(ПЯТЬ ЛИЦ ПОЛЬСКОЙ ФАНТАСТИКИ – окончание)
3.
А вот это третье лицо польской фантастики, или Когда что-то рождается, но что именно – не известно.
После войны социалистический реализм при первой же возможности навязал польской научной фантастике советскую модель с ее штампованными пропагандистскими задачами. В 1954–1959 годах была опубликована «Космическая трилогия» Кшиштофа Боруня и Анджея Трепки (Krzysztof Borun, Andrzej Trepka “Trylogia kosmiczna”).
В первом томе («Потерянное будущее»--“Zagubiona przyszłość”) демонические капиталисты перед самой победой на Земле благородного коммунизма сбегают с планеты на ракете «Селеста». На борту ракеты также вспыхивает коммунистическое восстание -- и одерживает победу благодаря поддержке гордого земного «Астроболида».
Второй и третий тома -- «Проксима» (“Proxima”) и «Космические братья» (“Kosmiczni bracia”), — это уже менее навязчивая агитация, они поражают скорее преумножением невероятностей сюжета, которые должны привести к спасению человечества от злой инопланетной цивилизации благодаря поддержке хорошей инопланетной цивилизации. Забавно, что сегодня, вырванная из своего зловещего контекста, «Космическая трилогия» развлекает абсурдом слабой в литературном отношении безделушки и имеет своих преданных поклонников.
Станислав Лем (Stanisław Lem) -- наша гордость и... легенда, дебютировал в качестве творца научной фантастики в 1951 году романом «Астронавты» (“Astronauci”),
за которым последовала публикация романа «Магелланово облако» (“Obłok Magellana”) в 1954 году.
Сегодня эти романы никто не читает, а жаль, потому что начало «Астронавтов» вызвало бы восхищение у экологических энтузиастов, то есть у всех нас с вами:
«В 2003 году частичное переливание Средиземного моря вглубь Сахары было завершено, и гидроэлектростанции Гибралтара впервые обеспечили электроэнергией североафриканскую сеть».
Те, кого не раздражают худшие — и хуже написанные — фрагменты «Космической трилогии», должны любят раннего Лема. Но не любят. Жаль, особенно если учесть, что приключенческая часть его творчества живёт в фэндоме. Роман «Возвращение со звёзд» (“Powrót z gwiazd”) читается с интересом,
а «Рассказы о пилоте Пирксе» (“Opowieści o pilocie Pirxie”) будят такие современные эмоции, что предпринимались даже попытки свергнуть автора с пьедестала за антифеминизм и мизогинию, выдвигая поразительное обвинение, что «единственное, что Пиркс может сделать — это шлёпнуть сестру своего друга по заднице».
Творчество считавшегося в свое время конкурентом Лема, — главным образом благодаря отличным рассказам из сборников «Воробьи галактики» (“Wróble galaktyki”, 1963), «Космодром» (“Kosmodrom”, 1975) и «Космодром 2» (“Kosmodrom 2”, 1976) — специалиста в области информатики Конрада Фиалковского (Konrad Fialkowski) не выдержало испытания временем.
Зато прекрасно выдержало такое испытание творчество автора, которым при его жизни возмутительно пренебрегали — Богдана Петецкого (Bohdan Petecki). Его фантастика, хоть и скромная, но поп-фантастически увлекательная, содержит размышления о проблемах, которые только сегодня обрели актуальность. Петецкий интересовался экологией (например, в романе «Только тишина» [“Tylko cisza”, 1974]), где человечество засыпает на десятилетия, чтобы Земля могла очиститься; в книге прекрасно описаны ощущения человека, в котором блаженная тишина нетронутой природы порождает... сенсорную депривацию).
Он интересовался трансгуманизмом (см. «”Рубин” прерывает молчание» [“Rubin przerywa milczenie”, 1976]), где ближе к нам, «стандартным» землянам, оказываются адаптированные «в пробирках» к требованиям окружающей среды чужих планет колонисты, а не те люди, которые идеологически испытывают отвращение к вмешательствам в человеческое тело).
Главный герой, вероятно, лучшего романа Петецкого «Нулевые зоны» (“Strefy zerowy”, 1972) Эл, киборгизированный функционер формирования «сверхлюдей», с эмбрионального периода нацеленный на сражения ради защиты человечества от возможного вторжения из космоса, побеждает не силой, а потому что... сохранил избыток человеческих эмоций.
Петецкий настолько актуален, что его Эл стал прямым прототипом Вуко Драккайнена, героя самого известного после «Ведьмака» цикла произведений польской фантастики -- «Владыки ледяного сада» Ярослава Гжендовича (Jarosław Grzędowicz “Pan Lodowego Ogrodu”, 2005–2012).
Богдан Петецкий, у которого теперь есть собственная активная фан-страница, очень хотел получить читательское признание, но не дожил до этого, потому что... открыто заявлял о своей лояльности народной власти. Хотя все его читали, никто не признавался в этом, потому что к концу семидесятых лояльность «коммуне» стала считаться нетерпимой. Он скончался в 2011 году.
Во второй половине 1970-х масса польской фантастики достигла значения критической, что привело к взрыву. Это было связано как минимум с тремя факторами, которые усилили взрывные эффекты друг друга [2]. Во-первых, только тогда заинтересованный читатель начал знакомиться с создателями англоязычной научной фантастики. В то время книги фантастики издавались крайне редко — всего около дюжины в год, но благодаря настойчивости и компетентности ЛЕХА ЕНЧМЫКА, редактора, переводчика и культовой фигуры сегодня, они тщательно отбирались, обладали высоким литературным уровнем и при этом идеально переводились.
Эти книги заставили читателя поверить в то, что если «популярщина» может быть настолько литературно высокой, то стоит познакомиться с нею поближе. Следом за легальным книжным производством переводов англоязычной фантастики отправилось в погоню за читателем нелегальное, то есть не обремененное государственной опекой, производство так называемых «клубных изданий». Уступая по качеству легальным изданиям практически во всех отношениях — кроме выбора авторов — они увеличивали объём знаний и укрепляли веру в то, что в фантастике можно докопаться до ценного клада.
Во-вторых, старательное используемое «открытие Запада» привело к накоплению у заинтересованных лиц знаний об организованном фэндоме и методах и способах его работы. Польский фэндом ранее существовал в личиночной форме: в виде студенческих клубов и групп любителей научной фантастики. Эти группы, конечно, имели своих лидеров, и теперь эти лидеры инициировали окукливание: попытались зарегистрировать деятельность, чтобы ее легализовать, и когда это удалось сделать, принялись выцарапывать государственные дотации для проведения первых съездов, что, хотя дотации и были незначительными, вызвало эффект снежного кома. Фэндом рос и укреплялся удивительно быстро.
В-третьих, мода на оппозиционность дала голос и обеспечила успех новому поколению авторов фантастики, творцам так называемой «социологической фантастики». Вокруг Януша А. Зайделя (Janusz A. Zajdel), физика по профессии, автора книг «Limes inferior» (“Limes inferior”, 1982), «Вся правда о планете Кси» (“Cala prawda o planiecie Ksi”, 1983) и «Парадизия» (“Paradyzja”, 1984),
сгруппировались «ориентированные иначе» писатели — не прокоммунистические, а антикоммунистические. Сам Януш Зайдель, социолог Эдмунд Внук-Липиньский (Edmund Wnuk-Lipiński),
инженер, ядерный энергетик по образованию Марек Орамус (Marek Oramus) et consortes нашли способ, так сказать «и рыбку съесть, и чешую продать».
Они легально, за государственные деньги, критиковали «реальный социализм» так язвительно, как им хотелось, но действие описываемых историй помещали в вымышленное время и пространство. У цензуры не было выбора: ей либо пришлось бы признать, что передовой общественный строй распознает себя под любым названием по кошмарной чепухе повседневной жизни, либо притвориться, что не распознает. Творцов «социологической фантастики» не задерживали на 48 часов, не оттесняли в подполье — они вели свои дела с помощью кабаре-метода. А читатели беспрестанно развлекались этой игрой, и иногда она была действительно забавной. Чтобы услышать «коалан» или понять, почему можно безопасно говорить только тогда, когда идешь задом наперед, стоит прочитать «Парадизию».
«Социологическая фантастика» стала обязательной моделью. Ее авторов прощали, даже когда они были плохими писателями (как сам Зайдель), при условии их оппозиционности.
И наконец, на описанном трёхъярусном торте новой польской фантастики появилась вкусная вишенка. В октябре 1982 года, в разгар мрачной безнадёжности военного положения, на прилавки газетных киосков лег первый номер профессионального журнала, посвящённого научной фантастике во всех её проявлениях — ежемесячника «Фантастика» (“Fantastyka”).
Редактор польского отдела, недавно умерший писатель и критик Мацей Паровский, primus inter pares, создал систему литературной, кино- и комиксной критики практически с нуля.
4.
А вот и четвёртое лицо польской фантастики, или Мы повзрослели и что дальше?
В Польской Народной Республике фантастика развивалась внутри навязанных ей рамок. Государство, строгий батюшка, предъявляло ей требования, вознаграждало за добро и наказывало за зло, а она, как подросток-бунтарь, протестовала, жаловалась, что ей «не дают» то и это. Впрочем, это было общекультурным синдромом, ведь знаменитые постулаты «Солидарности» (общим числом 21) имели форму требований — там говорилось «дайте нам...», а не «отъе…тесь от нас, а дальше мы уж сами справимся».
После 1989 года нужно было справляться. Время ускорило свой бег, уже можно было собираться более чем втроем, писать и издавать все, что пожелаешь. Мнение, что фантастика — это всё ещё «это», но уже не «то», перестало иметь значение, важным стало «то, что я считаю фантастикой». Доминирующим стало «сужающее» определение фантастики, а прежде всего — ее «практическое» крыло — оба обрели заслуженную ими функциональность.
Фэндом усиливался и укреплялся — и продолжал расти. Где-то по пути он изменил свою модель работы, превратился в «фэндом 2.0», а «коны» стали «фестивалями», набирая не несколько сотен, а от дюжины тысяч до нескольких десятков тысяч участников (“Pyrkon 2019” может похвастаться продажей 52 тысяч билетов и 120 тысячами посетителей мероприятий [3]). Издержки этой трансформации понес самый традиционный конвент — “Polcon”, функционировавший с 1985 года с одним-единственным перерывом.
В 2019 году он завершил свое существование, потому что перестал окупаться. Самая традиционная фэновская премия, так называемый «Зайдель», или Польская премия научной фантастики имени Януша А. Зайделя, теперь вручается на одном из небольших местных съездов.
Фантастическая литература, ангажированная и оппозиционная, ответила на масштабный рыночный натиск «превентивным ударом» с участием членов группы “Trust”, основанной в 1981 году, которая в 1985 году превратилась в “Klub Tfurców” (или: “Tfurcuf” — чем больше орфографических ошибок, тем лучше). «Тфурцы», предводительствуемые Рафалом Земкевичем (Rafał Ziemkiewicz), критиковали Мацея Паровского и старую концепцию «проблемной фантастики», противопоставляя им «развлекательную фантастику», с тем условием, что она хорошо написана.
И претворили мысль в дело — в 1990 году основали собственный ежемесячник «Феникс» (“Fenix”), который за одиннадцать лет своего существования открыл и продвинул на рынке ряд самых популярных ныне писателей, включая Анджея Пилипюка (Andrzej Pilipiuk).
Тем временем, после смены владельцев, «Fantastyka» съежилась (тираж упал с более чем 150 000 экземпляров до всего около дюжины тысяч). Издаваемый ныне под названием «Nowa Fantastyka», журнал является тенью самого себя времён своей прежней власти.
Сразу после 1989 года польская фантастика пережила трудные времена, порожденные в первую очередь массовым наплывом англо-американской фантастики на рынок. Однажды, в похожей ситуации, польскоязычную фантастику спас от доминации англо-американцев Мацей Паровский. Он показал, как хорошо пишут поляки, опубликовав в журнале «Fantastyka» No 07 (10) 1983 рассказ «Карлгоро, 18:00» Марека Баранецкого (Marek Baraniecki “Karlgoro, godzina 18”), безупречный в литературном отношении и чрезвычайно оригинальный, приправленный восточным мистицизмом, смешанным с чистой математикой.
На заре XXI века аналогичную услугу польской научной фантастике оказало издательство “Fabryka Słów”, которое поначалу попросту заключало честные контракты с безработными писателями, а затем, имея собственную «конюшню», умело создало «моду на поляков». Она заняла свою нишу, а затем постепенно расширяло её, завлекая в нее как читателей из фэндома, так и новых любителей фантастики.
В течение примерно пятнадцати лет у нас сохраняется следующая модельная ситуация — группа творцов фантастики, группа производителей (издателей) и группа потребителей (читателей) находятся в более-менее стабильных отношениях. Элита состоит из писателей с устоявшейся репутацией, обычно, но не всегда, гарантирующей высокое качество продукции. Издатели заключают с ними долгосрочные эксклюзивные соглашения и публикуют всё, что они пишут — и это все обычно, хотя и не всегда, становится бестселлером.
«Устоявшаяся репутация» писателя, стоит отметить, означает репутацию среди читателей. Ибо фэндом — это «группа, держащая руку на пульсе фантастики», и хотя этой группой можно управлять с помощью маркетинговых действий, это всегда рискованно, потому что фэндом способен на капризны и может иметь собственные идеи.
Членами нынешней писательской элиты, несомненно, являются Анджей Сапковский (Andrzej Sapkowski),
супруги Майя Лидия Косcаковская (Maja Lidija Kossakowska) и Ярослав Гжендович (Jarosław Grzędowicz),
а также Анджей Пилипюк (Andrzej Pilipiuk),
который еще со времен издания «Феникса» охотно сотрудничает с художником-графиком этого журнала АНДЖЕЕМ ЛАСКИМ (Andrzej Łaski).
Интересно, что Яцек Дукай (Jacek Dukaj), например, не принадлежит к элите.
На среднем уровне в мире польской научной фантастики находятся писатели, которые, даже несмотря на высокое литературное мастерство, по какой-то причине не получили поддержки крупного игрока на рынке — у них нет постоянных контрактов, они мигрируют от издателя к издателю, что затрудняет им доступ к аудитории. Таких авторов много. Лучшие имеют отличную репутацию... но только в относительно узкой группе «посвящённых». Их небольшой охват читательской публики лишает их возможности добиться наибольшего успеха: возможности «зарабатывать себе на жизнь писательством».
Критика не в состоянии их поддержать, потому что в своей канонической версии... её попросту не существует. Её роль взяла на себя книжная блогосфера, она фрагментирована и в целом (есть похвальные исключения) либо некомпетентна, либо готова предоставлять услуги в стиле инфлюэнсеров, или, наконец, и то и другое одновременно.
Примеры отличных писателей «среднего уровня», для которых уже сама публикация книги означала успех, — это Марцин Пшибылек (Marcin Przybylek), создатель серии «Геймдек» (“Gamedec”), на основе которой сейчас создаётся компьютерная игра,
и Агнешка Халас (Agnieszka Hałas), автор сложной, эрудированной тёмной фэнтезийной серии «Змеиный театр» (“Teatr węży”), которая много лет имела статус «культовой», а недавно была опубликована в едином графическом оформлении.
После многих лет странствий они оба нашли прочную пристань в познаньском издательстве “Rebis”.
На самом низком уровне находятся авторы, называемые «писательским планктоном», которые пишут поделки для потребления «читательским планктоном». Можно сказать, что в виде такого же «планктона» возродилась спустя многие годы гернсбековская фантастика: простая, жанровая и универсальная, быстро пишущаяся, представляющая собой унифицированные конвейерные продукты одноразового использования.
Фэндом, потребитель фантастики, тверд как скала — и это хорошо, потому что камень — единственный материал, подходящий для фундамента. Порядок написания уже более или менее установлен — даже если имена меняются, кто-то уходит, кто-то заменяет кого-то, баланс сохраняется. Порядок публикации также более-менее установлен. Именно издатель, находящийся в динамичных отношениях с фэндомом, решает, что такое фантастика: что он публикует как фантастику, при условии, что фэндом указывает пальцем: «вот это фантастика».
Образцовым примером такой динамики является небольшое, но обладающее заслуженным авторитетом издательство “Powergraph” Катажины Косик и Рафала Косика (Katarzyna Kosik i Rafał Kosik),
которое способно продавать фэндому результаты творчества Вита Шостака (Wit Szostak), лишенные почти всех черт, теоретически характеризующих фантастику.
Пример от обратного — упомянутый выше Яцек Дукай, который — ну да — пишет фантастику со всеми признаками самой что ни на есть научности, но публикуется в издательстве “Wydawnictwo Literackie”, которое не ассоциируется у фэндома с научной фантастикой.
В результате фэндом не указывает на него пальцем как на «своего», но называет его «постфантастом». В «Фантастике», где Дукай дебютировал (No 02 (89) 1990), он был «своим», но в “Wydawnictwo Łiterackie”... это уже не совсем так.
5.
А вот и пятое лицо польского фантастики, или Что из этого следует?
Ну, «из этого» — из четырёх вышеуказанных пунктов — прямо следует, что история и настоящее польской научной фантастики никогда не будут описаны окончательно или даже удовлетворительно, потому что это поп-литература, то есть живая литература — не состояние, а процесс. Нельзя сказать о ней, что она – вот это, а не то, и так было, есть и будет таковым в обозримом будущем.
Можно только попытаться запечатлеть её динамику. Это похоже на свет, для которого невозможно определить, имеет ли он молекулярную или волновую структуру. К тому же сейчас польская научная фантастика нигде не работает самостоятельно. Она -- часть большого «поля научной фантастики», не самая крупная и, возможно, даже не самая важная — достаточно упомянуть случай (и связанные с ним «скандальчики») «Ведьмака» (“Wiedźmin”): литературного, комиксного, киношного, сериального, «игрового» и, наконец, снова телесериального.
Даже история фантастики со временем меняется: одни писатели попадают в ее пространство благодаря читателям, другие выпадают из него и могут только ждать в надежде, что однажды кто-то о них вспомнит.
Польская фантастика — это текучее явление, которое невозможно точно определить. В этом очерке я позволил себе использовать взаимозаменяемо термины, относящиеся к разным, казалось бы, явлениям: научная фантастика, SF и Science Fiction, но также попросту фантастика в смысле S(peculative) F(iction), потому что считаю, что имею на это право. По крайней мере с революции 1968 года, сопровождавшейся её отходом от точных наук и снижением их авторитета, традиционное употребление прилагательного «научный» перестало иметь особое значение. Оно оставалась в употреблении из сентиментальных соображений по отношению к прошлому.
Но это совсем другая увлекательная история.
Przypisy
1. http://ha.art.pl/rekopis/00_intro.html (доступно с 1.09.2019)
2. Об этой бурной эпохе рассказывает уважаемый переводчик и издатель ВИКТОР БУКАТО (Wiktor Bukato) – см. http://niniwa22.cba.pl/sceny_z_zycia_smok... (доступно с 1.09.2019).
3. https://pyrkon.pl/o-pyrkonie/ (доступно с 1.09.2019)
цитировать
свернуть ветку