконьеров — изгнать, а водяных людей, в проливе обитающих — принять в российское подданство.

— Положим, я был пьян, — рассуждал Громов, разворачивая приказ Володихина. — Но вы-то, Скирюк, в запоях не замечены — с чего такую околесицу несёте? Я с восемьсот двадцать второго года эти воды знаю. Не раз ходил в гидрографические экспедиции. Лично измерил лотом Императорский разлом. И никаких водяных не встречал!

— Скромные они, пугливые, — ответил за канцеляриста Дивов. — На глаза не лезут, прячутся. Господа французы в революцию их настращали до крайности. Сами посудите, мичман — живёте вы во дворце подводном век, живёте два и три, как вдруг по рекам начинают к вам сплавлять невинно убиенных. Кто зарублен, кто застрелен, вода кровью замутилась… Ну и пустились нереиды вплавь куда глаза глядят, искать местечка поспокойнее. Сколько лет скитались, бедолаги.

— И вы туда же, Дивов.

— Читайте, Аркадий Кузьмич, читайте.

— Глазам не верю, — пробормотал Громов, вникая в строки приказа. — Чем вы опоили Володихина? Он ли с ваших бредней заболел, или вы его до одури наслушались?.. Или я всё-таки сплю? Кот, протопоп, вы при сабле… Что случилось?

— Видите ли, милейший Аркадий Кузьмич, — подступил Леонтий, — все мы по разным причинам попали на край бытия. Донесли, так сказать, крест и флаг до пределов зримого мира. Дальше, как учит Писание, лежит непостижимое. Я, честно скажу, опасался в путь пускаться, но затем подумал: «Если мы соизволением Господним сюда живыми добрались, то с Божией помощью и дальше ступим». С тем расцеловал и благословил матушку, а затем взошёл на гукер.

— Не верю, — твёрдо сказал Громов.

— Епитимью наложу, — предостерёг Логинов. — За неверие.

— Отец протоиерей, хватит мичмана морочить, — предложил Дивов. — Покажем ему наших попутчиков — и дело с концом. Я думаю, Аркадий Кузьмич уже подготовлен к лицезрению воочию. Дозрел.

— Ага! Ага! — согласно закивал Гончарь, облизываясь и взмахивая ручищами. — Позовите их, ваше благородие! Эх, хороши рыбёшки!..

Сашка Бирюк ничего не сказал, но весь вытянулся и издал нетерпеливый скулящий звук.

— Идёмте к фальшборту, мичман, — поманил его Дивов. — Отсюда видней.

— Рулевой, к штурвалу! Курс — зюйд-зюйд-вест, следи за ветром. Дивов — ну, если вы меня разыгрываете…

— Мадемуазель Жанна! — громко позвал корнет на языке Вольтера, обращаясь к волнам за бортом. — Жанна, поднимитесь, пожалуйста!

Названная мадемуазель показалась почти тотчас. Хвост или ножки — не разобрать было, что там плещет, но плыла она прытко, делая не меньше шести узлов и тем самым держась вровень с гукером. Гончарь от умиления длинно всхлипнул носом, а Сашка так и вовсе перевесился через планширь, чтобы получше разглядеть; Славке пришлось ухватить его за пояс. Солдаты, матросы, казаки — все легли пузом на фальшборт, в предвкушении разинув рты и свесив слюни. Гукер слегка накренился. Скирюк лез, толкался, подпрыгивал — тщетно!

Насчёт одежды у молодой и грациозной пловчихи было не густо. Шлейфом струились волосы; обольстительное тело едва облегала зелёная волокнистая пелена. Словно в сказке: «Явись мне ни одетая, ни раздетая».

— Сплю, — убедился Громов.

— Vive la Russie![5] — перевернувшись с живота на спину, русалка приветливо помахала Громову нежной рукой.

— И жемчужина в пупке! — простонал Бирюк.


Женщин без капризов не бывает. Жанна дала это понять, едва выглянув поверх планширя.

— Ой! Уберите зверя! Иначе я нырну!

— Пардон, какого ещё зверя? Где вы видите зверя?

— Вот он! Глядит! Он ужасный!

— Мрррр… — урчание звучало грозно. Ирод чуял рыбу и давал понять, что голоден.

— Скирюк, это ваша казённая скотина. Извольте сейчас же сграбастать кота и запереть его. Хотя бы в моей каюте. Он мешает нам вести переговоры.

Легко сказать — «сграбастать»! Канцелярист заметался по палубе, за ним забегали служивые, но кот оказался проворнее всех. Задачу решил Логинов, причём в своей излюбленной манере, которую хипанские шляхтичи именуют «побеждать, не прикладая рук». Не сходя с места, отец Леонтий поглядел на вымпел, треплющийся на грот-мачте и как-то отстранёно изрёк:

— А что, если камнем — в голову? Прямо в голову. Камнем.

Почему-то Ироду это страшно не понравилось и он молниеносно прошмыгнул в каюту. Лишь тогда Жанна, убедившись в отсутствии жуткого существа, приступила к рассказу. Начала она издалека:

— Monsieur, nous ne sommes que des pauvres voyageurs égarés dans ce pauvre bas monde…

Выслушав французскую ундину и уяснив диспозицию противника, Громов сухо спросил:

— Сколько у них орудий?

Жанна, висящая за бортом на штормтрапе, захлопала округлившимися глазами.

— Вы имеете понятие о корабельной артиллерии?

— Всё-таки ноги, — морпехи вполголоса спорили с казаками о нижней половине водяной мамзели. — Вон пятки виднеются. И коленки налицо. Сашка, где ты видал у рыб коленки?

— Мичман, — проникновенно обратился Дивов к командиру «Оказии», — вы ждёте от дамы ответа о числе пушек — и убеждены, что дождётесь?

— М-да, — Громов озадаченно потёр подбородок. — Но, может быть, среди них есть мужчины?

— Слышь-ка, Саня, — Гончарь ткнул Бирюка локтем в бок, — поди, они замужние! А мы-то разгубастились.

— Пьер! Пье-ер! — позвала Жанна, обернувшись к морю. — Будьте любезны подвсплыть!

С появлением Пьера служивые слегка шарахнулись от борта, Леонтий перекрестился, а Скирюк осознал, что ночные воспоминания об этой образине с лихвой заменят ему грузную поступь каменных мышей.

— Экий монплезир! — изумился Дивов. — Прямо античный тритон!.. Это, братцы, их мужчина — морского царя камер-юнкер. Любите и жалуйте, уж какой есть.

Уши приятеля Жанны походили на плавники, позади них явственно шевелились жаберные складки. Дружески ощерив жабью пасть с частоколами острых зубов, Пьер поскрёб в своих зелёных космах перепончатой когтистой лапой.

— Вот и пойми баб, кого им надо, — сбив шапку на затылок, Славка повторил жест Пьера.

— Крокодил им нужен, — отозвался Сашка, потрясённый контрастом между мужским и женским полом водяных. — Чем страшней, тем лучше. Эх-ма!..

— А рогов нету, — вглядывался унтер морских пехотинцев. Очень ему не хотелось, чтоб поход закончился погибелью души.

— Восемнадцатипушечный бриг, — кратко доложил Пьер скрипучим голосом. — Орудия калибром по двадцать четыре и тридцать два фунта.

Сашка с горечью скосился на трёхфунтовый фальконет. Пока подберёшься к ворогу на выстрел, гукер в щепы разнесут.

— Не благоразумнее ли будет идти за подмогой? — подсказал лазейку осторожный протопоп. — Александров-Паланский далече, но до Корабельного острова, пожалуй, в неделю доберёмся. Комендант отправит верховых в Новый Кронштадт, откуда нам пришлют помощь…

Жанна не понимала языка, но выразительный тон Логинова был внятней слов. Обвив штормтрап сильными ногами, она умоляюще заломила руки.

— О, не бросайте нас в беде! Эти разбойники каждый день ходят на промысел, бьют острогами и стреляют из мушкетов! Они хуже якобинцев!

— А у нас ничего нет, — добавил Пьер, зверообразно исказив лицо. — Лишь малое количество холодного оружия. Мы с ними не справимся. Они знают о нас и сутки напролёт несут охрану.

— Аркадий Кузьмич, — в Дивове взыграло ретивое, — если вы решите свернуть к Корабельному, дайте мне шлюпку. Возьму пяток людей посмелее и — я заморских гостей отучу спать по ночам. Ну, братцы, есть охочие? кто со мной?

— Я! — единым духом рявкнули Бирюк с Гончарём, после чего переглянулись, удивлённые друг другом, и Сашка прибавил:

— Это его благородие лихо задумали. Шевелить их надо шилом в зад, чтоб знали — мы их на прицеле держим. Спокою им не будет ни минуты. Батюшка! благословите головы сложить!

— И! и!.. что ты?! — замахал дланями Логинов. — Обожди кочан-то с плеч терять. Прежде, чем кидаться опрометью в битву, внемли слову Писания: «С сумкою и с пращею в руке своей выступил против Филистимлянина». Это ли не урок нам, не назидание? Своей малой силой надобно распорядиться умно.

— А не дадите шлюпку — на байдаре, один уплыву! — ярился Дивов, раздувая ноздри. — Я приказом послан в экспедицию, я обещал помочь русалкам — так и будет!

— Ah, mon cher, tu es un noble coeur![6] — восхитилась им Жанна.

— Байдара вместительна, ваше благородие, все влезем! — поддержал корнета Гончарь и почти сладострастно пророкотал, засучивая рукава: — Глотки рррезать будем… Нам война — мать родна!

— Так, — Громов пресёк воззвания и сомнения. — Байдары, гусарские рейды и повороты к иным островам отменяются. Курс прежний, на зюйд. Вы, корнет, правы — нельзя этих визитёров оставлять в покое. От их ядер и бомб есть лекарство — манёвр, быстрота и дистанция. Правы и вы, отец Леонтий — не числом надо брать, а умением.

— Это не я, это граф Рымникский, князь Италийский, — скромно закатил глаза Логинов.

— Мадемуазель и вы, месье, — обратился Громов по-французски к нереиде и тритону, — не бойтесь, мы с вами. Скажите, сколько вас и что вы умеете.

— Прикажете прибавить парусов? — осведомился боцман.

— Да. Поставить бом-кливер.

— Что за тарабарское у моряков наречие!? — Дивов вперился в переплетение снастей. — На бизань-мачте — бизань, на рязань-мачте — Рязань… То ли дело у нас в кавалерии! Всё ясно, как на ладони — шенкеля, трензеля…

Экспедиция мало-помалу приобретала целеустремлённый характер. В воздухе витал дух бури и натиска. Видимо, нанюхавшись пьянящего духа, Ирод в каюте командира изодрал когтями всё, что можно было изодрать. Обнаружилось это перед обедом, когда Леонтий уже начал читать: «Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении», а возвестил о находке раскатистый, прочувствованный монолог мичмана, состоявший сплошь из морских терминов. Покраснел даже Пьер, плывший в семи футах под килем.


Трюмный отсек слабо и зыбко освещала лампа, пахнущая тюленьим жиром. В бочке под слоем спирта восково бледнело лицо в обрамлении пышно плавающих волос. Лицо казалось спящим, но это был бесконечный сон экспоната, предназначенного для Британского музея.

— Не иначе, она вас околдовала, — промолвил капитан Бернардо Квалья, наблюдая, как сэр Арчибальд вглядывается в черты русалки. — Вы слишком часто ходите в трюм смотреть на добычу. Велите перетащить бочку в свою каюту, тогда не придётся бродить взад-вперёд.

— Вы не понимаете значения трофея, — владелец брига «Предейтор» не отводил глаз от тонких черт застывшего лица. — У этих тварей водостойкая кожа. При надлежащей выделке… Ими наверняка заинтересуется Ост-Индская компания. И волосы. Замечательно длинные, прочные волосы. Наконец, это прямое доказательство того, что в глубине океана есть неизвестная нам жизнь. Учёные и препараторы музея будут счастливы.

Испанец достал гаванскую сигару. Угораздило же с кораблём продаться еретику-протестанту! Мысли, одна другой темней, угнетали Квалью. Польститься на посулы, стать из контрабандиста пиратом — ещё куда ни шло, но труп в бочке намекал на новые, куда горшие опасности.

— Подумаешь, диковина… Про них я услышал раньше, чем вы явились на свет. И видеть доводилось… Но чтобы ими соблазниться — упаси меня Пресвятая Дева! Я не монах, но дорожу своей душой и жизнью. Не к добру такие встречи, — покачал головой Квалья.

Его чертовски раздражал самодовольный англичанин, все затеи которого пахли тюрьмой, виселицей, а то и чем похуже.

— Вам угодно шпионить за русскими, сеньор? Да пожалуйста! Хотите втридорога сбыть мандаринам бобровые шкурки? Сколько угодно! Но задевать тех, кто владеет волнами — не дело, поверьте моему опыту. Пока мы на якорях, в тихой заводи — бояться нечего. Бриг обшит медным листом, коготками их не повредишь. Когда же выйдем на простор, они себя покажут. Вам не выпадал случай штормовать в тайфун? От этого многие, кого я знал, пошли на корм акулам…

— Напрасное красноречие, — сэр Арчибальд, сверкнув моноклем, впервые удостоил его беглым взглядом. — При любой погоде я доставлю тело в Сидней, а затем и в Лондон. Но одной этой тушки мало. Ещё раз объявите: каждый человек с вельбота, добывшего живую русалку, получит в награду пятнадцать шиллингов.

— Хвала Всевышнему, в команде нет канаков с Марианских островов, — прикурив от лампы, как-то невпопад ответил Квалья. — Если бы кто-нибудь при них велел стрелять морских людей… пришлось бы вас заспиртовать в соседней бочке. В самом деле, не за борт же вас — там русалки ждут не дождутся. Накинутся как барракуды, вода вскипит…

— При чём здесь канаки? — доселе невозмутимый, сэр Арчибальд поёжился от слов капитана.

— Эти парни поклоняются Ктулху. Проклятые язычники, сеньор, что поделаешь!

— Ктулху? Странное имя. Я запишу его для этнографии.

— Да, занятный божок. Огромный осьминог с крыльями летучей мыши и копытами дьявола. Любит есть людей и обожает пытки. Говорят, он всплывает, получив семерых зверски утопленных… русалки уже утащили шестерых, так что вскоре вы пополните анналы этнографии ещё одним ценным наблюдением, сеньор. Может, даже зарисовать Ктулху успеете. Осталось решить, кто доставит ваш рисунок в Сидней. По мне, лучше доехать до Манилы в бочке спирта, чем угодить в клюв крылатого пульпа. Канаки верят, будто в утробе Ктулху не умирают, а растворяются как сахар, не переставая чувствовать.

— Занятно, — кивнул сэр Арчибальд, совладав с подкравшимся ознобом. — Надеюсь, вы не откажетесь подробно повторить это после ужина, под запись.

— Охотно, сеньор. Я знаю множество поверий Южных морей. Все они намекают, что надо убираться их тех мест, где творится небывалое.

— Зря стараетесь, Квалья. У меня есть миссия, она должна быть выполнена. Идёмте-ка наверх, здесь душновато. Настойка из русалки — отнюдь не благовоние.

Поднимаясь по ступеням трапа, хозяин «Предейтора» внутренне негодовал на испанца и разномастный сброд, называвшийся командой.

Филиппинцы, китайцы, креолы, метисы — все заметались, увидев блестящий цилиндр баронета.

Явление лощёного лондонского денди — в клетчатых шотландских панталонах, в приталенном твидовом сюртуке с перламутровыми пуговицами, в палевом жилете и розовом галстуке — означало, что рябой мордастый боцман примется втрое громче орать и хлеще орудовать линьком. На высокомерный взор Арчибальда отвечала дюжина ненавидящих, исподлобья.

Квалья понимал своих людей — им был обещан прибыльный рейд, а в итоге кое-кого недосчитались, и вряд ли этим кончится. Превратившись в зверобоев и шкуродёров, команда приобрела ещё больший страх перед морем. Тошно работать, ожидая, когда скользкие руки утащат тебя в мокрую могилу — как говорят немцы, «к голому Гансу».

— У вас не хватает британской флотской дисциплины, — непререкаемо заявил баронет. — Пеньковый воротник надёжно усмиряет недовольных.

— Шесть уволокли русалки, пяток вздёрну я, — Квалья пожал плечами, — а кто будет управляться с такелажем? Если нарвёмся на русских, придётся стрелять и маневрировать. Или в вашу миссию входит написать труд «Сибирские рудники глазами очевидца»?

— Сибирь потом. Сначала острова. С тех пор как сказано «Britannia, rule the waves!»,[7] никто иной не смеет хозяйничать на море. Игра Испании давно закончена, — сэр Арчибальд снисходительно взглянул на капитана, — а русских следует раз и навсегда пресечь.

— Вижу парус! — выкрикнул баковый наблюдатель.

Квалья поднялся на мостик; ему подали подзорную трубу. Сэр Арчибальд с большим достоинством взошёл следом за капитаном, сохраняя на лице презрительное и несколько скучающее выражение.

— Mierda![8] Поздравляю, сеньор — вы их накликали, — Бернардо в досаде пожевал сигару. — Благодарение Богу, это всего лишь дозорный гукер с жалким вооружением. Позиция у нас прекрасная, подпустим их ближе и отправим на дно. Эй! Корабль к бою готовь!

Сигнальщик забарабанил долгую дробь.

— Канониров — к орудиям левого борта! Зарядить и ждать моей команды!

— Покажите мне образцовое сражение, — не сказал, а буквально приказал хозяин.

— А, разве это бой? — отмахнулся Квалья. — Это расстрел, сеньор. Мне, ей-богу, жаль топить молодчиков — но глядите, как нагло они приближаются! Кажется, могли бы сосчитать орудийные порты и сообразить, что случится дальше. Жаль их, por vida del demonio![9]

Сэр Арчибальд следил за гукером, сожалея, что времена корсаров миновали, и ныне джентльменам не престижно перепрыгивать на вражеский корабль с саблей в зубах и пистолетами в руках. Он готов был лично сражаться с дикарями, людоедами и казаками, но эпоха велела иное: биржа, интриги, скачки, клуб, преферанс и охота на лис.

«Надо подобрать подходящий костюм, — решил он, наполняясь ощущением близящегося убийства, — и отплыть на вельботе, пометать гарпун в длинноволосых. Это спортивно, закаляет мускулы и волю».


— Красный паук с белыми полосками на синем фоне, — Дивов геральдически точно описал флаг противника. — Юнион Джек! Нет покоя от варягов: Бонапарта в двери выкинешь, так Ганноверская династия в окно лезет. Ну-с, Аркадий Кузьмич, дискутировать с ними будем или сразу по-нашему?

— С ворами дебатов не ведут, — сурово ответствовал Громов. — Но баланс сил не в нашу пользу, корнет.

— Думайте как вам угодно, мичман, а я намерен сейчас же, с налёта, взять англичанина на абордаж. Смелость города берёт!

— …и кандалы трёт. Воздержитесь.

— А я взбунтуюсь, мне не привыкать.

— А я вас повешу, согласно уставу.

— Что вы так несговорчивы?! У нас ребята удальцы, горят отвагой, оружие заряжено — пора за дело! Ручаюсь — возьму бриг на шпату, и вся недолга.

— Дивов, сердцем я всецело с вами. Но взгляните, они открыли порты. Их пушки втрое дальнобойней.

— Гусар ни бомб, ни ядер не боится! Прикажите мне атаковать! — наседал Дивов.

«Оказия» с зюйд-веста входила в южную горловину пролива. Сопки Кимукотана плотно топорщились елями и пихтами; кое-где красовались свежей зеленью лиственницы и сияли белизной берёзки. На фоне этого мирного пейзажа стоящий в бухте тёмный корабль с убранными парусами выглядел зловеще — и столь же мрачно курился вулкан Генеральный, громадой возвышаясь над островом.

— Корыто большое, — в своём духе оценил бриг Гончарь, — а народишка на нём мало.

— Верно Жанка говорила, — словно целясь, прищурился Бирюк. — Половина расплылась по берегам бобра колоть. Кто б намекнул их благородиям — чем на рожон переть, прошли бы частым гребнем вдоль пролива. Вполовину б им людей убавили. Может, Скирюка на это дело подзудеть? пусть скажет.

— Как же, выманишь его из трюма… Он с батюшкой так заховался — с фонарём не сыщешь и крюком не вынешь. Уже курки взвели, а тут Скирюк начнёт офицерам советовать! — возмутился Славка. — Станут они штатского слушать! Незачем. Расколбасим супостатов, так-растак!

— Конечно, мы их перебьём, — не возражал Бирюк. — Ежели они построятся в ряд на ровном месте. Однако, Славка, при эдакой диспозиции надо почётно ретироваться…

— Казак ты или не казак?! — надулся Гончарь от храбрости. — Мы — люди государевы! за веру, царя и русалок в бой идём. Смекай, Сашка — кто больше врагов порубит, тому Жанка улыбнётся.

— Мы, русские, такие! — подтвердил Сашка гордо и обречённо. — Себя не помня, всем идём на помощь! Ты только слишком вперёд не лети, за тобой не угонишься.

— Мне важно, чтобы англичане дали залп, — до поры Громов уклонялся от решительных действий. — Тогда мы сможем подойти, а у вас, корнет, появится полчаса для атаки. Как заберётесь, бейте канониров. Без артиллерии бриг — просто быстроходная баржа.

— Сейчас начнут пальбу, — пообещал унтер своим солдатам. — Тогда Аркадий Кузьмич на них прянет, и пойдёт заваруха. Не робей, ребята! Бросай кошки, лезь на борт, а мы с гукера огнём прикроем.

Два взгляда, два надёжных глазомера устремились друг навстречу другу. Квалья и Громов молча просчитывали расстояние между кораблями, ожидая нужной минуты, чтобы отдать команду.

Вот осталось пять кабельтовых свободной воды.

Вот уже корабли разделяет три кабельтовых. Квалья молчал. Сэр Арчибальд стал нервничать.

— Почему вы медлите?

— Сеньор, зачем стрелять впустую?

Всего два кабельтовых до гукера!

— Командуйте же наконец! — повысил голос баронет.

Но Квалья не спешил. Чем меньше дистанция, тем больше попаданий.

— Опасно ходим, — шёпотом вырвалось у кого-то из матросов Громова.

«Выдержке командира брига можно позавидовать», — мичман мысленно отдал должное противнику.

— Лево руля, — велел он штурвальному, затем шагнул к фальшборту и крикнул в воду по-французски: — Господа тритоны! дружно, вместе — навались!.. Дивов, атакуйте! Их наводчикам теперь придётся попотеть; надеюсь, вы проскочите.

— Шлюпку на воду! — радостно воскликнул Дивов. — Гончарь и Бирюк со мной, прочим оставаться на местах! Сашка, гранаты взял?

— Как велели, ваш-бродь!

— Чем поджечь — всё имеешь?

— И ещё у Славки запасное! — Бирюк поднял за кованое кольцо фонарь, где за слюдяными оконцами мерцал огонёк, как птичка в клетке.

— Тогда оба в шлюпку, живо.

— Что за выдумки?! — донельзя удивился мичман. — Вы собираетесь взять бриг втроём?..

— Вам люди нужнее, Аркадий Кузьмич, а мы и трое справимся. Гусарская сноровка никогда не подводила. Ребята! Передаю вас под начало господина мичмана! Ждите с победой!

На прощанье корнет оглянулся, чтоб взбодрить команду своим коронным, известным на всех Лотарях возгласом:

— Судя по боевому настроению, на этом гукере пидорасов нет!

— Так точно, ваше благородие!! — в один голос взревели служивые.

— Мрряу! — вспрыгнув на планширь, приобщился к проводам вездесущий Ирод. Он тоже пылал рвением и был как никогда похож на тигра, но ему обязательно надо было вернуться в Мариинский, чтобы всё доложить коменданту.

— Первое орудие — огонь! — гаркнул Квалья. Пушка ударила, выбросив струю клубящегося дыма. Ядро взметнуло воду в десяти ярдах за кормой гукера. Капитану показалось, что он слышит хохот со стороны русского кораблика. Там какие-то фигуры в лохматых шапках, в военной форме махали руками и потрясали оружием.

— Целься верней! Пятое и шестое — взять упреждение на корпус!

Он отлично чуял ветер и уверенно представлял себе возможности гукера. При тех парусах, какие поставлены русским команданте, и курсе, который он избрал, гукер должен идти вполветра, рискуя попасть на рифы. Но полуторамачтовая скорлупка рассекала воду заметно быстрее, чем могла — и ускоряла ход!

«Он что, решил пролететь над рифами, как гаваец на доске?» — Квалья невольно перекрестился. Кому не приходилось слышать о капитанах, ходящих при любом ветре и даже в безветрие?.. Это бывает с теми, кто не струсил подписать контракт с нечистым.

— Hombre![10] — Бернардо не сдержался от похвалы в адрес русского, лихо выполнявшего самоубийственный манёвр. С таким сорвиголовой лучше на узкой дорожке не сталкиваться.

— Второе орудие…

Между тем гукер, уходя, открыл взору качавшуюся на волнах шлюпку.

— Канониры никудышные, — процедил сэр Арчибальд. — Кто это там на лодчонке? Вы хорошо их видите?

— Ума не приложу, зачем они расстались с экипажем. Может, дезертиры? бегут от ужасов царизма?.. Третье орудие…

— Дайте трубу.

— По-моему, у них белый флажок. Парламентёры.

— Позвольте взглянуть, капитан. Белый флаг?.. Это топор! малый нам угрожает! У него пистолеты за поясом. Двое других тоже вооружены.

— Выходит, переговоров не будет.

— Квалья, прикажите сосредоточить огонь на них.

— Вы шутите? — свирепо скосился Бернардо. — Здесь это называют: «Из пушки по воробьям»…

— Выполняйте.

— Что это — вода под ногами? — Дивов воззрился на дно шлюпки. — Ишь как плещется.

— Шлюпка гнилая, дно трухлявое! — надрываясь на вёслах, отозвался Сашка. — Мы спешили, кто её досматривал? За матчасть отвечает Скирюк — ох, если вернусь, я ему выскажу!

— Сдавайтесь! — ничего не замечая позади себя, горланил Гончарь как глухарь. — Вот я вас топором-то! Всех порешу!!

— Глянь в рундучке под кормовым сиденьем — нет ли котелка? — приказал Дивов. — Эту сырость надо срочно вылить!

— Доплыть бы — глядишь, на борт возьмут, — Сашка, бросив вёсла мотаться в уключинах, полез в корму. Шлюпка сбавила ход; рядом с ней шумно плюхнулось ядро.

— Возьмут они нас, жди!

— Ваше благородие, нет котелка! Верёвка, киянка, клёпок дюжина…

— Хватит в хламе рыться! Ну-ка, разуй меня! Сапоги ёмкие, черпать можно.

— Эх, чурбак бы какой в шлюпку кинули, за что держаться! — кряхтел Бирюк, ногой упёршись в банку и что есть силы стягивая с офицера сапог. — Никто о спасении не позаботился!

— Протопоп с нами, все спасёмся.

Плесь! Ещё одно ядро взрыло воду, столбом подняв белые брызги.

— Стреляете, сволочи?! — разорялся Славка, топчась с ноги на ногу, от чего шлюпка ходуном ходила. — Дай подойти — я вас так разуважу, одно мокрое место останется!

— Славка, обормот! чем ты уши заткнул?! садись на вёсла!! — возопил Сашкин голос. Оглянувшись, Гончарь с удивлением увидел, что шлюпка на треть полна воды, а корнет с Бирюком лихорадочно вычёрпывают её сапогами.

— Что такое? почему?

— А-а, это мы тонем! Чего ты заладил орать? Вперился туда, не дозовёшься!

— Да я никогда не оглядываюсь! И что нам теперича делать?

— Соси ворвань! — выругался Дивов. — Вёсла! Грести надо! Мигом!

— Щас! — Славка проломился на гребную банку, схватился и стал так наяривать вёслами вразнобой, что шлюпку понесло в пляс по кругу. Наводчик, не ожидавший этой циркуляции, дал маху — ядро опять бултыхнулось мимо.

— Виртуозные гребцы! — Квалья восхищённо затянулся сигарным дымком. — Танцуют на прицеле — не поймать!

— Сашка, гляди за фонарём! Гранаты не замочи!

— Не извольте беспокоиться, ваш-бродь, они сухоньки! А может, нам того… назад грести? Днище сочится быстрее, чем выплёскиваем.

— Поздно поворачивать, только вперёд! До брига куда ближе, чем до гукера.

— Или Петруху — ну, то есть Пьера — покликать? Подпёр бы нас снизу…

— И не жди. Они под ядра не поплывут.

Подтянув лямку, чтоб сумка с гранатами висела удобней, Сашка окончательно и сокрушённо осознал, что из воды помощи не будет. Трепетные русалочки сразу отказались идти в бой — понятно, бабы не вояки! — вызвались одни остроухие тритоны, но наверху не показывались.

— Эге-гей! Славка, наддай! греби чаще! Сашка, кончай черпать — скоро фитили запаливать!

— Они слишком близко, сеньор капитан. Уже невозможно целиться.

— Стрелки к борту, — приказал сэр Арчибальд. Взятых в поход метких ланкаширцев он с вельботами не отпускал, держал для безопасности при себе… особенно с тех пор, как русалки стали утаскивать под воду зверобоев.

— Там какие-то жлобы со штуцерами показались, — сквозь зубы объявил Бирюк, укладывая гранаты на банке, рядком у открытого фонаря.

— Поджигай, — тихо сказал Дивов и встал с улыбкой, делая рукой международный привет. — Hallo, boys! God, save the King![11]

Стрелки тупо, с недоумением переглянулись, поднимая стволы.

— Давай. И сам тоже… — склонившись, Дивов принял от Бирюка пару гранат с дымящимися фитилями, затем распрямился и крикнул:

— Я хотел сказать — Боже, царя храни!

Четыре гранаты полетели на борт «Предейтора»; сразу же Дивов с Сашкой выхватили пистолеты и разрядили их в ланкаширцев, если не убив, то надёжно свалив троих. Почти тотчас на бриге грянули взрывы, фальшборт в нескольких местах треснул от осколков, а с палубы послышались вопли ужаса и боли.

Не дожидаясь, пока прогорят короткие фитили, корнет и казак живо метали гранаты одну за другой. Тем временем Славка, бросив вёсла, со свистом раскручивал над головой якорёк-«кошку» на цепи. Миг — и зубцы кошки впились в доски брига. Дивов первым ухватился за цепь и полез наверх, бросив через плечо:

— На штурм, ребята! Выживут только молодые и сильные!

Чугунный осколок гранаты смахнул с баронета цилиндр; напомаженную голову денди овеял ветерок смерти. Сэр Арчибальд заметно сбледнул с лица, даже монокль из глаза вывалился. Другой осколок, едва не коснувшись роскошных усов испанца, со свистом вышиб сигару изо рта. На пару секунд стоявшие на квартердеке остолбенели от неожиданности.

Запоздало застрекотала трещотка, призывая к отражению абордажа. Ловкий как кот Дивов мигом взобрался и перемахнул на палубу. Здесь царил переполох. Всё застилал дым от взрывов, в суматохе метались матросы, валялись трупы и корчились раненые.

Мгновенно подхватив штуцер, выпавший из рук сражённого стрелка, Дивов разрядил его в последнего ланкаширца, сумевшего устоять на ногах. На корнета с рёвом бросился изрытый оспинами боцман, подняв широкий тесак — но замолк и рухнул, столкнувшись с пулей доброго тульского пистоля.

— Рубите их! — очнувшись от замешательства, вскричал Квалья. — Собаки, трусы, их всего трое!

Между тем на борт вскинулся Сашка Бирюк, в броске через планширь крикнув Гончарю:

— Славка, дай весло!

— Зачем тебе?!

— Я знаю, кидай! — с этими словами Бирюк, не спеша браться за укреплённую на спине катану, вскинутой ногой сломал челюсть китайцу, отбросив того на сажень от себя. Второй бежал на Бирюка с визгом, выделывая кривым мечом какие-то невиданные выкрутасы, но сбился с ноги и попятился, воскликнув в испуге:

— Кунг-фу!

Дивов выхватил саблю, на него бросились четверо, зазвенела сталь. Взлетело снизу весло, умело кинутое Гончарём. Сашка на лету перехватил весло за веретено — и пошла махаловка! Квалье казалось, что руки бойца в лохматой шапке крутят не весло, а мельничное колесо, так оно мелькало, расшвыривая нападающих — при этом русский успевал бить и ногами.

— Плохо дело, сеньор, — прохрипел Бернардо. — Не иначе, казаки обучены на Окинаве!

— Томас, принесите мой револьвер, — сказал баронет камердинеру, который отряхнул и подал ему продырявленный цилиндр.

— Слушаюсь, сэр, — поклонился лакей. Бой на палубе он, как истинный английский слуга, игнорировал и выражения на его лице было меньше, чем на свином окороке.

— Пистолеты! — крикнул Квалья чернокожему мальчишке.

В эту минуту утонула шлюпка с «Оказии»; отступать троице стало некуда.

К русским присоединился ещё один, настоящий медведь. В зубах он держал гранату с тлеющим фитилём. Все отпрянули, едва он зарычал, поднимая топор. Троица покатилась к юту, оставляя за собой бездыханные тела; стремительный фехтовальщик и леший с топором прокладывали путь, а казак с веслом прикрывал с тыла.

— Как нерасторопен этот Томас, — процедил сэр Арчибальд.

— Вот, сеньор! — взбежал наверх запыхавшийся малец, прижимая к груди пистолеты в кобурах.

— Умница, мальчик, — Квалья тотчас взвёл курок и прицелился…

…в летящее к нему вращающееся весло. Русские дружным натиском пробились к надстройке и вломились внутрь. Бернардо присел; весло сшибло цилиндр баронета с такой силой, что головной убор улетел за борт.

Бой на палубе угас. Только граната, выплюнутая медведем, шипела и вращалась, испуская толстую струю чёрного дыма, быстро поднимавшуюся выше рей.

— Это уже ни на что не похоже! — категорически высказался сэр Арчибальд. — Цилиндр от лучшего в Лондоне шляпника!

— Сеньор, лучше задумайтесь о том, что ниже цилиндра!

— Они в крюйт-камере! — истошно завопили снизу. — Фейерверкер убит!

— Квалья, велите выбить дверь и уничтожить их. Они сами загнали себя в западню.

— Верней, я бы сказал — они нас посадили на пороховую бочку, — капитана трясло от гнева и жгучей досады.

— Чушь! Вы считаете, что они взорвут запасы в погребе? Желание жить свойственно всем; они этого не сделают…

— Плохо вы знаете русских. Они поголовно сумасшедшие, хуже японских кабальеро. Зря вы забрались в эти воды, сеньор! Ничего у вас не выйдет, вы их не выживете с островов.

— Будущее покажет, — холодно ответил англичанин.

— Попробуем договориться. Они явно затеяли шантаж, будут грозить взрывом.

— Обещайте что угодно, лишь бы их выманить. И прикажите сниматься с якоря. Следует догнать и потопить гукер, иначе он приведёт сюда другие корабли; вот тогда станет по-настоящему туго.

— Дьявол побрал бы все ваши затеи, сеньор! У канониров осталось по заряду на орудие; ещё залп — и нам нечем стрелять!.. Попросите-ка Всевышнего, чтобы в крюйт-камере не проскочила искра, иначе нам придётся продолжить беседу в преисподней!

Квалья зычным голосом отдавал команды, горько сожалея, что нет боцмана, а людей на борту — в обрез. Затем капитан и хозяин спустились к пороховому погребу.

Неподалёку от крюйт-камеры валялся мёртвый фейерверкер. За толстой дверью глухо раздавалось пение.

— Они поют! — неприятно изумился баронет. — Что за песнопения? Отходная молитва, что ли?

Бернардо вполне сносно понимал по-русски. Ему приходилось бывать на островах наместничества по торговым делам — поневоле выучишь язык. Он вслушался.

— Нет, хвалебный гимн. Что-то вроде: «Гром победы раздавайся! Веселися, храбрый Росс!»

— Неподходящий момент для веселья. Поговорите с ними.

— Каковы ваши условия сдачи? — громко спросил Квалья, стараясь выражаться как можно правильней.

Изнутри послышался раскатистый смех, потом бодрый голос ответил по-английски:

— Никаких условий! Только полная безоговорочная капитуляция! Мы захватили ваш корабль и в любой момент можем разнести его в клочья. Сложите оружие и сдавайтесь на милость победителя. Иначе вам конец!

— Безумство! — возмутился Квалья. — Я готов отпустить вас при саблях, дам ялик, чтобы вы ушли…

Донёсся новый взрыв хохота.

— Нет уж, мы останемся здесь. А вы попробуйте зарядить хоть одну пушку. Учтите — ваш первый выстрел станет последним. Я лично поднесу огня к картузу с порохом.

— Вы погибнете!

— Со славой! Есть ли что-нибудь более упоительное?! Любовь к женщине — ничто перед любовью к Отечеству!

— Ур-ра!! — поддержали его другие голоса.

— Здесь сорок человек, — Квалья попытался воздействовать гуманизмом. — Неужели вы готовы всех убить?

— Нам на свои-то жизни — тьфу, а на ваши и подавно!

— Сеньор капитан, гукер возвращается! — заорал матрос-филиппинец, подбегая к Бернардо.

— Очень вовремя.

Прежде, чем уйти, Квалья приложил ухо к двери порохового погреба. О чём они там говорят перед смертью?

— Сашка, что ж ты их катаной не посёк? Проверил бы её в деле!

— О-о, ваше благородие, катана дорогая! А вдруг бы сломалась? из них ни один столько не стоит!


Суета на «Предейторе» не укрылась от глаз Громова. Там поднимали якоря и разворачивали паруса, бриг стал выдвигаться из бухты. Матросов, взобравшихся по вантам, было немного, но самым отрадным мичману казался увиденный ранее чёрный дымный хвост над палубой. Значит, Дивов осуществил свой план, иначе бы не стал поджигать сигнальный дымарь.

Громов приказал установить все фальконеты по правому борту. Англичанин потратил шесть ядер и сейчас перезаряжал орудия… если не внял угрозам Дивова. Коль скоро схватки не миновать, то пройти она должна по русскому сценарию.

Морпехи со штуцерами выжидали, скрывшись за фальшбортом; канониры были наготове. Старались тритоны — толкали гукер вперёд, но не шибко, берегли силы для решительного рывка.

Против ожидания, на палубу вышел проветриться отец Леонтий.

— Затхло там, воздуха нет, — объяснил он свою смелость заурядными причинами. — А здесь приволье!

— Всё же, батюшка, я бы рекомендовал вам перед командой «Огонь» надёжно укрыться. Пуля — дура, она не разбирает, где духовный чин, а где военный.

— Мяк! — счёл своим долгом высказаться Ирод, прячась за батюшкиной рясой.

— Близко подойти хотите. Благоразумно ли? — Леонтий смерил оком волны — сколько до чужого парусника?

— Отец протоиерей, — сдержанно ответил Громов, — я же вам не указываю, как больных соборовать и грешных исповедовать.

— Молчу, молчу, — отходя в сторонку, Логинов примирительно взмахивал большими мягкими ладонями.

— Вам пора в убежище.

— Бог милостив, — Леонтий всё-таки зашёл за грот-мачту и как бы спрятался.

С брига раздались редкие ружейные выстрелы. Несколько пуль прожужжало над бестрепетным Громовым.

— Когда же вы ответите? — тихо спросил унтера Леонтий.

— Вот, когда их благородие отмашку даст.

— Так уже близко!

— Надо ближе, — бросил Громов.

— А эти… хм… водяные жители? надёжны?

— До сей поры не подводили. Служат честно. Мы быстро идём только благодаря им.

— Дай Бог! — Логинов осенил себя крестом. — Нам такие нужны!

— Огонь!! — скомандовал мичман.

Дробно загремели выстрелы; среди частой штуцерной пальбы нестройно бухнули фальконеты — вылетев с сизым дымом, рассекли воздух книпели. На «Предейторе» хлыстами взвились перебитые струны такелажа; яростные крики провожали гукер, уходящий в пролив.

— Дай-ка мне, братец, пистолет, — попросил Леонтий, воодушевившись боем.

— Как же, батюшка, — унтер несколько растерялся, — дак если вы кого-нибудь убьёте, то ведь низвергнетесь сана!

— Ни-ни, милый мой! Я такой беды не допущу. Но пальнуть охота, заодно со всеми-то. А то как же? На войне был, а в сражении не поучаствовал! Даже отпеть вас, голубчиков, покамест никого не довелось, — умильно оглядел Логинов морпехов и казаков.

К удивлению унтера, Леонтий вполне умело взял пистолет и прицелился. После его выстрела на бриге лопнул фал.

— Эге! Где же вы, батюшка, так стрелять наловчились?

— В семинарии, мой милый, в семинарии. Я там ловко стрелял папироски у старших учащихся!

— Право руля, — Квалья взбежал на квартердек. — Мы их догоним и раздавим штевнем! Cierra, España![12]

— Сеньор капитан, в проливе полно рифов… — промямлил штурвальный.

— Чепуха! Сейчас прилив, вода высокая.

Громов внимательно наблюдал, как бриг устремляется в погоню. Стрелять не решился! Выходит, Дивов забаррикадировался надёжно… Теперь важно выгадать точный момент. Где та скала? Тритоны подробно описали ему нужный ориентир.

Бриг неумолимо приближался. Хороший, лёгкий на ходу корабль, парусов много, капитан злой, пышет гневом. Так и надо идти в бой, если головы не жаль.

Миновав приметную скалу, Громов отрывисто крикнул в воду:

— Отлив!

Квалья опешил — на прибрежные камни полезли русалки, словно стада морских бобров. Десятки… сотни! Встав на валунах, они простирали руки к воде, делали загадочные пассы и стонали протяжную песню без слов, состоящую из переливов звука.

— Сеньор капитан, вода убывает! — завопил наблюдатель на баке. — Камни оголяются! Эти ведьмы…

— Перестрелять всех! — заскрежетал сэр Арчибальд, багровея от ненависти.

Захлопали редкие выстрелы. Кое-кто на берегу упал с тонким криком, извиваясь в агонии, но было поздно. Бриг вздрогнул, послышался глухой скрип и треск. Каменные подводные клыки впились в днище «Предейтора», разрывая медные листы и кроша доски обшивки; вода полилась в трюм.

Гукер с его небольшой осадкой шутя прошёл поверх затаившихся в малой воде рифов, и сейчас круто выворачивал влево… с необычной, необъяснимой скоростью.

— Так, с бандитами мы разобрались, — подытожил Громов. — Теперь они — терпящие бедствие; по морским законам следует подать им руку помощи. Зарядить ружья! Мы должны быть готовы к любым случайностям.


— Сэр, — из надстройки вышел Томас, навьюченный несколькими саквояжами, — поскольку мы идём ко дну, я позволил себе собрать ваши вещи и ценности. Столовое серебро, постельное бельё, бумаги и наличные — всё упаковано. Куда прикажете сложить?

— Отчего вы вовремя не принесли револьвер? По вашей вине я был безоружным, Томас! Я вычту половину вашего месячного жалования.

— Прошу прощения, сэр, я заметил неких ужасных людей, похожих на отъявленных негодяев. Один из них держал саблю, а другой — окровавленный топор. Я заперся в каюте и, поразмыслив, счёл, что нас ожидает неминуемая гибель. Моя обязанность в подобных обстоятельствах — готовиться к эвакуации, не забывая о готовности предстать перед Создателем.

— Похвальное решение, — одобрил баронет, спускаясь на палубу. — Где пистолет?.. Нет-нет, я сам достану, — сэр Арчибальд взвёл курок и возгласил погромче: — Внимание! Мне нужна дюжина крепких молодцов для дальней морской прогулки. Мы отправляемся в испанскую Алаину, на остров Розарио-дель-Норте, до него всего тысяча миль. Плачу восемь фунтов каждому добровольцу, плюс по три соверена тем, кто захватит оружие. По прибытии — крупная денежная премия. Есть желающие?

Квалья ахнуть не успел, как вокруг баронета сплотилось полтора десятка продажных шкур, ощетинившихся стволами и клинками.

— Сеньор, вы собираетесь взять последний вельбот?

— Я оставляю вам ялик и возможность спастись, сеньор капитан. Help yourself! Ребята, живо грузите воду и припасы, быстро спускайте вельбот на воду. Я не намерен ждать — ни тех, кто станет мешкать, ни гукера, который приближается.

— Подонки, здесь капитан — Я! — схватившись за второй пистолет, выкрикнул Квалья, но баронет навёл на него своё четырёхзарядное орудие системы Коллиера.

— Не будем спорить, милейший. Корабль принадлежит мне.

— Как прикажете поступить с экспонатом в бочке? — спросил Томас.

Сэр Арчибальд пережил миг мучительных колебаний. Желание доставить в Сидней тело настоящей русалки было нестерпимо сильным, но русский гукер надвигался, а объясняться с местными властями баронет не собирался. Пока бочку выволокут, пока погрузят… а она тяжёлая, объёмистая…

— Оставить. Мы здесь не в последний раз, добудем новую.

— Может быть, хоть голову отрезать? — вопросы первенства британской науки были не чужды Томасу.

— Некогда! Вещи — в вельбот. Прощайте, сеньор Квалья! С русской каторги не возвращаются, а посему — да ниспошлёт вам Господь скорую и мирную кончину!

Проклятия и пожелания, которыми Бернардо провожал уходящий вельбот, не относились к перлам испанской литературной речи. Выражения «Carajo!»[13] и «Que perro!»[14] были среди них самыми мягкими. Словно отзываясь на его рык, гулко пророкотал вулкан Генеральный, извергнув желтоватое облачко.

— I’ll be back, — негромко попрощался сэр Арчибальд с островами, хлебнув бренди из плоской серебряной фляжки.

На бриге воцарилось уныние, граничившее с отчаянием. Одни утешались, орудуя коромыслами помп, но усилия перекачать пролив из трюма за борт походили на работу Данаид — просто люди стремились занять себя и отвлечься перед лицом неизбежной расплаты. Другие выносили из бакового кубрика свои матросские сундучки, третьи таскали туда-сюда бобровые шкурки; иными словами, все сновали, как муравьи в горящем муравейнике.

Капитан гукера посчитал ниже своего достоинства гнаться за быстроходной шлюпкой, где под частые взмахи вёсел спешно ставили мачту и торопились поднять парус. Абордажные крючья метко впились в борт «Предейтора».

— Вперёд, братцы! — разнёсся боевой клич. — Там водка!

Всё замерло, когда на палубу поднялся офицер русского флота в сопровождении морских солдат и широкоротых чудищ с серебристо-зелёной кожей, с перепончатыми лапами. Словно угадав, в чьих руках корабль, вышли и затворники крюйт-камеры — в их честь раздалось многоголосое «Ура!»

Исполнившись предсмертной гордости, Квалья стоял, небрежно покуривая сигару.

— Мичман Громов, — по-английски представился Квалье офицер, отдав честь. — Ваш бриг взят нами как приз. Извольте признать себя побеждённым и сдать оружие.

— Недолго вам владеть этим призом, — отвечал испанец, отдавая саблю Бирюку. — Часа не пройдёт, как бриг уйдёт под воду.

— Ещё посмотрим, куда он уйдёт, — загадочно пообещал русский. — У нас есть, кому снять его с рифов и завести пластырь на пробоину.

— Да, сеньор Громов, я сразу понял, что вы знаетесь с окаянной силой. Это принесло вам победу, но что касается души…

— Наш комендант, с которым вы вскоре познакомитесь, — улыбнулся босой удалец-фехтовальщик, — на сей счёт имеет особое мнение: в России всё подчинено имперской воле — и дворяне, и мещане, и крестьяне, и вся нежить с нечистью. Знаете, как у нас изгоняют бесов? Им показывают казённую печать с орлом. Самый захудалый коллежский регистратор обращает в бегство Люцифера! Мощь империи страшнее дьявола…

— Будет вам, Дивов! — с усмешкой полуобернулся к отважному рубаке мичман. — Что касается вас, то вы способны заболтать любого чёрта вплоть до раскаяния.

— Нет, Аркадий Кузьмич, не возьмусь! Не гусарское это дело — чертей обращать. Вот рога поотшибать и хвост надрать — это моё, согласен. Чудеса и духовные подвиги больше по части отца Леонтия. Прелюбопытно будет поглядеть, как он внушит русалкам нашу веру!

— Вы намерены не только запрягать их в корабли, — скосился Квалья на сурово сопящих тритонов, — но и обратить в христианство? Virgen Santisima![15] Если ваш патер преуспеет в этом… тогда я признаю, что при Великом расколе был прав не святой Лев IX, а патриарх Константинопольский!

— Ловлю на слове, капитан. Не забудьте того, что сказали. Громов, вы — свидетель!


— Ещё семерых изловили, ваше благородие, — козырнул Сашка, кивнув затем на кучку понурых зверобоев, со страхом озиравших военный лагерь в бухте. Пойманных стерегли бородатые ряпунцы с луками и копьями, сердитые, но сдержанные.

— Надеюсь, это последние? — спросил Громов. — Отведи их к Скирюку, пусть имена запишет. Потом накормить и содержать под стражей.

— Должно быть, больше никого не сыщем. Которые отбились в одиночку, тех ряпунцы прикончили. Эти горе-промышленники всем тут насолили! Амбары грабили, на баб ряпунских покушались. Эй, разбойники! Закатает вас Володихин в Сибирь!

— Сибир, Сибир, — испуганно зашептались филиппинцы и метисы, оглядываясь на вулкан Генеральный. Коническая гора утробно погромыхивала, дым над вершиной походил на грозовую тучу, а земля под ногами порой вздрагивала.

— Сняться бы с лагеря да в Мариинский Порт, — как бы про себя промолвил Сашка. — Неровен час, дохнёт гора огнём и язычищем нас достанет. В аккурат всех спалит.

— Не дрейфь, казак, — ободрил его мичман. — Это сатана страдает в подземелье, так Леонтий говорит. Его адскому высокопревосходительству досадно, что русский поп русалок в православии наставляет.

— Что-то они не очень наставляются. Который день уж батька с ними парится, а серебряночки ни тпру, ни ну. Упёртые в безбожии!

— Известно, порода французская, ветреная и легкомысленная, — сказал Громов. — Еле-еле признавали Нептуна, и то не слишком. Затем нахватались революционных бунтовских идей. Если на суше веры нет, то в море тем более. Миновали владения Ктулху — не поклонились, с осьминогами подрались… Попробуй-ка теперь им символ веры втолковать!

Мысленно Сашка признал правоту Громова. Характер у русалок лёгкий, но при том — ох и строптивы! Подманишь добрым словом, тары-бары, то да сё, а чуть сожмёшь — вывернется будто вьюн и обзывается: «Vous êtes un barbare! un monstre! un cosaque!»[16]

Для проповедей казаки с солдатами сложили на берегу кафедру из валунов. Оттуда Леонтий, по собственному его выражению, «проповедовал камням и волнам».

Желая обрести покровительство империи и выказать свою признательность, русалки и тритоны сплывались слушать его и располагались будто тюлени на мелководье, но игривый, переменчивый нрав их сказывался то и дело. Читая вольным детям океана книжную премудрость, Логинов часто замечал, как в задних рядах открыто хряпают рыбёшку или нереида самозабвенно лижется с возлюбленным тритоном, или творится что-нибудь вовсе неподобающее.

— Хоть кол на голове теши! — жаловался протопоп Громову. — Я твержу про смертные грехи, а они амурам предаются! Спрашиваю: «Каково ваше profession de foi?[17]», они смеются.

— Камнем в голову, — посоветовал Дивов, — не пробовали?

— Герррой, герррой, — мурчал Ирод, натирая своей шерстью сапоги корнета, выловленные со дна морского доброй Жанной.

— Иной раз подмывает, — признался Логинов. — Но долг велит действовать убеждением и лаской. Впрочем, полезна может быть и воинская хитрость. Есть одна идейка… ввиду чрезвычайных обстоятельств… Корнет, не откажитесь стать крестным отцом.

— Не готов, не достоин, — пытался увернуться Дивов. — Во грехах, постом мясо ел, людишек убивал, всякие слова выкрикивал в запальчивости, любодейные помыслы лелеял…

— Государственной измены, богохульства — не было? Прочие грехи я отпущу. Согласны?

— Не могу! — взмолился корнет. — Отец Леонтий, не настаивайте! Вы наверняка намерены крестить пригожую русалочку, всем прочим для примера — и как я, крестный отец, буду в дальнейшем с ней общаться? Как монах с монахиней, не ближе!

— Предлагаю свою кандидатуру, — вмешался Громов. — Мне земных женщин хватает, к земноводным не стремлюсь. Однако, батюшка, предвижу каноническую трудность. С нами нет ни одной православной. Кого прочите в крестные матери?

— Российскую Империю, — ответил Логинов голосом, полным величественного мистицизма.

— Грандиозно! — выдохнул Дивов с восторгом. — Преклоняюсь перед вашим гением!

Наутро Леонтий в надлежащем облачении и Громов в парадном мундире, с какой-то корзинкой подмышкой, вышли на берег к кафедре. Из морской глади торчало сотен шесть-семь голов — не полный состав, но по замыслу протоиерея всех скликать и не требовалось.

Под гомон заинтригованных русалок Логинов торжественно совершил чин оглашения, строго-настрого запретив диаволу господствовать над морскими людьми, затем повелел врагу уйти, после чего троекратно дунул, приговаривая:

— Изгони из них всякого лукавого и нечистого духа, скрытого и гнездящегося в их сердцах!

Громов, легко определявший стороны света без компаса, велел аудитории развернуться лицами строго на вест, а Леонтий стал вопрошать:

— Отрекаетесь ли вы от сатаны, всех его дел и всех его аггелов, всего его служения и всей его гордыни?

— Oui! Oui! Oui! — охотно отвечало собрание.

— И дуньте, и плюньте на него!

Знаки презренья к сатане были исполнены столь истово, что в бухточке случилась небольшая буря.

— Сочетаетесь ли вы со Христом?

— Oui!

— Если так, повторяйте за мной: Верую во единого Бога Отца Всемогущего, Творца неба и земли…

Заминок не возникло, поскольку текст уже был знаком русалкам. Они обладали превосходной слуховой памятью.

— …Исповедую единое крещение во отпущение грехов, ожидаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь!

— Amen! — ответил хор.

Логинов благословил море, долженствующее стать купелью, и побрызгал на бухту маслом, условно помазав всех находящихся в воде.

— Крещаются рабы Божии русалочьего рода, сколько их здесь есть в русских территориальных водах — во имя Отца, аминь! — басовито возгласил Логинов и дал знак Громову. Тот открыл корзинку, где нечто шуршало и скреблось. Выглянул взъерошенный, встрёпанный Ирод, увидел полное море еды и завопил:

— МЯУ!

Русалки и тритоны как один нырнули.

— Всплыть! — властно скомандовал Громов. Когда его повеление исполнилось, он встряхнул негодующего Ирода, держа его за шкирку.

— …и Сына, аминь!

— МЙЯУУ!!

Свирепый мяв матёрого котища повергал морских жителей в ужас; они опять ушли под воду.

— Всплыть! — не унимался Громов, стараясь не прибавить ничего матерного, ибо Ирод немилосердно царапал его и стремился укусить.

— …и Святаго Духа, аминь!

— МММЯУУУ!!!

Бухта пошла кругами от массового одномоментного погружения.

— Всё, окунулись трижды! Отпустите котика, Аркадий Кузьмич, таинство свершилось. Миропомазание сделаем позднее, когда они очухаются…

— Ирод, голубчик, я зашкирил тебя в интересах империи, — морщась от боли, Громов изучал исполосованную когтями, кровоточащую руку. — Я руководствовался высшими государственными соображениями. Будешь мурлыкать Володихину на ухо — так и говори, поскольку это правда. От себя же я, как командир экспедиции, назначаю тебе семь…

— Мррр? — освобождённый Ирод (шерсть дыбом, глаза-угли) рванулся было пулей прочь, но задержался, нехорошо глядя на мичмана.

— …нет, десять фунтов свежей…

— Пффф!

— …красной рыбы!

— Мря? — в отрывистой реплике Ирода слышалось: «И это всё?»

— Фунт сметаны. Два фунта.

Шерсть на Ироде начала разглаживаться, но обида была велика, он никак не мог простить мичману грубость, пусть даже продиктованную служебным рвением. Заметив это, в торг вступил Леонтий. Как всегда, он действовал просто и убийственно.

— Сибирская кошка Саломея. Упитанная, бойкая, очень пушистая. Живёт на подворье иркутского владыки Серафима, — произнёс Логинов, глядя в облака. — Доставят в эту навигацию, ближайшим кораблём.

— Мрррррр… — заворожённо пошёл Ирод на мягкий и сладостный голос Леонтия.

— Значит, мы договорились?

— О, боже! — плаксиво воскликнула Жанна, зашлёпав вокруг себя ладонями. — Со мной что-то случилось! Мне трудно дышать под водой!

— И со мной тоже!

— И мне!

— Прямо-таки сдавливает грудь!

— Ah! vraiment c’est insupportable![18]

— Saperlotte! Diable! Parbleu![19] — слышалось отовсюду.

— Сказалась благодать крещения, — шепнул Громову Леонтий. — Аркадий Кузьмич, мне в облачении бежать неловко; не будете ли вы столь любезны, чтобы обезопасить меня сзади?..

— Это всё он! — заорал Пьер, указывая на Логинова. — Он наколдовал! Он прочёл заклинание и обмяукал нас котом! Держи его! Пусть вернёт как было!..

— Ходу, батюшка!

Ирод, мичман и Леонтий припустили к лагерю, а бухта забурлила — всё скопище ринулось на сушу.

— Скажите им, что это не отменяется! — горланил Громов на бегу.

— Вы думаете, они станут слушать?!


— Неделю скрывался я в сопках от сих неофитов, — чарующим голосом вещал Логинов, приняв новую порцию текилы и закусив балычком. — Яко Иоанн Креститель в пустыне, питался листвой и кореньями…

— По-моему, батюшка цитирует выдержки из своего жития, — предположил пьяный и довольный Дивов. — На деле же Громов велел солдатам тайком носить ему еду и выпивку. Водяная братия искала протоиерея весьма рьяно, но день ото дня их плавники и перепонки таяли, чешуя осыпАлась, а раж угасал…

— Тем временем, — остановить речь Логинова могла лишь молния, ударившая прямо в канцелярию, — противу нас ополчились силы ада. Извергая дым и пламень, пробудилась Генеральная гора. Было великое трясение земли, всюду витал серный дух и слышались вопли демонов. С востока пришёл тайфун, началось сущее светопреставление. Ежесекундно раздавался гром и били ослепительные разряды. Потоки ливня угрожали смыть наш лагерь в бухту. Но члены военно-духовной экспедиции были неустрашимы. Господин Скирюк сказал…

— Я сказал, — настойчиво перебил канцелярист, — что в любом случае перепишу всех водяных и выдам им пачпорты. Не мог же я вернуться в Мариинский, не исполнив свои обязанности? Хоть бы, говорю, земля разверзлась и весь остров провалился, но я их зарегистрирую, а после приведу к присяге! Это вам не оптом крестить! Каждого надо в отдельности. Я под навесом, новообращённые по одному подходят, кто в одёже, кто в рогоже, кто ладошкой срам прикрыв. А как быть? Их двенадцать сот душ, одень-ка всех! Велел шить из запасных парусов… Игл, ниток нету! Кто найдёт? Скирюк, больше некому! Кроить пришлось саблями…

— К делу, к делу, — призвал Володихин, наглаживая Ирода, чья сияющая физия была убелена сметаной. — Не отвлекайтесь, речь о подвиге.

Кот был счастлив вкусной наградой; вдобавок Володихин обещал его увековечить за заслуги. Сейчас Ирода не волновали даже каменные мыши, тихонько шнырявшие под полом в ожидании, когда Скирюк останется один.

— Я видел — человек идёт на самопожертвование, — заверил Логинов. — Слева штоф чернил, справа фляжка рому, пять дюжин перьев очинил. Непосильный труд на себя взял! Я клич бросил: «Кто писать может? На помощь Скирюку!» Он же отмахнулся: «Каракули-то выводить у нас все горазды, а нужен почерк писарский, каллиграфический. Я эту груду пачпортов… шутя осилю!»

— Геройское деяние! — Дивов обнял разгорячённого штатского. — Я б не рискнул. Ваше высокоблагородие, Скирюк достоин ордена!

— Пишу, строчу, — канцелярист задышал так, будто вернулся в тот овеянный славой день, — имена им даю и фамилии! Кто был Бабель — стал Вавила, кто Даниэль — тот Данила, а Эсташ — Евстафий! С бабами умаялся. Не разберёшь их, кто девица, а кто мужняя жена. У иной три хахаля, притом каждый с пятью полюбовницами. Как тут родство обозначать, при этаком-то беспорядке? Опять-таки, на имена привередливы. Нету в святцах Жанны, ставлю «Евдокия», она в крик. Как-то поименовал всех без особого скандала…

— Нет, две остались недовольными — Проскудия и Голиндуха, — напомнил Громов. Обычно бледное, его лицо порозовело от выпитого.

— Не угодишь! Предлагал — Нунехия или Перпетуя? нет же, кобенится, истерику закатывает. Что она там голосила?.. Дивов, вы переводили!

— Я не переводил, я был близок к обмороку. Она говорила: «Зачем я оставила милое море? О, бросьте меня обратно в волны!»

— А фамилии? — перебирая списки, Володихин потел от подступающего хохота. — Как вы их столько напридумали?

— Легко-с, ваше высокоблагородие. Куда гляну, что увижу, то и фамилия. Камень лежит — Каменевы, мох на камне — Моховы, казак рядом — Казаковы, чайка кликнет — Чайкины.

— Под конец иссякать стал, — встрял Дивов. — Вот, Сергей Петрович, взгляните внизу списка — Ружьёвы, Шапкины, Кушаковы, Сапоговы, Саблины, Мундиркины…

— Благо, не вписали фамилий Бриг и Гукер, а то пришлось бы за новоявленных иудеев отчитываться. И всех таки паспортами наделили?

— Таки всех, до единого-с!

— Бесподобно. Я вас, Скирюк, представлю к повышению в титулярные советники.

— Раз так — за будущего титулярного, за его личное дворянство!

Рюмки совокупно звякнули над полным яств столом.

— Мигель, наливай по новой!

Чернокожий бой, наряженный казачком, проворно поделил текилу по чаркам, белозубо улыбаясь до ушей.

— Лихой малец. Куда его определите, Сергей Петрович?

— Подарю арапчонка графу Бенедиктову. Он любит чёрных.

— Спорим, Ванькой назовёт? — протянул руку Дивов.

За столом недоставало только капитана Квальи, но его ждали с минуты на минуту. Вот и он явился под конвоем.

— Надеюсь, сеньор, Мариинская крепость запомнится вам как тёплый и гостеприимный угол. Присаживайтесь! Мигелито, налей капитану водки.

— Вы говорите так, сеньор комендант, словно собрались со мной расстаться. За здоровье — ваше и вашей супруги!

Разумеется, графиня Ирина Николаевна уже в день прибытия «Оказии» и «Предейтора» проведала, что, среди прочих, узником её обожаемого Серхио стал храбрый и благородный испанец. Едва в речах полковника зазвучали слова «упечь», «каторга», «рудники» и тому подобные, как Ирина Николаевна засобиралась в путь и приказала снаряжать «Св. Варвару». Отчего? Плохой сон! Приснилось, будто брат заболел.

— Я должна срочно плыть на Санта-Фе-де-Алаину! Осенью встретимся у Бенедиктова. Ты починишь бриг и приедешь ко мне.

И наконец:

— …если не станешь угнетать этого кабальеро и его несчастных моряков, я возможно останусь.

— Но, Ирина, они пираты и грабители!

— Их втянули англичане. Они — жертвы британских интриг. Или ты осознаешь это, или грузи мои вещи на «Варвару».

Поэтому во взгляде Володихина темнела память о семейной сцене. Квалья, ни сном ни духом не подозревавший о заступничестве сеньоры Аламеда, принимал эту сумрачность за русскую природную жестокость, слегка залакированную мундиром и эполетами.

— По закону я обязан выслать вас на материк, в Охотск. Оттуда вы проследуете в Верхоянский острог. Суровые места, должен вам сказать. Зимой там от мороза трескаются лиственницы, снизу доверху. С вашей горячей кровью вы в Верхоянске года не протянете. Чахотка обеспечена.

— Судьба! — воскликнул испанец. — Я готов.

— Но есть и другой выход. Квалья, переходите к нам на службу. У нас на Лотарях…

— В нашей русской Лотарингии… — не удержался Дивов.

— …большой недостаток в людях. Сами видели, берём даже русалок, но их учить надо — как топор держать, как избы строить. Умелые и опытные люди позарез нужны. Мы пришли сюда навсегда и намерены прочно закрепиться. По-моему, биография российского офицера предпочтительнее, чем безымянная могила в тайге.

— И ещё — что вы сказали о споре Льва IX с Константинопольским патриархом? что собрались предпринять по сему поводу? — лукаво взглянул Дивов. — Вливайтесь в нашу империю, капитан.

— Я должен обдумать это предложение, — хмуро ответил Квалья.


Менее всех повезло русалке по имени Анриетт. Её — как была, в бочке со спиртом — незадолго до конца навигации доставили в Охотск, оттуда по зимнику в Якутск, но несчастье подстерегло её на Байкале. Когда бочку перевозили по озеру, налетел шквал, судно опрокинулось, и Анриетт ушла на дно, не доехав до Иркутска каких-то семьдесят вёрст. На Лотарях, узнав об этом, говорили, что Нептун не захотел отдать своё чадо на растерзание учёным. Ходили толки, будто кристально чистая озёрная вода могла оживить Анриетт. Так или иначе, от неё осталось лишь научное описание Прашкевича с рисунками Скирюка, но почему-то ему никто не верил.

В Петров пост его превосходительство Константин Викентьевич получил запрос Володихина: что делать с 1247-ю вольными поселенцами, оказавшимися на Лотарях «Божьим промыслом»?

— Это саке, — была первая реакция Бенедиктова. — Плохое, вредное для рассудка саке.

Но тысяча двести с лишком душ — не шутка, даже если они с луны свалились.

— Сергей Петрович пишет, что они опытны в морских промыслах, знают ветра и течения, прекрасные пловцы и ныряльщики, — совещался наместник с заместителем. — Но вот это… «бывают под водой час и долее» — явное преувеличение. Это же не индийские факиры! И какой прок от их умения?

— Жемчужный лов, — кратко молвил заместитель. — Сбор кораллов и перламутровых раковин.

Граф решил, что надо пореже занюхивать текилу. Как-то ум туманится.

— Ну, положим… Но их так много! Сотни, двух нам хватит. Прочих расселим по Лотаревским и Переливным островам. Кстати, Володихин предлагает основать новые селения. Что там ещё?

— Представления к наградам и помилованиям. Скирюк… Дивов…

— Постойте! Дивов? Это который в Охотске выпил целый винный погреб? Иркутский генерал-губернатор писал мне, что его нельзя допускать на материк. Пометьте: «Без права выезда западнее сто шестидесятого меридиана».

— Ну и пусть! — бушевал Дивов под оконцем неказистой, но прочно сбитой избушки. — К чёрту и Камчатку, и Сибирь! Я в Америку уеду! Евдокея! Евдоша! Откройте, я вам душу распахну! Взгляните на моё страдающее сердце!

Евдокия (ex-Жанна), Наташа и Раиса припёрли дверь изнутри, поэтому Дивов пытался влезть в окошко.

— Дивов, вы пьяны! — увещевала Евдоша с акцентом. — С нами дети, им страшен ваш нетрезвый голос! Уйдите и проспитесь!

— Дети?.. что за дети, какие дети?

— Мы их учим французскому!

— С какой стати?!

— Мсье Прашкевич уверен, что у Лотарей великое будущее, и все лотаряне должны знать пять-шесть языков для участия в международной торговле.

— Ха! Учить! а письмо?.. вы по-русски как курица ножкой!

— Это невыносимо! Когда он уйдёт?

— Гоните его, гоните, — шёпотом наставлял Сашка Бирюк из-под нар, а Славка гугукал, поворачиваясь с боку на бок, отчего нары хрустели. — Э, не раздави бутылки!

— Целы, — Гончарь зубами вынул пробку, потом глотнул.

— Куда хлебать?! Оставь на посиделки-то!

— Щас его благородие вломится, тут посиделки и начнутся. На, пей, пока не ворвалось начальство.

— Ты чего там лопаешь?.. Мы для чего рыбу жарили?

— Дывов скавыт, — отвечал Гончарь с набитым ртом, — чтоб ушли, а закусон оставили. А вот фигу!

— Господи-ин Ди-иво-ов! — донеслось издалека. — К коменда-анту! Сро-очно-о!

— О небо! за что ты караешь меня?! — возопил Дивов к сопкам. — Зачем я ему понадобился именно сейчас?

— Ah, mon Dieu! — закрестилась Евдоша. — Он уходит! Казаки, вылезайте — и к столу.

— Авдотьюшка, Гончарь всё сожрал, правда!

— Ничего, у нас свои харчи имеются.

— Ваше высокоблагородие? — свирепо откозырял Дивов полковнику.

— Водка?.. Ром? — принюхался Володихин. — Ну, ваше счастье, что на ногах держитесь. Получите предписание. Поплывёте на «Хищнике» с Квальей как командир морской пехоты. Пришли ряпунцы на байдаре — у Цупки замечены два корабля без флагов. Остальное вам сообщит Квалья.

— Разметелим в прах, — продолжая злиться, Дивов заложил бумагу за отворот мундира. — Океан будет наш!

Спустя час «Хищник» вышел из Мариинского Порта к дальнему острову Цупка.

Венцом форштевня у брига была новая резная фигура, покрытая позолотой — огромный котище с оскаленной пастью и занесённой для удара когтистой лапой.

# Примечания

1

Всегда он! (фр.).

2

В сущности, я добр (фр.).

3

О, это очень, очень варварский напиток! (фр.).

4

вот настоящая красота! (фр.).

5

Да здравствует Россия! (фр.).

6

О, мой дорогой, ты благородное сердце! (фр.).

7

Рули, Британия, морями! (англ.).

8

Грубое испанское ругательство.

9

клянусь самим сатаной! (исп.).

10

испанское одобрение, похвала вроде русского «Молодчина!» или «Вот это мужик!»

11

Привет, парни! Боже, храни Короля! (англ.).

12

На бой, Испания! (боевой клич)

13

Непристойное испанское ругательство.

14

Ругательство вроде «Ууу, сссобака!» (исп.).

15

Пресвятая Дева! (исп.).

16

Вы варвар! чудовище! казак! (фр.).

17

исповедание веры (фр.).

18

О, это невыносимо! (фр.).

19

Чёрт возьми! Дьявол! Чёрт подери! (фр.).