# Чёрный Красавчик

Анна Сьюэлл

Трогательная история благородного вороного коня по имени Черный Красавчик, верой и правдой служившего людям, рассказана им самим. На страницах книги главный герой проживает долгую лошадиную жизнь, полную непредсказуемых поворотов и драматических событий. Пройдя путь от несмышленого жеребенка до мудрого стареющего животного, Черный Красавчик научился различать добро и зло, быть преданным и терпеливым, ценить внимание и сочувствие.

© А. Иванов, А. Устинова, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

«Издательство «Эксмо», 2023

* * *

## Глава I. Мой первый дом

Прекраснее моей родины вы ничего на свете не сыщете. Вообразите замечательный луг с прудом посередине. К прозрачной и вкусной воде склонились деревья. У берегов вытянулся камыш. На глубине цветут лилии. Это дивное зрелище предстало моему взору в тот самый час, когда я впервые себя осознал. Поэтому оно мне особенно дорого.

Луг обрамляла живая изгородь. Когда я бежал вдоль нее, то видел сначала поля, затем густой ельник, потом дорогу и дом хозяина и, наконец, обрыв, под которым журчал ручей.

До того, как я научился есть траву, мама не отпускала меня ни на шаг. Она кормила меня молоком. Когда же мне есть не хотелось, мы могли сколько угодно вместе играть. В жаркие дни мы с мамой устраивались под сенью деревьев у пруда. А сарай возле ельника спасал нас от холода. Золотое и беззаботное детство! Как оно кратковременно!

Едва я немного подрос, мама сказала:

– Теперь, мой милый, ты уже можешь сам пастись на лугу. С завтрашнего дня я снова иду на службу. Наш хозяин совсем без меня замучился.

С тех пор мы с ней виделись только по вечерам. Я по-прежнему проводил целые дни на лугу. Там паслось еще шестеро жеребят. Они были гораздо старше меня. Один из них даже выглядел как настоящая взрослая лошадь. Сперва я очень стеснялся этих больших жеребят. Но потом они сами ко мне подошли.

– Пойдем играть вместе, – предложил самый старший большой жеребенок.

Я пошел. Время мы провели очень весело. Особенно мне понравилось носиться по полю кругами. Мы стали каждый день играть вместе. Теперь я уже не скучал, пока мама помогала на службе хозяину.

Иногда мы с жеребятами совсем заигрывались и от радости начинали лягаться, а иногда даже друг друга кусать. Это было весело и совсем не больно. Но однажды нас за такой забавой увидела мама. Отозвав меня в сторону, она строго сказала:

– Прошу тебя всегда помнить, мой милый: жеребята, с которыми ты играешь, в общем-то неплохие, но потом из них вырастут обыкновенные ломовые лошади. Ни они сами, ни их родители понятия не имеют о благородных манерах. Мы с тобой такого позволить себе не можем. Мы ведь очень породистые. Ты должен знать, что относишься к благородному и древнему роду. Папа твой – самый лучший скакун во всем нашем графстве. Дедушка два раза подряд выигрывал главный приз на скачках в Ньюмаркете. А бабушка была самой благовоспитанной лошадью из всех, которых я когда-либо встречала. На мой взгляд, она иногда чересчур уж строго придерживалась этикета. Я смотрю на подобные вещи проще, мой мальчик. Но всякой свободе существует предел. Честь рода не позволяет ни мне, ни тебе брыкаться или кусаться. Оставим все это простым лошадям. Конечно, служить тебе еще рановато. Но, когда этот момент настанет, не вздумай отлынивать от обязанностей. Старайся как можешь. Сохраняй чувство собственного достоинства, но будь благовоспитанным. Поднимай на рыси ноги повыше. И никогда не опускайся до того, чтобы кусаться или лягаться. Ты не должен позволять себе такой роскоши даже в шутку, мой милый.

Слова матушки произвели на меня сильное впечатление. Впоследствии мне приходилось не раз убеждаться в ее мудрости и огромном жизненном опыте. К ней все испытывали почтение. Звали ее Герцогиней, но хозяин наш обращался к ней не иначе как Милочка. По-моему, он любил маму больше всех остальных своих лошадей.

Этот хозяин отличался большой добротой. Жили мы при нем просто великолепно. Для каждой лошади и даже для каждого жеребенка у него всегда находилось доброе слово. Он дарил нам ласки не меньше, чем собственным детям. Мы, конечно, тоже его обожали и старались сделать что-то приятное. А мама моя просто души в нем не чаяла.

Едва завидев хозяина у ворот, мама принималась радостно ржать и бежала ему навстречу. Добрый хозяин сперва гладил ее, а потом они заводили беседу. Иногда разговор с моей мамой хозяин начинал с расспросов о моем самочувствии.

– Ну как там, Милочка, поживает твой вороной жеребенок? – интересовался он.

У меня действительно матово-черная шерсть. Мама говорила, что это у нас фамильное. Другие лошади тоже сбегались к хозяину, но столько внимания, как нам с мамой, он не уделял никому. Маме он почти всегда приносил морковку, а мне – корочку хлеба.

Когда требовалась лошадь, чтобы не просто там как-то служить, а помочь лично хозяину, он выбирал мою маму. С гордостью за свой род признаюсь, что ей доверяли самые ответственные дела. Матушка возила хозяина в легком черном кабриолете[1]. Даже на рынок.

Но не все люди вокруг были так хороши, как хозяин. Работал у нас на ферме один мальчишка по имени Дик. Он почти каждый день приходил к нам на луг поесть ежевики с кустов живой изгороди. Когда ягоды в него больше не лезли, он говорил:

– Теперь развлекусь чуть-чуть с жеребятами.

Дик кидал в нас камни и палки, а мы бегали галопом по лугу и уворачивались. Мальчишка был просто в восторге. Особенно он веселился, когда попадал в кого-нибудь из нас.

Мне и моим друзьям-жеребятам шуточки Дика удовольствия не доставляли. Но что мы могли с ним поделать! Дик продолжал бесчинствовать.

Однажды он так разошелся, что совсем не заметил хозяина. Хозяин стоял на соседнем поле и видел все. Он перепрыгнул через забор, схватил Дика за шиворот и отвесил ему затрещину. Дик взвыл от боли. Мы все обрадовались и подбежали поближе, чтобы увидеть как можно больше. Я лично очень рассчитывал, что хозяин заставит Дика бегать галопом по полю и уворачиваться от камней. Но хозяин повел себя с ним по-другому.

– Ты подлый и злой! – сказал он Дику. – Пойдем в дом. Там получишь расчет. Больше ты у меня не работаешь. Никому не позволю жеребят обижать.

С тех пор мы Дика не видели. А старый Дэниел, который за нами ухаживал, к нам относился не хуже хозяина.

## Глава II. Охота

С самого юного возраста мне приходилось наблюдать множество поучительных сцен. Еще не достигнув двух лет, я стал свидетелем трагического события. Вряд ли когда-нибудь мне удастся забыть его. Вот и сейчас. Едва я закрыл глаза, и память отчетливо все воскресила.

Это случилось ранней весной. Ночью слегка подморозило. Наутро луга и ельник окутал густой туман. Мы с жеребятами завтракали травой в нижней части нашего луга. Вдруг издалека донесся собачий лай.

– Это гончие! Гончие! – громко заржал старший жеребенок. – Бежим скорее, посмотрим!

Мы кинулись со всех ног к живой изгороди. За ней до самого горизонта тянулось широкое поле. Моя мама и еще одна старая верховая лошадь хозяина тоже подошли к живой изгороди. Все вместе мы стали смотреть на поле. Собачий лай становился все громче, но мама и старая верховая лошадь почему-то не удивлялись.

– Это охота, – объяснила мне мама. – Сейчас собаки взяли след зайца. Если он побежит в нашу сторону, ты скоро сам все увидишь.

Не успела она это сказать, как на поле вылетела свора собак. Шум поднялся ужасный. Звуки, которые издавали гончие, лаем назвать было трудно. Скорее это напоминало вопли.

Вслед за собаками показались лошади с всадниками на спинах. На некоторых из всадников были зеленые рединготы[2]. Мама мне объяснила, что люди благородного происхождения так всегда одеваются для охоты.

Лошади неслись по полю прекрасным галопом. Старая верховая кобыла хозяина пристально глядела на них и завистливо всхрапывала. Мы, жеребята, тоже не могли оторваться от этой скачки. У меня даже ноги зачесались от нетерпения. В мыслях я мчался вместе с прекрасными скакунами по широкому полю. Но всадники, лошади и собаки были уже далеко. Теперь я едва различал их в дальних полях. Там они почему-то остановились.

– Собаки след потеряли. Теперь зайцу, возможно, удастся уйти, – с надеждой проговорила старая верховая лошадь хозяина.

– Какому зайцу? – не понял я.

– Думаешь, я его по имени знаю? – несколько свысока отозвалась старая лошадь. – Наверное, это один из зайцев, которые живут в ельнике. Что за странные существа люди! Им бы только за кем-нибудь гнаться!

Собаки снова истошно залаяли и побежали туда, где под крутым берегом был ручей.

– Смотри! Смотри! – громко зашептала мне на ухо мама. – Сейчас покажется заяц.

Белый заяц и впрямь мчался что было силы по полю. Прежде чем я успел его как следует разглядеть, он скрылся в ельнике. Собаки преследовали его по пятам. Охотники догоняли свору. Вот они поравнялись с ручьем и выслали своих коней на препятствие. Кони легко перелетели на наш берег.

Охота вплотную приблизилась к лугу. Собаки и всадники погнали зайца прямо к живой изгороди. Бедняга попытался пролезть сквозь кусты ежевики. Но они росли слишком часто, и заяц застрял. Тогда он повернул назад, чтобы выбраться на дорогу, но не успел. Гончие с лаем набросились на него. Несчастный крикнул и навсегда затих.

Один из охотников отогнал собак и поднял зайца с земли. Другие охотники внимательно на него смотрели. Вид у них был очень довольный.

Я не мог взять в толк, что тут веселого? Неужели приятно гоняться на лошадях да еще со сворой собак за маленьким зайцем?

Охота меня совсем разочаровала. Я отвернулся и посмотрел на поле. Только теперь я заметил, что, оказывается, не все благополучно преодолели ручей. Два прекрасных коня были ранены. Один пытался выбраться из ручья, другой корчился и стонал на траве. Один из неудачливых всадников поднялся на ноги. Другой неподвижно лежал на земле чуть поодаль от стонущего коня.

– Этот человек сломал себе шею, – горестно покачала головой моя мама.

– И поделом! – крикнул большой жеребенок.

– Все не так просто, мои дорогие, – возразила мама. – Я уже старая лошадь и многое видела в жизни. Но я, наверное, никогда не пойму, что люди находят хорошего в этом занятии? Во время охоты они часто калечатся сами. У них погибают прекрасные лошади. Даже если этого не случается, они безжалостно вытаптывают посевы на полях. И все только ради того, чтобы догнать зайца или лисицу. Мне это тоже не нравится. Но я не решилась бы осуждать. Мы с вами ведь все-таки не люди, а лошади. Быть может, мы просто чего-то не понимаем.

Мы с жеребятами слушали маму и смотрели на поле. Остыв от погони, охотники заметили, наконец, что случилось. Наш хозяин первым поспешил на помощь. Молодой охотник по-прежнему лежал на земле и не двигался. Хозяин попытался приподнять его. Голова и руки охотника безвольно болтались из стороны в сторону.

– Жизнь из него ушла, – грустно заметила мама.

Охотники тоже встревожились. Стало вдруг очень тихо. Даже собаки умолкли. Молодого охотника перенесли в дом хозяина. Позже я выяснил, что этого бедного юношу звали Джордж Гордон. Он был единственным сыном местного сквайра[3], и родители им очень гордились.

Охотники вскочили опять на коней и поскакали в разные стороны. Один поехал за доктором, двое других – сообщить горестную весть сквайру, третьи – за ветеринаром для раненых лошадей.

Вскоре наш ветеринар мистер Бонд уже склонился над вороным, который лежал на поле. Ощупав коню ногу, мистер Бонд мрачно покачал головой.

– Нога сломана. Несите ружье, – велел он.

Один из слуг побежал в дом хозяина и вернулся с ружьем. Грянул выстрел. Вороной вскрикнул и замер навеки.

– Этот конь был породистым, смелым и добрым. Его звали Роб Рой, – всхлипнула мама.

Она больше никогда в жизни не ходила на ту часть луга, где разыгралась трагедия.

Несколько дней спустя мы услышали скорбный звук церковного колокола. Потом на дороге показалась повозка, обитая черной материей. В нее были запряжены черные лошади. За ней ехали другие повозки – тоже черного цвета. Мама мне объяснила, что это хоронят бедного Джорджа Гордона. Через некоторое время колокол смолк, и люди в повозках вернулись обратно. Только молодой Гордон остался на сельском кладбище. Больше ему уже никогда не пойти на охоту. Роб Роя тоже, наверное, похоронили. Только не знаю где. Вот что может произойти всего из-за одного зайца!

## Глава III. Объезженный конь

Я рос и хорошел на глазах. Белый чулок на передней ноге и белая звезда во лбу красиво оттеняли мою черную шерсть, которая стала теперь шелковистой и мягкой. Все окружающие восхищались моей красотой. Многие из хозяйских друзей мечтали меня купить, но хозяин пока о продаже не думал.

– Не люблю, когда детей или жеребят слишком рано заставляют работать, – повторял он.

Когда мне исполнилось, наконец, четыре года, на луг вместе с хозяином пожаловал мистер Гордон. Это тот самый сквайр, у которого погиб на охоте сын. Мистер Гордон долго смотрел на меня, проверил мне зубы, ощупал ноги. Потом хозяин попросил меня побегать. Я двинулся шагом, перешел на рысь, потом на галоп.

– Когда его объездят как следует, должен получиться неплохой конь, – многозначительно поглядел на хозяина мистер Гордон.

Хозяин ему в ответ объяснил, что будет объезжать меня сам.

– Не хочу, чтобы такого замечательного коня кто-нибудь напугал на самых первых порах, – произнес серьезно хозяин.

Он не стал откладывать свое решение и на следующее же утро начал меня объезжать. Так кончилось мое детство. С того самого утра я считаю себя на службе.

Должен заметить, что стать хорошо объезженным не такое легкое дело, каким оно представляется многим людям. Во-первых, совсем не просто после вольного и счастливого детства приучиться ходить под седлом и в уздечке, носить на спине любого, кто захочет на тебе ехать, и не выказывать ровно никакой раздражительности. Но и это еще не всё. После седла тебя учат ходить в упряжке. Поначалу это подлинное мучение. Сзади вас катится повозка или легкая бричка. Куда ни повернешь, она вас преследует, потому что ее к вам накрепко прицепили. Подобные вещи раздражают на первых порах даже самых выдержанных и спокойных из нас. Но шарахаться вам на службе никто не позволит. Беседовать с лошадьми за работой тоже нельзя. Брыкаться или кого-нибудь укусить – тем более. В часы службы ты должен забыть о своих желаниях и подчиниться воле хозяина. Даже если страшно проголодался – изволь потерпеть. Ни в коем случае нельзя во время работы ржать. Такое может сойти с рук разве что обыкновенным ломовым лошадям. У тех же, кто благородных кровей, такое поведение считается признаком невоспитанности. А самое неприятное, что, когда тебя во что-нибудь запрягут, нельзя ни лечь, ни попрыгать, ни порезвиться. Лишь вернувшись с работы, ты можешь на какое-то время забыть о службе и предаться всем этим простым, но таким милым радостям. Думаю, теперь всем понятно, что быть хорошо объезженной лошадью и верно служить хозяину не так-то легко.

К тому времени как хозяин решил меня объезжать, я уже был немного приучен к уздечке. Правда, раньше ее на меня надевали без трензеля и без повода. Хозяин, видимо, чувствовал, что я должен испытывать, когда окажусь в полной сбруе. Поэтому он сперва мне задал овса. Пока я ел, хозяин гладил меня и говорил очень ласковые слова. Только когда я совсем успокоился, он ловким движением засунул трензель мне в рот и быстро натянул на голову уздечку.

Чувства, которые меня охватили, удовольствием назвать никак не могу. Трензель – это не что иное, как холодная металлическая штуковина толщиной в человеческий палец. Лошадям трензель закладывают в промежуток между зубами. Когда трензель у тебя во рту, края его выступают по обе стороны рта. К ним прикрепляются ремешки, которые охватывают всю твою голову, подбородок и нос. Очень неприятное ощущение. Во всяком случае, когда испытываешь его первый раз.

Хорошо еще, я совсем не боялся. С самого юного возраста я узнал, что сбруя не опасна для здоровья и жизни. Ведь ее надевали на матушку. К тому же хозяин в тот день был со мной особенно добр, и я без единого возражения позволил ему как следует закрепить на мне трензель со всеми противными ремешками.

Затем я первый раз в жизни познал седло. Это оказалось не столь уж противно моему естеству. Надевал мне хозяин седло с большими предосторожностями. Он не переставая со мной разговаривал, а старый Дэниел держал меня под уздцы. Хозяин тщательно затянул подпругу и дал мне еще немного овса. Я подкрепился, потом вместе с Дэниелом и хозяином несколько раз обогнул луг. Так повторялось несколько дней подряд. Каждый раз перед тем как проделать что-нибудь для меня неприятное, хозяин давал мне вкусный овес. В результате я просто привык к седлу и сам просил, чтобы его надели. Ведь я знал, что за этим последует угощение.

Спустя еще несколько дней хозяин залез мне на спину, и мы поездили с ним по лугу. Я его вез и чувствовал что-то совершенно новое. Ныне я стал личностью зрелой и с высоты богатого опыта могу объяснить свои тогдашние ощущения. Мне было не то чтобы тяжело, но не очень удобно. И все-таки я гордился, что везу самого хозяина.

Вскоре я и с этим совершенно свыкся. Тогда хозяин повел меня к кузнецу.

– Возможно, тебе не очень понравится в кузнице, – говорил он мне по дороге. – Но ничего страшного нас с тобой там не ждет. Потерпи немного, и у тебя на копытах появятся замечательные подковы.

Я всецело доверился воле хозяина. Как он велел мне, так я и сделал. Даже сейчас, спустя годы, могу сказать с гордостью: мой первый визит к кузнецу прошел безупречно. Впрочем, и больно мне не было. Сперва кузнец подровнял мне ножом копыта. Потом принес железные загогулины в форме копыт, которые люди между собой называют подковами. Убедившись, что они по размеру подходят мне, кузнец прибил к каждой моей ноге по одной такой штуке.

Когда мы с хозяином возвращались домой, идти мне было совсем неудобно. От подков ноги сильно отяжелели. Их словно тянуло вниз, и каждый шаг давался с усилием. Но со временем я привык и к этому. Привыкнуть вообще ко многому можно. Особенно если с тобой по-доброму обращаются.

Я надеялся, что на подковах мои мучения кончатся, но не тут-то было. Не успел я привыкнуть к железной обуви, как хозяин стал приучать меня к упряжи. Всякие там трензеля ничего не значили по сравнению с множеством неприятных вещей, которые на меня надевали, прежде чем запрячь в экипаж.

В первую очередь упомяну среди них жесткий тяжелый хомут. Надевают его на шею. Уздечка для упряжи тоже нужна, и она куда неприятнее той, которую я ношу, когда на мне ездят верхом. Эта уздечка для экипажей снабжена большими кожаными наглазниками. Называются они шорами и специально созданы, чтобы лошади не смотрели по сторонам. Из-за них я в упряжи могу глядеть только вперед. Седло для упряжи тоже другое. Оно совсем маленькое, и на нем никто не ездит. Зато к нему прикреплен ремешок, который зачем-то надо пропускать у меня под хвостом. Потому, наверное, люди и называют подобные ремешки подхвостниками. Не понимаю, кому из них пришло в голову изобрести столь безобразную вещь? Конечно, я в результате привык и к ней. Уже много лет подхвостник мне не мешает возить экипаж изящно и с блеском. Но как же никто из людей не догадывался, что подхвостник лишает лошадь ее основной красоты – хвоста? Прекрасный мой хвост, которым я так горжусь, из-за этого подхвостника приходится складывать вдвое. Очень унизительная процедура.

На первых порах меня из-за этого подхвостника подмывало брыкаться. Если бы со мной был один только старый Дэниел, я, наверное, не отказал бы себе в удовольствии. Но рядом находился хозяин. Мог ли я брыкать такого прекрасного человека! Так что мне снова пришлось смириться. Мало-помалу пламя протеста угасло во мне, и я стал служить в упряжи столь же спокойно, как и для верховой езды. Мама мной очень гордилась.

– Теперь мы, мой милый, оба преданно служим хозяину, – сказала мне как-то она. – Тебе выпала счастливая доля. Многие лошади мечтали бы оказаться на твоем месте.

Одолев тяготы ученичества, я и сам понял, насколько мне повезло. Мой хозяин принадлежал к натурам незаурядным. Я благодарен судьбе, что она свела меня с ним. Ведь я уже в первые годы своей сознательной жизни избавился от множества предрассудков и страхов, которые мешают жить счастливо большинству лошадей.

Я был уже совершенно готов выйти на службу, но хозяин не спешил загружать меня работой. Вместо этого я отправился на две недели в гости к соседнему фермеру. Там был большой луг, на котором пасли лошадей. Луг упирался в изгородь, а прямо за ней шли рельсы железной дороги. Первый же поезд поверг меня в ужас. Он грохотал, с шумом выплевывал дым и огонь и чуть не оглушил меня своим ревом. Это было так страшно, что я кинулся галопом в самую дальнюю часть луга. Там я почувствовал себя в безопасности, но еще долго дрожал и фыркал. Это было глубокое потрясение. Пока я пасся, мимо изгороди пронеслось еще несколько поездов. Я старался держаться подальше, но поезда все равно пугали меня. От одного их вида пропадал аппетит. Тем более удивительным казалось мне поведение других лошадей на лугу. При виде поезда эти местные лошади даже не поднимали голов. Они по-прежнему спокойно себе паслись, будто вокруг просто ничего не происходило. Это дало мне повод для размышлений. Немного привыкнув к шуму и грохоту, я стал наблюдать. Уже к концу первого дня я понял, что поезда не покушаются на жизнь лошадей. Кроме того, они могли ехать только по рельсам к ближайшей станции и нашему лугу не угрожали.

Как только я во всем разобрался, поезда просто перестали меня волновать. Теперь я мог пастись на лугу фермера так же спокойно, как остальные. Позже мне встречалось множество лошадей, которые при виде поезда впадали в дикую панику. Я же с тех пор паровозов никогда не боялся. Возле вокзалов и железных дорог я чувствую себя столь же спокойно, как в родном деннике. Конечно, моей заслуги тут нет никакой. Это все мой хозяин. Не будь он у нас таким умным, вероятно, я пугался бы поездов до конца дней своих. А ведь пугливая лошадь может наделать множество бед и себе, и своим пассажирам. Так что, если кто-нибудь из вас хочет, чтобы лошадь его не пугалась железных дорог, пусть выпустит ее на какой-нибудь луг возле станции. Лучшего способа, по-моему, нет.

Когда я вернулся от фермера, началась настоящая служба. Хозяин часто запрягал меня в экипаж вместе с матушкой. В этом тоже проявилась большая мудрость. Хозяину было ясно, что никто так, как матушка, не обучит меня всем тонкостям службы. Поддержка ее и советы часто выручали меня на первых порах. А главное, я узнал из ее рассказов очень много о людях. Оказалось, совсем не все они столь справедливы и добры к своим лошадям, как наш дорогой хозяин. «Бывают, – говорила мне мама, – люди попросту злобные. Я бы таким вообще никогда не доверила лошадей и собак. Попадаются и такие, что вроде бы злобы особенной не проявляют, а просто по глупости губят замечательных лошадей. Поэтому, дорогой мой сын, желаю тебе не только отдавать себя без остатка службе, но и оказаться в хороших руках. От этого во многом зависит твоя дальнейшая участь».

Мудрая добрая матушка! Как правильно ты мне все объяснила. Если бы мы еще сами могли выбирать хозяев. Но о таком положении дел лошадям пока остается только мечтать.

## Глава IV. Бертуик-парк

В начале мая к нам пришел слуга сквайра Гордона. Едва заметив его, я понял: это за мной. Так и оказалось на самом деле.

– Ну, до свидания, Черненький, – начал прощаться со мной хозяин. – Веди себя хорошо. Я отдаю тебя в отличные руки.

Мне хотелось ответить дорогому хозяину, что я конечно же буду стараться по мере сил вести себя у сквайра Гордона соответственно своей родословной и хорошему воспитанию. Но, к сожалению, не родилось еще лошади, которая умела бы говорить человеческим языком. Вот почему я просто ткнулся носом хозяину в руки, а он ласково похлопал меня по холке. На этом прощание наше закончилось, и мы со слугой сквайра Гордона поехали на новое место.

Поместье Гордонов опоясывало нашу деревню. Деревня называлась Бертуик, а поместье – Бертуик-парк. Вели туда большие металлические ворота, возле которых жил сторож в сторожке. По ту сторону от ворот начиналась дорога. Она шла сквозь старинный парк с большими деревьями. Потом надо было пройти сквозь другие ворота. За ними росли сады и высился дом сквайра Гордона. Обогнув его, вы попадали на задний двор. Там был паддок, или огороженный луг, на котором выгуливают лошадей. За паддоком шли ряды старых яблонь. Миновав их, можно было увидеть внушительных размеров конюшню, в которой располагалось не только множество лошадей, но и огромное количество экипажей.

Если бы я рассказал вам подробно о прекрасных конюшнях мистера Гордона, для истории моей жизни в этой книге просто не хватило бы места. Вот почему ограничусь лишь словами по поводу помещения, в которое поселили меня самого. Оно было просторное и светлое. Низкие перегородки разделяли его на денники. В большинстве конюшен перегородки возвышаются над твоей головой. У сквайра Гордона перегородки доходили лошади лишь до груди, а выше была решетка. Сквозь нее в денники проникало достаточно света. Кроме того, лошади друг друга видели и, если возникало желание, могли поболтать. Не понимаю, почему все конюшни на свете не строят подобным образом? Разве людям не ясно, как неприятно стоять отгороженным от всего мира глухими стенами!

В каждом деннике была низкая полка для сена и кормушка, из которой можно было поесть овес, если, конечно, конюх его туда насыпал. Меня привели в самый просторный и светлый денник из всех. В нем не привязывали. Просто закрывали воротца, и все. А потом стой себе и проводи свободное время как хочешь. Никогда у меня еще не было такого роскошного места для жизни!

Конюх постарался меня устроить как можно уютней. Уложив на полку свежего сена, он угостил меня потрясающе вкусным овсом, погладил и вышел. Я огляделся. В соседнем деннике жил маленький серый пони – толстый, с густой гривой, густыми ресницами и вообще очень симпатичной внешностью. Мне стало сразу понятно, что, несмотря на маленький рост, это конь выдающегося ума. Я кивнул ему в знак приветствия головой и, прижавшись к решетке, осведомился:

– Как тебя зовут?

Пони, в отличие от меня, стоял на привязи. Тем не менее, услыхав мой голос, он повернулся, насколько позволяло скованное его положение, и с достоинством ответил:

– Имя мое Меррилегс. Я славлюсь своей красотой. Юные леди катаются у меня на спине. А их маму, нашу хозяйку, я вожу в фаэтоне[4]. Все тут питают ко мне безграничное уважение, даже помощник нашего конюха Джеймс. А ты, значит, теперь будешь жить рядом со мной?

– Да, – кивнул головой я.

– Надеюсь, ты не кусаешься? – с опаской покосился на меня Меррилегс.

Я хотел ответить, но в это время из дальнего денника послышалось:

– Значит, это из-за тебя у меня отняли денник!

Я посмотрел на дальний денник. Над перегородкой показалась голова гнедой кобылы.

– Интересно как все получается, правда? – злобно уставилась на меня гнедая. – Придет к вам в конюшню какой-нибудь там новичок-жеребенок, и солидную даму лишают любимого денника!

– Извините, пожалуйста, – смущенно пролепетал я. – Меня просто ваш конюх поставил в этот денник. Сам я никуда не просился и перед вами не виноват. По поводу моего возраста вы тоже, к сожалению, ошибаетесь. Мне четыре года. Я уже не жеребенок, а вполне самостоятельный конь.

– Не жеребенок, так молодняк, – процедила сквозь зубы гнедая кобыла. – Не собираюсь с тобой ничего выяснять.

– Мне кажется, лучше нам всем жить в мире, – еще раз попытался наладить я с ней отношения.

– Это мы там увидим, – буркнула лошадь, и голова ее скрылась за перегородкой.

Во второй половине дня конюх увел гнедую кобылу, и у меня появилась возможность расспросить о ней Меррилегса.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы хорошую, мирную лошадь люди назвали Горчицей? – задумчиво взглянул на меня серый пони.

– Нет, – отозвался я.

– А вот гнедую кобылу именно так и зовут, – продолжал Меррилегс. – Потому что она кусачая. Пока ее не убрали из этого денника, кто-нибудь постоянно ходил покусанный. Однажды Горчица тяпнула даже Джеймса. Это помощник нашего конюха. У него из руки пошла кровь. Мои маленькие хозяйки, мисс Флора и мисс Джесси, страшно перепугались и перестали ходить в конюшню. Это очень обидно. Раньше я от них всегда получал яблоко, морковку, кусочек хлеба или еще что-нибудь вкусное. Но с тех пор как девочки испугались Горчицы, они близко сюда не подходят. Так часто случается в жизни, – со вздохом добавил пони. – Один кусается и хулиганит, а другому все неприятности. Но теперь у меня появилась надежда. Ты-то ведь конь воспитанный. Значит, маленькие хозяйки перестанут бояться и снова будут ко мне приходить.

Я от души посочувствовал симпатичному пони и постарался заверить, что кусаю только свежую траву или овес.

– Не понимаю, какое удовольствие доставляет Горчице так плохо вести себя? – спросил я.

– Думаю, тут дело не в удовольствии, – отвечал Меррилегс. – У Горчицы плохие привычки от очень плохого прошлого. Она нам однажды рассказывала о прежних хозяевах. Они были злыми и очень плохо с ней обращались. Вот Горчице и приходилось себя защищать. У нас тут, конечно, всё по-другому. И защищать Горчице себя просто не от кого. Конюх Джон, по-моему, только и делает, что старается ей угодить. Хозяин наш тоже никогда лошадь зря хлыстом не ударит. Будем надеяться, что со временем душа у Горчицы оттает и она станет добрее.

– Неужели ваш конюх ее ни разу не проучил за дурные манеры? – удивился я.

– Видишь ли, мой дорогой, – с важным видом произнес серый пони, – я живу на свете уже двенадцатый год. За это время я повидал немало и хорошего, и дурного. Могу с полной уверенностью утверждать: лучше, чем у нашего сквайра Гордона, места для лошади не найти. А Джон – самый добрый конюх на свете. Он здесь уже четырнадцать лет работает. А Джеймс, который ему помогает, самый ласковый и хороший мальчик из всех. Так что, если у Горчицы и отняли ее любимый денник, она сама виновата. Никто тут не желает ей зла.

## Глава V. Недурное начало

Джон Менли работал у сквайра Гордона не только конюхом, но и кучером. Он жил с женой и ребенком в коттедже возле самой конюшни. На другое утро, после того как меня привели к сквайру Гордону, Джон вывел меня во двор и почистил. Я сразу очень похорошел. Как раз в это время к нам приблизился сквайр. Он с удовольствием оглядел меня.

– Я думал сегодня поездить на нем, – обратился сквайр к Джону. – Но, к сожалению, у меня полно других дел. Так что опробуй его после завтрака сам. Пересечешь поле и лес, назад возвращайся по берегу мимо мельницы. Думаю, эта дорога позволит тебе по-настоящему оценить его ход.

– Слушаюсь, сэр, – сказал Джон и отправился завтракать.

После еды он стал надевать на меня уздечку. Делал он это тщательно. Одни ремешки Джон подтягивал, другие, наоборот, отпускал, пока, наконец, уздечка не села точно по моей голове. Затем Джон принес седло, но оно оказалось для меня слишком узким. Убедившись в этом, он отправился за другим. На этот раз Джон рассчитал точно. Седло было впору.

Сперва мы ехали шагом, затем перешли на рысь, потом – на короткий галоп. Тут мы как раз оказались на поле. Джон легонько тронул меня хлыстом, и я пустился галопом. Некоторое время спустя мы немного замедлили ход.

– Отлично, мой мальчик, – ласково обратился ко мне Джон. – Думаю, тебе будет совсем не трудно мчаться за гончими.

По пути домой мы встретили мистера Гордона. Он гулял с миссис Гордон по парку. Услыхав стук копыт, они обернулись. Джон меня осадил и спешился.

– Как тебе конь? – спросил сквайр.

– Выше всяких похвал, сэр, – отозвался Джон. – Скор, как олень, и прекрасно чувствует седока. Другие качества тоже у него превосходные. Для примера могу сказать вам, сэр, что нам встретилась по дороге одна из этих торговых телег с корзинками, половичками и другой ерундой. Все лошади обычно от них шарахаются. А этот даже и не подумал. Просто взглянул и скачет себе преспокойно дальше. Возле леса ему представилось еще одно испытание. Там шла охота за зайцем. Вблизи от нас громко выстрелили, но он опять не шарахнулся. А ведь я всю дорогу держал повод совершенно свободно. Знаете, сэр, по-моему, с ним в детстве очень хорошо обращались и ни разу не напугали.

– Ты меня очень обрадовал, Джон, – улыбнулся сквайр Гордон. – Завтра же непременно опробую его сам.

На следующее утро меня к нему привели. Вспомнив советы матушки и первого своего хозяина, который так хорошо меня воспитал, я постарался как можно тщательней выполнить все команды мистера Гордона. Впрочем, мне это было даже приятно. Сквайр оказался отличным наездником, не причинял мне никаких неприятностей, и я с удовольствием вез его на спине.

Миссис Гордон встречала нас в дверях дома.

– Ну, понравился? – спросила она, когда мы подъехали.

– Джон прав, – отвечал сквайр. – Лучше вообразить себе невозможно. Только вот как мы его назовем?

– Может быть, Эбони? – предложила жена. – Он будто из черного дерева выточен.

– Нет, – покачал головой сквайр.

– Тогда пускай будет Вороном. Так ведь зовут лучшего скакуна у твоего дяди.

– Да что ты! – возмутился хозяин. – По сравнению с этим конем дядин Ворон никуда не годится.

– Правильно, милый. Наш конь гораздо красивее, – стала внимательно разглядывать меня миссис Гордон. – У него такая добрая морда. И глаза умные. Может быть, назовем его Черным Красавчиком?

– Неплохо! – воскликнул хозяин. – Черный Красавчик – как раз то, что ему подойдет. Пусть так и останется.

С той поры у меня появилось имя, о чем хозяин немедленно поставил в известность Джона. Вернувшись со мной в конюшню, Джон сказал своему помощнику Джеймсу:

– Сегодня наш хозяин поступил правильно. Наконец-то он понял, что хорошему коню требуется доброе английское имя, а не какие-нибудь там Маренго, Пегасы или, например, Абдуллы. Черный Красавчик – как раз то, что нужно для нашего жеребца.

– А я бы Роб Роем его назвал, – задумчиво произнес мальчик. – Никогда еще не встречались мне столь похожие кони.

– Чего же тут удивительного? – пожал Джон плечами. – Мамаша-тο у них одна. Герцогиня фермера Грея.

Я внимательно слушал их, и от волнения ноги мои дрожали. Оказывается, несчастный Роб Рой был моим братом! Теперь-тο мне было ясно, почему матушка так убивалась, когда он погиб на охоте.

Скоро мы с конюхом Джоном стали большими друзьями. Он вел со мной долгие разговоры. Постепенно я научился его понимать и поступал всегда так, как ему было нужно. Джон тоже во мне хорошо разбирался. Этот конюх умел чувствовать и понимать мир почти так же тонко, как лошади. Поэтому я никогда не испытывал боли, когда он чистил меня или причесывал. Джеймс Ховард, помощник Джона, был тоже добрым и милым. Так что день ото дня мне становилось на новом месте всё лучше и лучше.

Вскоре мне представился случай поближе узнать и Горчицу. Нас в экипаж поставили парой. Когда меня к ней привели, она прижала к голове уши. Я поежился. Если лошадь тебя так встречает, можно ожидать любых неприятностей. Но мои опасения не оправдались. Работала Горчица прекрасно. Перед подъемом она никогда не сбавляла ход. Мы с ней легко одолевали холмы любой крутизны, и Джону ни разу не пришлось пользоваться кнутом, чтобы нас подогнать. Кроме того, у нас с Горчицей оказался одинаковый шаг. Даже на рыси мы шли в ногу. Хозяин и Джон нас очень за это хвалили, потому что экипаж двигался плавно и быстро. Словом, работать с такой замечательной лошадью было одно удовольствие.

После нескольких дней совместной работы мы с Горчицей совсем подружились. Меррилегс тоже мне делался всё симпатичнее. Он был добродушным и жизнерадостным пони. Все у нас его очень любили. Особенно молодые хозяйки – мисс Джесси и мисс Флора. Иногда они катались на Меррилегсе по саду. А иногда просто играли с ним и со своей маленькой собакой по имени Фриски.

У сквайра Гордона было еще два коня. Их денники находились в другом помещении. Одного из них, невысокого коренастого чалой масти, звали Джастис. Иногда на нем кто-нибудь ездил верхом, а иногда его запрягали в тележку для грузов. Другим конем был гнедой для охоты Сэр Оливер. Он был уже очень стар, и на охоту его не брали. Но хозяин наш все равно обожал Сэра Оливера и часто ездил на нем по парку.

Иногда Сэр Оливер перевозил по поместью совсем легкие грузы. А иногда ему доверяли прокатить одну из молодых леди, потому что сквайр Гордон доверял ему не меньше, чем Меррилегсу.

Джастис отличался силой, хорошим характером и великолепным телосложением. Встретившись в паддоке, мы не упускали случая побеседовать. Но настоящей дружбы у нас с этим конем так и не завязалось.

## Глава VI. Свобода

Условия жизни у сквайра Гордона были просто великолепные. Люди относились ко мне превосходно. В конюшне я разделял общество серого пони и кобылы Горчицы. Едой нас кормили прекрасной. В таком деннике, как мой, с удовольствием поселилась бы каждая лошадь. Казалось, чего еще можно желать? И все-таки мне не хватало свободы.

С самых первых шагов сознательной жизни и до четырех лет я испытал в полной мере свободу. Я привык проводить целые дни на просторном лугу среди друзей-жеребят. Какое же это было славное время! Я мог в любую минуту пуститься галопом по полю. И я бегал кругами до тех самых пор, пока меня не одолевала усталость. Тогда я возвращался к друзьям, и мы беседовали, пощипывая сладкую травку. А как было весело поваляться на мягком лугу! Теперь подобные радости для меня были в прошлом. Конечно же, я тосковал!

Меня угнетало сознание, что отныне я день за днем, месяц за месяцем, год за годом должен стоять в конюшне. Понадобится кому-нибудь ехать, и я смогу размять ноги. Нет – и нужно по-прежнему ждать. Какому-нибудь пожилому коню, который успел отработать на службе лет двадцать, подобная жизнь не только привычна, но и вполне по вкусу. Но попробуйте с этим смириться, когда вы молоды, горячи и беспричинная радость внезапно переполняет вам душу!

Вам хочется крутить головой во все стороны, прыгать, быть может, валяться, а вашу морду стягивают всякие ремешки, во рту – трензель, на глазах – шоры! Нет, нет! Я не жалуюсь. Подобное состояние взрослой лошади – в порядке вещей. Но иногда становится тяжело, и никакая воспитанность уже не в силах сдержать ваших чувств.

В особенности я мучился, когда пробежка оказывалась слишком короткой. Энергия еще бурлила во мне, а меня возвращали в денник. Пока наступало время новой прогулки, я весь исходился от нетерпения. Тело переставало мне подчиняться. Я знал, что должен вести себя хорошо, но ноги не слушались. Они прыгали, бегали, и даже наш конюх Джон ничего не мог с этим поделать. Я понимал, что Джону видеть такое не слишком приятно. Другой конюх, наверное, не удержался бы и как следует меня наказал. Но Джон никогда не выходил из себя.

– Спокойно, спокойно, мой мальчик, – ласково уговаривал он. – Сейчас как следует пробежимся, и зуд в ногах у тебя пройдет.

Он садился верхом на меня. Как только мы проезжали деревню, Джон переходил на рысь, и я мог бежать так хоть несколько миль подряд, пока не уставал. Когда Джон снова ставил меня в конюшню, я пребывал в превосходном расположении духа.

– Отдыхай, отдыхай, Черный Красавчик, – говорил мне на прощание добрый конюх. – Теперь лишняя сила из тебя вышла.

Я провожал его благодарным взглядом. Он разбирался в чувствах молодого коня. К сожалению, часто бывает наоборот. Молодая горячая лошадь не знает, куда деваться от избытка энергии, а непонятливый конюх считает ее капризной. Вместо того чтобы дать вам как следует пробежаться, конюх вас бьет и пугает, а потом еще не может понять, отчего ваш характер портится день ото дня.

Какое счастье, что Джон был совсем другим! Он понимал: все мои фокусы происходят от незагруженности и расцвета сил. Когда ситуация выходила из-под моего контроля, Джон просто подыскивал для меня дело, и я успокаивался. Конечно, бывали случаи, когда он был вынужден прибегнуть к угрозам. Но мы так хорошо понимали друг друга, что Джону не приходилось пускать в ход хлыстик. Достаточно ему было чуть жестче усесться в седле или потянуть резко повод, и я брался за ум.

Замечу, что изредка мне и моим новым друзьям все-таки выпадали часы настоящей свободы. Обычно это случалось летом по воскресеньям, когда погода была хорошей. Делами в такие дни никто из хозяев не занимался. Церковь была совсем рядом с домом сквайра. Они с женой туда шли пешком. А нас, лошадей, выпускали резвиться в паддок или среди старых яблонь. Какой мягкой и сочной была там трава! Как свеж и пленителен воздух! Пара-другая часов в такой обстановке – и мы вновь начинали чувствовать себя личностями. Иногда мы пресыщались травою и вольными играми еще до того, как нас отводили в конюшню. Тогда, стоя под сенью большого каштана, мы неспешно беседовали, и это тоже было прекрасно.

## Глава VII. Горчица

Именно под этим каштаном мы однажды разговорились с Горчицей. Сперва она долго расспрашивала меня о детстве. Я постарался ей все рассказать как можно подробнее. Внимательно меня выслушав, Горчица вздохнула.

– Если бы со мной в детстве так хорошо обращались, характер у меня сейчас был бы тоже прекрасный, – с грустью произнесла она. – А теперь, боюсь, никогда мне не стать покладистой лошадью.

– Почему? – удивился я.

Тут-то Горчица и поведала мне печальную повесть о первых годах своей жизни.

– Детство у меня было совсем другим, – говорила она. – Вокруг меня не оказалось никого доброго или хотя бы такого, для кого я бы хотела стараться. С мамой мне тоже не удалось побыть столько, сколько хотелось бы. Едва я перестала нуждаться в ее молоке, нас разлучили. С тех пор я проводила целые дни на лугу вместе с уймой других жеребят. Когда я среди них появилась, они не выразили никаких чувств. Я отвечала им такой же холодностью. В результате мы перестали обращать друг на друга внимание. У тебя, Черный Красавчик, был добрый хозяин. Мой хозяин был тоже красивый и добрый, но он с нами не занимался. Он поручил меня заботам конюха. Не скажу, что это был плохой конюх. При нем я не мерзла и не голодала. Но ждать от него ласки или внимания было бессмысленно.

На лугу никакой жизни не было от мальчишек. Проходя мимо, они кидали в нас камни. Мы от них бегали по всему лугу, а мальчишки смеялись. В меня им ни разу не удалось попасть. А в одного жеребенка попали. Камень так сильно рассек ему голову, что, наверное, у него на всю жизнь шрам остался. Из-за этого я до сих пор терпеть не могу мальчишек. Может быть, среди них и бывают вполне хорошие, но мне кажется, что все они – враги лошадей.

Когда я подросла, на луг явились люди. Они хотели меня поймать, но я от них убегала. Так продолжалось довольно долго. Наконец они загнали меня в угол. Один из людей вцепился мне в челку. Другой – больно схватил за нос. Они держали меня так крепко, что я начала задыхаться. В это время подбежал еще какой-то мужчина. Он с силой засунул мне в рот трензель и закрепил уздечку на голове. На этом мои мучения не прекратились. Один из мужчин грубо потянул меня за уздечку, а другой нахлестывал меня сзади.

Увы, страдания мои только начинались. С того самого дня люди стали словно нарочно запугивать меня своей силой и грубостью. Хуже для таких лошадей, как я, ничего не придумаешь. Замечу тебе, Черный Красавчик, что отношусь я к старинному роду очень горячих и чистых кровей. Гордость и норов присущи всем моим предкам. Если с нами обращаются ласково и по-доброму, мы с радостью делаем то, о чем нас просят люди. Но людям, которые меня окружали, даже в голову не приходило о чем-то ласково попросить. Они просто показывали мне свою силу. Им казалось, что они могут сломить мою волю. На самом же деле их поведение вызывало во мне упрямство. Чем хуже со мной обращались, тем упорнее я отстаивала свободу.

Единственный человек в той конюшне, с которым я могла бы подружиться, был самый главный хозяин по имени мистер Райдер. Но он поручил объезжать меня сыну и еще одному противному конюху, а сам только изредка спрашивал, как дела. Мистер Райдер, наверное, полагал: раз его сын статен, красив и молод, значит, и с лошадьми будет обращаться как подобает. Как же старый хозяин ошибся!

Этого сына звали Самсоном. Он действительно был очень силен и часто хвалился, что еще не нашлось такой лошади, которая смогла бы скинуть его. Но в отличие от отца у Самсона совсем не было доброты. По-моему, он не обладал вообще ни одним благородным качеством. Даже взгляд у него был противный, а руки его я просто ненавидела.

С самых первых мгновений мне стало ясно: Самсон просто из кожи лезет, чтобы сделать меня покорной. Но я твердо решила, что такому не быть. Именно в этот момент я дала себе клятву, что стану той лошадью, которая первой скинет с себя Самсона.

При этих словах Горчица с силой топнула передней ногой. Я понял, что даже спустя много времени воспоминания о Самсоне вызывают у нее ярость.

– Когда я не понимала Самсона или отказывалась исполнять его глупые приказания, – продолжала печальный рассказ моя подруга, – он гонял меня по кругу на поводу до тех пор, пока мои силы окончательно не иссякали. Однажды Самсон особенно усердствовал в своих издевательствах. Когда он наконец оставил меня в покое, я в изнеможении легла на бок и вновь поклялась отомстить. Только на этот раз это была не просто клятва. Терпение мое окончательно лопнуло, и я решила, что завтра же приведу свой план в исполнение.

На следующее утро мой мучитель явился чуть ли не на рассвете и начал свои обычные грубости. Сперва он гонял меня по кругу до потери сил. Потом, не дав мне как следует отдохнуть, пришел снова. Он запихнул мне между зубами какой-то особенно противный и неудобный трензель, больно сдавил мою голову ремешками уздечки, оседлал и, что называется, плюхнулся в седло. Мое возмущение достигло такой степени, что я не выполнила первую же команду Самсона. Он разозлился и сильно дернул за повод. Неудобный трензель поранил мне губы. Стало так больно, что я взвилась на дыбы. Это еще больше вывело из себя Самсона, и он пустил в ход хлыст. Тут все мое существо бесповоротно восстало.

Я брыкалась, прыгала, вставала на дыбы так яростно, как редко удается даже горячей и очень породистой лошади. Это был настоящий бой с ненавистным врагом! Просто не понимаю, как Самсон продержался так долго в седле! Он колол меня шпорами, бил хлыстом, но все было тщетно. В этот момент для меня не существовало ни боли, ни страха. Мне надо было скинуть Самсона, пусть даже ценой собственной жизни.

Наконец я достигла цели. Тяжелый шлепок о землю, и все затихло. Я обернулась. Самсон лежал на траве. Я взбрыкнула ногами и с легким сердцем унеслась на другой конец тренировочного загона. Оттуда я вновь поглядела на поверженного врага. Он еле-еле поднялся с земли и заковылял к конюшне.

Я ждала, что последует дальше, и приготовилась защищать себя до последнего вздоха. Но, как ни странно, на лугу никто не показывался. Солнце стояло высоко в небе. Оно жарко пекло мне голову. Бока, которые до крови изранил Самсон, облепили мухи. Меня мучили голод и жажда, но травы на этом лугу не хватило бы даже гусю, а воды не было вовсе.

В таком положении я оставалась весь долгий день. Я видела, как других лошадей завели в конюшню, чтобы вкусно и досыта накормить перед сном. За мной по-прежнему никто не пришел. Лишь когда солнце скрылось, я увидела мистера Райдера – доброго пожилого хозяина.

Ты, конечно же, слышал, Черный Красавчик, что люди называют самых достойных своих мужчин Настоящими Джентльменами. Мистер Райдер-старший был именно таким джентльменом. Он медленно приближался ко мне и все время со мною беседовал таким красивым и звучным голосом, что я его различила бы даже среди миллиона других голосов. В руках мистер Райдер держал решето с овсом. Он протянул мне его, и я начала есть. А мистер Райдер по-прежнему повторял разные ласковые слова. Наконец я совсем успокоилась. Как раз в это время мистер Райдер заметил у меня на боках кровь.

– Бедняжка! – воскликнул он. – Это совсем никуда не годится!

Бережно взяв меня под уздцы, мистер Райдер пошел к конюшне. В дверях нам со старым хозяином преградил путь Самсон. Я прижала к голове уши и показала Самсону все свои зубы. А мистер Райдер укоряюще на него посмотрел и строго сказал:

– Я бы на твоем месте стыдился! Запомни: если эта кобыла вздумает тебя проучить, она будет права. Держись теперь от нее подальше.

– Это не кобыла, а злобная тварь, – начал оправдываться мой враг.

– Замолчи! – закричал мистер Райдер. – Злому человеку не воспитать доброй лошади! Зря я вообще доверил тебе это дело! Пошел вон отсюда!

Самсон вышел из конюшни, а хозяин лично занялся мной. Он расседлал меня, снял уздечку и в деннике устроил получше. Затем велел подать ведро теплой воды. Конюх принес ведро, и пожилой джентльмен очень осторожно протер мне бока влажной губкой. Чувствовалось, что он боится причинить мне лишнюю боль.

– Спокойно, спокойно, милая, – ласково приговаривал он. – Осталось совсем чуть-чуть потерпеть.

Когда на боках все раны были промыты, пожилой джентльмен внимательно осмотрел мой рот. Он сразу понял, в чем дело. Противный трензель изранил мне уголки губ. Питаться обыкновенным овсом я была теперь не в состоянии.

– Мы вот, пожалуй, как сделаем, – повернулся хозяин к конюху. – Приготовь кашицу из отрубей и положи в нее немного овса.

Вскоре конюх подал мне кашицу. Она была нежной и вкусной. Я ее с удовольствием съела. А хозяин в это время говорил конюху:

– Если такую горячую лошадь не объездить по правилам, она просто ни к чему не будет при-годна.

С тех пор у меня началась совершенно другая жизнь. Самсона я больше не видела. Ко мне привели совсем нового человека по имени Джоб. Он был умным, спокойным и рассудительным. Вскоре я научилась хорошо его понимать, и Джоб объездил меня по всем правилам.

## Глава VIII. Горчица продолжает делиться воспоминаниями

Когда несколько дней спустя нас с Горчицей опять выпустили погулять в паддок, она вновь углубилась в воспоминания.

– После того как я стала хорошо объезженной лошадью, хозяин уступил меня одному торговцу. Натренировав меня возить экипаж в паре с одной рыжей кобылой, этот торговец продал нас вместе одному очень модному джентльмену из Лондона.

Мой новый хозяин непременно хотел, чтобы у него все было самым красивым. Этим он едва меня окончательно не загубил. Глупый кучер сказал ему, что очень престижно, когда лошади везут экипаж с мартингалом. Тебя, Черный Красавчик, конечно же, никогда таким образом не запрягали, и ты просто представить себе не можешь всю меру моих мучений.

Мартингал – это дополнительный ремешок. Его пристегивают к трензелю, и голова у тебя как бы застывает в одном положении. Ни задрать ее вверх, ни как следует повертеться нет никакой возможности. Несколько часов работы – и шея начинает нестерпимо болеть. Но как только пробуешь хоть немного изменить положение головы, трензель больно ранит тебе язык и на губах выступает кровавая пена.

Жестокий кучер не освобождал нас от мартингала даже во время стоянок. Представь себе, каково так стоять в ожидании, пока хозяин или хозяйка спокойно наносят визиты. Особенно долго приходилось ждать хозяйку. Эта женщина могла развлекаться чуть ли не целую вечность. Я нервничала, а кучер хлестал меня за это кнутом. Ах, Черный Красавчик, я чуть не сошла с ума от таких унижений!

– И новый хозяин совсем о тебе не заботился? – не поверил я.

– Нет, – покачала головой несчастная лошадь. – Он заботился лишь о том, чтобы всё вокруг него было модным и дорогим. Мы с рыжей лошадью обошлись ему в круглую сумму. Теперь у хозяина был элегантный выезд, и дальнейшая наша судьба его совершенно не волновала. Думаю, он вообще не очень-то понимал в лошадях и целиком доверился кучеру. Если бы этот кучер был хоть немного добрее! Но он даже не попытался понять, что моя индивидуальность с мартингалом несовместима. Когда я в дороге нервничала, кучер хозяину объяснял, что у меня просто дурной характер и скоро я к мартингалу привыкну. Но не такая я лошадь, Черный Красавчик, чтобы какой-то грубый нахал мог мной распоряжаться! Кучер очень старался. Он вел себя все грубее и грубее. Он бил меня и ругал даже в деннике. Прояви он хоть немножечко доброты и ласки, кто знает, может быть, я смирилась бы с мартингалом. Ведь мне, как и всякой порядочной лошади, нравилось хорошо работать. Но конюх, словно нарочно, вызывал меня на конфликт. Теперь я думаю, все это к лучшему. После поездок с мартингалом не только болели шея и рот, мне становилось трудно дышать. Прослужи я еще немного у этих людей, и здоровье мое почти наверняка было бы безвозвратно подорвано. Так что строптивый характер в данном случае избавил меня от множества неприятностей.

Однажды утром мое терпение лопнуло. Когда меня попытались запрячь в экипаж, я стала брыкаться. Кучер ничего не мог сделать. Я кидалась из стороны в сторону и довольно быстро достигла успеха. Один из омерзительных ремешков порвался. Миг – и я была на свободе. Хозяин немедленно принял решение. На следующий же день меня отправили продавать в Тэтерсолл. Там нашелся знаток лошадей, которому было дано оценить с первого взгляда и мою внешность, и мой замечательный шаг. Купив меня за солидную сумму, он стал со мной заниматься. Он давно торговал высокопородистыми лошадьми и был человеком неглупым. Опробовав на мне разные упряжи и удила, он вскоре понял, в чем мне удобно работать, и я прекрасно показала себя. В награду торговец продал меня вполне сносному джентльмену, который жил неподалеку от города. Но, к сожалению, Черный Красавчик, наша жизнь чаще зависит не от хозяев, а от их слуг. Если бы все джентльмены об этом задумались, возможно, они стали бы отбирать работников для своих конюшен не менее тщательно, чем лошадей.

Мне было прекрасно у загородного джентльмена, пока не уволился его старый конюх. Новый же своею жестокостью мне живо напомнил негодяя Самсона. С грубым голосом и вечно недовольным видом, этот конюх был всегда раздражен и щедр на жестокости. Даже если я спокойно отдыхала себе в деннике, он вдруг мог зайти и двинуть меня по крупу первым тяжелым предметом, который подворачивался ему под руку. И все потому, что этому конюху, видите ли, надо было меня повернуть. Какое-то время я пыталась наладить контакт с этим хамом. Однако грубости его просто не знали границ. Убедившись, что поладить с ним невозможно, я дала волю своему гневу. Я понимала, что он надеялся запугать меня своей силой. Но как-то раз его грубости превзошли все пределы. Тогда я изловчилась и как следует укусила конюха. Тут настроение у него вовсе испортилось. Он схватил хлыст и начал бить меня прямо по голове. Наверное, ты понимаешь, Черный Красавчик, что я у него в долгу не осталась.

Больше он не решался показываться в моем деннике. Такие люди, как он, не только жестоки, но и чувствуют, когда им грозит опасность. С загородным джентльменом я вела себя по-прежнему вежливо и без всяких эксцессов. К сожалению, человек этот был хоть и добр, но небольшого ума. Он относился к тем личностям, которые доверяют чужому мнению куда больше, чем собственному. Стоило конюху убедить его, что я никуда не гожусь, и загородный джентльмен немедленно выставил меня на продажу.

Торговец, у которого этот хозяин меня купил, услышал, что меня продают. К счастью, он оказался настоящим знатоком лошадей и не пожалел денег, чтобы приобрести меня вновь. Наговоры какого-то там злобного конюха не поколебали его восхищения мною.

– Я знаю одно прекрасное место, где тебе будет работаться так, как надо, – сказал он мне. – Я просто обязан туда тебя отвести. Нужно же, чтобы ты наконец по-настоящему проявила свои лучшие качества.

Ты уже, наверное, догадался, Черный Красавчик, что торговец имел в виду сквайра Гордона. Я очутилась здесь незадолго до твоего появления. Поначалу я повела себя достаточно недружелюбно. Весь мой прошлый жизненный опыт заставил меня утвердиться во мнении, что все хозяева – враги лошадей. Конечно же я была сразу приятно удивлена необычайной мягкостью как здешнего конюха, так и его помощника Джеймса. Однако мне до сих пор за их ласковым обращением чудится какой-то подвох. Вот почему я по-прежнему настороже и готова в любую минуту встать на защиту своей независимости. Только не думай, Черный Красавчик, что я себя нарочно растравляю. Я рада была бы смотреть на мир столь же доверчиво и по-доброму, как и ты. Но, пережив так много дурного, не так-то просто сделаться вдруг иной.

Я искренне посочувствовал новой подруге, но счел своим долгом предостеречь ее от ошибок.

– Знаешь, Горчица, – серьезно сказал я ей, – по-моему, не очень-то хорошо было с твоей стороны кусать Джеймса.

– Думаю, ты, скорее всего, тут прав, – очень величественно отозвалась она. – Когда я укусила однажды Джеймса, конюх Джон вдруг сказал ему: «Не будем, мой мальчик, отвечать ей на это злом». Сперва я приняла эти слова за обыкновенное лицемерие. Как же я удивилась, когда Джеймс, вместо того чтобы меня наказать, принес мне вкусной каши из отрубей. Я стала есть, а он в это время меня гладил и сказал много хороших и ласковых слов. Мне стало совестно. Тогда-то я и решила: пока Джон и Джеймс остаются такими добрыми, им от меня ничего не грозит.

Несколько дней подряд я думал над рассказом Горчицы. Я, конечно, ей очень сочувствовал. Но жизненный опыт мой был тогда еще очень мал, и мне, грешным делом, казалось, что в прошлых невзгодах моей подруги больше виновны не люди, а ее собственные замашки. Время, однако, доказало обратное.

Жизнь у сквайра Гордона постепенно улучшала характер Горчицы. К людям она относилась уже не столь настороженно, а хозяину, Джону и Джеймсу даже начала радоваться. Однажды я слышал, как Джеймс сказал Джону:

– Вроде у этой Горчицы ко мне появилась привязанность. Сегодня я погладил ее по лбу, и она от удовольствия стала ржать. Было так приятно.

– Конечно, приятно, – заулыбался Джон. – Но вообще-то я даже не удивляюсь. Это все действие Бертуикских пилюль. Они хоть кого излечат от злобы и недоверия. Помяни мое слово, Джеймс: скоро эта кобыла станет такой же покладистой и радушной, как Черный Красавчик.

Однажды сквайр Гордон внимательно посмотрел на Горчицу.

– Да ты стала настоящей красавицей! – воскликнул радостно он. – Мне кажется, ты теперь вполне счастлива.

В ответ Горчица уткнулась носом в ладонь хозяина.

– По-моему, мы ее вылечили, а, Джон? – поглаживая Горчицу, спросил сквайр Гордон у конюха.

– Вот именно, сэр, – отозвался тот. – Теперь и не вспомнишь, какой ее к нам доставили. Это всё сила Бертуикских пилюль!

Про Бертуикские пилюли Джон часто шутил. По его мнению, эти пилюли даже самую свирепую лошадь вылечат.

– Это что, новое лекарство какое-нибудь? – удивленно спрашивал собеседник нашего Джона.

– Не так чтобы уж очень новое, но хорошее, – смеялся в ответ Джон. – Оно состоит из нежности, твердости и доброты. Возьмите по фунту каждой, добавьте пинту[5] благоразумия, и пусть ваша лошадь принимает этот состав каждый день.

## Глава IX. Меррилегс

Детей мистера Бломфилда, викария Бертуикской церкви, я никогда не мог в точности сосчитать. Одна из его девочек приходилась ровесницей нашей мисс Джесси, два мальчика были немного постарше, а остальные несколько штук еще не вышли из совершенно младшего возраста. В гости к нашим молодым леди они обычно являлись целой компанией, и тогда Меррилегс не мог пожаловаться на недостаток работы. Каждый из этих детей просто жаждал покататься на сером пони по саду. Когда после их визитов Меррилегс приходил в денник, на нем просто лица не было от усталости.

В одно из таких возвращений помощник конюха обратился к моему другу со столь странной речью, что я навострил уши.

– Ну ты и хулиган оказался, – снимая седло с Меррилегса, приговаривал Джеймс. – Смотри, чтобы больше такого не повторялось. А то не избежать нам с тобой неприятностей.

– Что ты там натворил, Меррилегс? – заинтересовался я.

– Ничего такого особенного, – тряхнул головой тот. – Просто немножечко поучил двух старших детей правильному обращению с лошадьми. Они пока что не знают меры в катании. Вот и пришлось их легонько скинуть. Когда люди отказываются понимать нормальное обращение, поневоле переходишь к более жестким воспитательным мерам.

– Меррилегс! – задохнулся от возмущения я. – Неужели ты позволил себе обойтись так с нашими юными леди?

– Как ты мог обо мне подумать такое! – укоряюще посмотрел на меня серый пони. – Ни за какие блага на свете я бы не скинул юных хозяек. Даже за самый вкусный овес. Ты же знаешь: я берегу юных леди не меньше, чем сам сквайр Гордон. И беречь всех младших детей викария – тоже моя святая обязанность. Когда они учатся на мне ездить, я хожу с большой осторожностью. Потом, конечно, я немного прибавлю ход, и они ощутят радость скорости. Но заметь, Черный Красавчик, я поступлю так не раньше, чем они научатся как следует держаться в седле. Так что детей беречь я умею и без твоих поучений. Молодым хозяйкам и младшим детям викария я самый лучший и преданный друг и самый лучший учитель по части езды верхом. А вот с двумя старшими сыновьями викария я был просто вынужден поступить по-другому. Видишь ли, Черный Красавчик, мальчики в подростковом возрасте – это совсем особые существа. Они напоминают необъезженных лошадей. Вот мне и пришлось немного объездить двух сыновей викария Бломфилда.

– Как так – «объездить»? – не понял я.

– Молодых людей объезжают не совсем так, как нас, – принялся объяснять Меррилегс. – Им просто наглядно показывают что к чему. Младшие дети катались на мне два часа подряд. Затем наступила очередь старших. Я ничего не имел против того, чтобы порадовать их. Целый час я носил на спине то одного, то другого мальчишку. Правда, мне сразу не очень понравилось одно обстоятельство. Оба старших сына викария вырезали себе вместо хлыстиков по увесистой ореховой палке. Сперва я решил, что это только для вида. Вскоре, однако, они принялись меня хлестать своими палками по бокам. Абсолютно напрасная трата сил! Я конь послушный и всегда четко выполняю команды без всяких хлыстов.

Впрочем, даже удары палками не лишили меня душевного равновесия. Я честно катал старших мальчишек до тех самых пор, пока не почувствовал, что пора отдыхать. Если бы эти двое были объезжены, они бы почувствовали то же самое. Но, повторяю, старшие дети викария не прошли еще настоящей выучки и, как большинство дикарей, соображали туго. Им казалось, будто лошади ничем не отличаются от молотилок и паровозов и могут целую вечность работать без отдыха. Пришлось мне прибегнуть к намекам. Я несколько раз замедлял ход. Но и это не помогло. Двум старшим мальчикам бертуикского викария просто не приходило в голову, что лошадь может устать или вообще руководствоваться какими-нибудь своими чувствами и устремлениями. Когда я замедлял ход, мои несносные седоки лишь принимались больнее бить меня палками.

Пришлось перейти к более решительным действиям. Я встал на дыбы. Седок мой свалился на землю. Я полностью контролировал свои действия, и мальчику совсем не было больно. Но он снова не пожелал ничего понять и взобрался мне на спину. Когда я сбросил его второй раз, он несколько поутих. Но тут на меня взгромоздился другой мальчишка. Я не сделал ни шагу. Тогда он пустил в ход палку. Пришлось его тоже уложить на траву.

Думаешь, после этого они от меня отстали? Как бы не так! Мне пришлось еще несколько раз сбрасывать с себя и того и другого, прежде чем до них, наконец, дошло, что верховые прогулки на сегодня окончены.

Когда за мной пришел Джеймс, мальчики всё ему рассказали. Он посмотрел на их палки и стал очень строгим.

«Такими бревнами позволяют себе охаживать лошадей только цыгане или погонщики табунов, – объяснил Джеймс мальчишкам. – Настоящие джентльмены никогда у себя в руках подобного не допустят».

Мальчики покраснели, и я понял, что им, наконец, стало стыдно. Конечно, они не желали мне никакого зла. Да и я к ним по-прежнему хорошо отношусь. Надеюсь, после того как мы с Джеймсом немножечко их объездили, они станут гораздо добрее и лучше.

– А по-моему, ты чересчур мягко поступил с ними, – подала голос Горчица. – Я на твоем месте лягнула бы этих мальчишек. Тогда они на всю жизнь бы запомнили, что нельзя обижать лошадей.

– Боюсь, ты действительно могла бы лягнуть их, – осуждающе произнес серый пони. – Но в том-то и дело, что я придерживаюсь совсем иных взглядов на жизнь. Никогда бы себе не позволил сердить хозяина или позориться перед Джоном и Джеймсом. Кроме того, существует ведь чувство долга. Хозяин мне доверяет здоровье своих дочерей и детей викария. Однажды я слышал, как он сказал миссис Бломфилд: «Мадам, не волнуйтесь о детях. Старина Меррилегс обращается с ними нежнее, чем мы. Это верный и преданный конь. Вот уж с кем не расстался бы ни за что на свете!»

– Видишь, Горчица, до какой степени доверяет мне сквайр Гордон! – обвел Меррилегс гордым взглядом конюшню. – Можно ли после этого вести себя безответственно! Да я бы просто уважать себя перестал, если всерьез разозлился бы на каких-то невоспитанных мальчиков. – Впрочем, я тебя понимаю, бедняжка Горчица, – уже куда мягче заговорил Меррилегс. – Ты долго жила у плохих хозяев, от которых приходилось себя защищать. Как справедливы слова о том, что хорошие лошади вырастают только у добрых людей! Думаю, мое примерное поведение тоже во многом объясняется тем, что вот уже пять лет подряд я, кроме добра, ничего от людей не вижу.

Пони умолк, прислушался и несколько раз громко фыркнул.

– Слышу шаги Джеймса, – объяснил он. – Значит, скоро поужинаем. А пока хочу завершить свою мысль. Вас, быть может, заинтересует, друзья мои, какая меня ждала судьба, если я все же решил бы лягнуть этих мальчиков? На сей счет я не питаю иллюзий. Скорее всего, меня бы немедленно продали, да еще с неважной характеристикой. После этого меня приобрел бы мясник, у которого пришлось бы до конца дней надрываться в груженой тележке. Или купили бы для катаний на пляже, где я вскоре погиб бы от непосильной работы. Или заставили бы таскать повозку, в которую усаживаются сразу несколько взрослых тяжелых мужчин. Нет уж! – воскликнул вдруг с ужасом Меррилегс. – Надеюсь, такая участь меня никогда не постигнет! Только бы никогда не расстаться с нашим чудесным хозяином!

## Глава X. Сэр Оливер

Мы с Горчицей были лошадьми универсальной породы. Такие лошади при правильном воспитании одинаково хороши и в упряжке, и для верховой езды. Хозяин очень ценил нас за это. Мы от него часто слышали, что он считает попросту скучными лошадей и людей, которым можно поручить только какое-нибудь одно дело. Вот он и использовал нас по-разному.

Мы с Горчицей не возражали. Больше всего нам нравилось ходить с хозяевами на верховые прогулки. В них участвовала вся семья сквайра. Хозяин садился на Горчицу, хозяйка – на меня, а юные леди – на Сэра Оливера и на Меррилегса. Мы всегда выезжали в превосходном расположении духа. А я неизменно чувствовал себя ужасно везучим.

Везти на себе хозяйку было истинным наслаждением. Во-первых, она была очень легкой. Кроме того, она всегда разговаривала со мной вежливым, нежным голосом и очень хорошо управляла.

О, если бы только все люди, у которых есть лошади, поняли, как мы себя чувствуем под седоком с легкой рукой! Дело в том, что рты у нас очень нежные, и совершенно необязательно с силой натягивать повод. Обращайтесь с поводом аккуратней. Тогда рты наши не загрубеют, и мы будем чутче реагировать на все ваши команды. Последуйте моему совету, и у вашей лошади всегда будет прекрасное настроение.

Со мной обращались правильно, и рот мой не был испорчен. А вот у Горчицы рот почти утратил чувствительность. И хотя она отличалась таким же прекрасным шагом, как мой, управлять ею было несравненно труднее. Потому, наверное, хозяйка и выбирала всегда меня.

Горчица, конечно, немного завидовала и принималась сетовать на тяжелое прошлое.

– Все мои горести от неправильного обращения в юные годы, – в сердцах проговорила она во время одной из прогулок верхом. – Если бы мне не испортили рот мартингалом, я бы тоже возила хозяйку. А теперь моим унижениям и страданиям нет конца.

– Полно, моя дорогая, – стал успокаивать ее добрый Сэр Оливер. – С тех пор как ты перешла в собственность к сквайру Гордону, тебе не на что жаловаться. Пускай хозяйка ездит на Черном Красавчике. Разве возить хозяина меньшая честь? Погляди, какой наш сквайр Гордон большой и тяжелый. А ты идешь под ним так легко, будто бы он вообще ничего не весит. Вот и гордись. Тем более что с тобой так хорошо обращаются.

Сэр Оливер отличался не только незаурядным умом, но и величественной наружностью. Тем более странно выглядел его неказистый хвост. Вернее, не хвост, а какой-то обрубок, увенчанный кисточкой. Я понимал, что от природы ни у одной лошади такого не может быть.

Когда мы в очередной раз прогуливались по яблоневому саду, я подошел к Сэру Оливеру и осведомился, не в результате ли несчастного случая хвост его потерял привлекательность?

– Несчастный случай! – содрогнулся от гнева добрый Сэр Оливер. – Как бы не так! Уж я бы скорее это назвал жестоким случаем. Драма развернулась на заре моей молодости. Мои собственные хозяева отвели меня в специальное место, где работали настоящие изверги. До сих пор не могу вспоминать об этом спокойно. Я стоял крепко связанный, а они подошли и обрубили мой замечательный хвост. Как видишь, они хорошо поработали, – вздохнул бедный конь. – Хвоста у меня почти совсем не оста-лось.

– Кошмар! – вырвалось у меня.

– Куда уж кошмарнее, – подтвердил мрачно Сэр Оливер. – Боль пронзила меня насквозь. Сердце сжалось от унижения. Я потерял главную красоту любого коня. Но и это было еще не все. Лишь позже мне открылась ужасная истина. Потеряв хвост, я стал настоящей мишенью для мух! Лошадям вроде вас, с хвостами, – выразительно глянул на меня и Горчицу Сэр Оливер, – трудно понять мои ощущения. Но поверьте мне на слово: когда вас кусают мухи, а вам даже нечем их отогнать, от вашей жизнерадостности мало что остается. Хорошо еще, ваше поколение избавлено от подобных трагедий. Люди наконец перестали такое творить с лошадьми.

– Зачем же они это раньше творили? – полюбопытствовала Горчица.

– Из-за дурацкой моды! – топнул в сердцах ногой старый конь. – В годы, когда я был молод, не существовало ни одной породистой лошади с природным хвостом. Почти все мои сверстники испытали такое же издевательство, как и я. Люди – странные существа. Вечно им надо поправить природу и вмешаться где их не просят! Они, видно, вообразили, что Господь Бог хуже их знает, как нужно выглядеть лошади. И другие животные ведь тоже от них страдают! – распалялся все больше Сэр Оливер. – Взять хотя бы собак. Люди им тоже режут хвосты, а некоторым даже уши!

Когда-то давно меня связывали крепкие узы дружбы с собакой по имени Скай. Скай относилась к породе терьеров коричневой масти. Существа отзывчивее, умнее и благороднее я никогда не встречал. Эта собака так ко мне привязалась, что спала только у меня в деннике. А когда для нее настала пора испытать радости материнства, она под моей кормушкой устроила ложе и там разрешилась от бремени пятью очаровательными щенятами. Люди проявили к потомству Скай большое внимание. В этих щенятах было много породы, и хозяева намеревались выручить за них круглую сумму. Скай тоже радовалась детишкам. Они и впрямь выглядели прелестно. Я сам от них глаз не мог отвести. Однажды слуга унес всех щенят до единого. Я сначала решил, что люди боятся, как бы я случайно не наступил на них. Но вскоре я понял, как ошибался. К вечеру Скай перетаскала по одному в зубах всех щенят обратно. Вы только представьте себе, что с ними сделали люди! Несчастные маленькие щенки были в крови и плакали. У каждого из них не хватало теперь хвоста и части ушей. Как Скай их вылизывала и жалела! Какая тоска затаилась в ее глазах! Конечно, щенята вскоре забыли про боль. Но очаровательные хвосты у них больше не выросли. А уши лишились как раз той части, которая надежно бы защищала нежные органы слуха от ветра и пыли. Но разве тем, кому мода важнее всего, есть хоть какое-то дело до пользы и здоровья животных! Удивляюсь еще, почему люди не надумали подрезать уши собственным детям?

Сэр Оливер просто не находил себе места от нахлынувших чувств. Видимо, несмотря на годы и строгое воспитание, он сохранил отзывчивую и пылкую душу. Слова его стали для меня совершеннейшим откровением. Именно с той поры я и понял, что не всегда следует доверять людям. Горчица тоже внимательно слушала Сэра Оливера.

– А меня мартингалом мучили тоже для моды, – в ярости процедила она. – Какие же люди все-таки варвары и болваны!

– Болваны? – переспросил Меррилегс, который все это время увлеченно чесал бок о ствол яблони. – Не очень-то вежливо называть так людей, Горчица.

Мы поняли, что Меррилегс не слышал нашего разговора.

– Для таких людей, как они, невежливые слова специально и созданы, – пересказав серому пони все, что мы узнали от Сэра Оливера, возразила Горчица. – Может быть, ты еще скажешь, что Сэр Оливер нам наврал?

– Слова его – чистая правда, – грустно ответил пони. – Мне самому приходилось не раз наблюдать подобные сцены. Но нужно ли нам до такой степени предаваться тоске? Мы теперь с вами живем у хозяев совершенно иной точки зрения. Они ведут себя просто прекрасно. Есть и другие хозяева, которые хорошо обращаются с лошадьми, кошками и собаками. Мне кажется, если мы станем говорить плохо о людях, это будет несправедливо по отношению к лучшим из них.

Простые и мудрые слова Меррилегса разом утихомирили наши страсти. Особенно сильное впечатление они произвели на старого Сэра Оливера. Некоторое время он стоял, задумчиво опуская и поднимая переднюю ногу.

– Кажется, я немного погорячился, – наконец произнес он. – Я вспомнил о глупых людях и совсем упустил из виду своего любимого сквайра Гордона. Конечно, он и некоторые другие хозяева никогда бы не стали рубить хвосты лошадям.

На этом разговор о человеческой ограниченности был готов завершиться. Но тут я спросил, зачем нужны шоры, и моих старших друзей вновь охватило негодование.

– Ни за чем! – резко ответил Сэр Оливер. – Этот предмет ничего полезного не приносит!

– Вообще-то люди придумали шоры, чтобы уберечь лошадей от испуга, – спокойно принялся объяснять Джастис, который тоже в тот день гулял с нами в саду. – Люди считают, что мы очень пугливы и при любом необычном явлении начинаем шарахаться и пугаться. Вот они и стараются, чтобы лошадь в пути видела всего поменьше.

– Почему же тогда они надевают шоры только на лошадей в упряжке, а верховые могут видеть всё, что им хочется? – задал я новый вопрос.

Джастис умолк и задумался.

– Не нахожу объяснения, – произнес он некоторое время спустя. – Скорее всего, шоры – тоже обыкновенная мода. Какой-то один человек их выдумал, остальным внушил, что так принято, а мы, лошади, теперь мучаемся. Во-первых, нас в действительности не так-то легко испугать. Ведь когда мы ездим с людьми верхом, нам тоже встречается много всего неожиданного, и ведем мы при этом себя так, как надо. Почему же в упряжке нам надо вид по бокам закрывать! От этого только сильнее пугаешься. Когда я вижу вдали экипаж, мне совершенно не страшно. А вот если обзор закрывают шоры и экипаж появляется перед моими глазами только в последний момент, тут я действительно могу от неожиданности шарахнуться в сторону. Конечно, бывают иногда слишком нервные лошади, которым страшно вообще все на свете. Возможно, таким шоры и впрямь полезны. Но нормальной кобыле или коню с уравновешенной психикой это устройство вообще ни к чему. Во всяком случае, мне оно только мешает.

– Не только мешает! – подхватил страстно Сэр Оливер. – Во время ночных поездок шоры просто опасны для жизни. Приведу небольшой пример. Как-то две лошади везли в темноте катафалк, на котором должны были утром доставить на кладбище одного покойника. Когда дорога пошла вдоль пруда, кучер заснул. Колеса попали в воду. Катафалк опрокинулся. Лошади утонули. А кучер не пострадал случайно. Конечно, после такого несчастья люди поставили между дорогой и прудом белую загородку, и она была хорошо видна даже ночью. Но почему-то никто из них не подумал, что, если бы на тех лошадях не было шор, они даже со спящим кучером никогда не попали бы в воду. Мы ведь гораздо лучше людей различаем всё в темноте. Незадолго до твоего появления тут, Черный Красавчик, – продолжал развивать свою мысль Сэр Оливер, – мы были свидетелями драматического происшествия. Экипаж, в котором старый конь Колин вез сквайра Гордона, внезапно перевернулся. Джон потом говорил, что это всё из-за левого фонаря. Если бы фонарь не погас, он непременно заметил бы яму, которую не успели зарыть дорожные мастера. Я мог бы ему возразить, друзья. Не фонарь виноват, а шоры на глазах Колина. Это был очень опытный конь. Погасите хоть все каретные фонари, он все равно разглядел бы яму, если бы люди по глупости ему не закрыли глаз. Чего же они этим добились? Колин получил смертельную рану. Экипаж разлетелся в щепки. Хорошо, что хоть хозяин и Джон уцелели.

– И ты еще защищаешь людей, Меррилегс! – презрительно вздернула верхнюю губу Горчица. – Выходит, даже самые умные и добродушные среди них и то постоянно делают глупости. Иначе почему бы нашему сквайру или конюху Джону не освободить своих лошадей от шор?

– Должен признаться, они об этом уже подумали, – ничуть не смутился пони. – Однажды я подслушал их разговор. Хозяин говорил Джону, что шоры, может быть, и вредны, но, если лошадь с ними объездили, наверное, будет опасно ее запрягать по-другому. И тогда Джон сказал, что в некоторых других странах лошадей объезжают вообще без шор, и он ничего не имел бы против, если бы у нас, в Англии, стали поступать так же. Когда я это услышал, – продолжал Меррилегс, – я понял, что еще не все кончено. Думаю, уже на нашем с вами веку шоры будут отменены. А теперь, – в нетерпении начал он двигать ногами, – предлагаю всем пробежаться на тот конец сада. Я слышал, как от ветра там только что попадали на землю яблоки. По-моему, нам лучше их съесть, прежде чем они достанутся червякам.

Предложение Меррилегса всем нам пришлось по вкусу. Забыв о серьезных беседах, мы побежали на другой конец сада. Слух не подвел нашего умного пони. В траве нас действительно ждали великолепные яблоки.

## Глава XI. Хозяин и хозяйка

Мистера Гордона и миссис Гордон знали в наших краях абсолютно все. Они были добры и отзывчивы. Помогали они не только людям, но и животным, если те нуждались в участии или поддержке. Чем дольше я жил в Бертуик-парке, тем сильнее гордился своими хозяевами. Лучшего места для порядочного коня не существовало, наверное, на всем свете. Все слуги в поместье старались вести себя так же, как сквайр и его жена. Если последние узнавали, что кто-нибудь из деревенских детей обижал или мучил животных, наказание следовало неотвратимо.

В особенности заботились в Бертуике и окрестностях о лошадях. Сквайр Гордон вместе с первым моим хозяином, фермером Греем, вот уже двадцать лет убеждали жителей этих мест не пользоваться мартингалом. К тому времени как я появился на свет, им удалось достигнуть такого успеха, что мартингал встречался в наших краях очень редко. Если хозяин или хозяйка всё же встречали какую-нибудь бедную лошадь, которая, неестественно выгнув шею, тащила тяжело нагруженную повозку, они всегда останавливали возницу и старались уговорить его отказаться от варварского приспособления.

Особенно удавались подобные уговоры хозяйке. Ни один мужчина не мог устоять перед ней. Жаль, на нее не все леди похожи. Потому что, будь они все такими, наш мир давно уже состоял бы из одних справедливых и добрых людей.

Хозяин тоже всегда старался воздействовать на хозяина лошади. Помню, однажды утром мы возвращались с прогулки. Навстречу нам ехал маленький пони, который легко вез фаэтон с крупным, тяжелым мужчиной. Поравнявшись, прежде чем мы, с воротами, пони хотел завернуть в поместье. В это время толстый мужчина так грубо дернул за повод, что у бедного маленького коня от неожиданности и боли едва ноги не подкосились.

Немного оправившись от потрясения, пони попробовал снова пройти в ворота. Мужчина в ответ огрел его изо всей силы кнутом. Пони рванулся вперед. Тогда хозяин с такой силой дернул за повод, что удивляюсь, как у коня уцелела челюсть. Дальнейшее было ужасно. Не выпуская из рук повода, толстый негодяй наносил удар за ударом ни в чем не повинному пони. Мой хозяин все это видел. По его просьбе я быстро домчал его до ворот.

– Сойер! – строгим голосом обратился сквайр Гордон к жестокому человеку. – Мне кажется, вы забыли, что имеете дело с живым существом.

– Не только с живым, но и с ужасным характером, – мрачно ответил хозяин пони. – Он своевольничает. А я этого не потерплю, сэр.

Когда мы подъехали ближе, я узнал этого человека. Он работал строителем и часто наведывался по каким-то делам в Бертуик-парк.

– Неужели вы надеетесь таким образом исправить характер коня? – еще строже спросил хозяин.

– Когда лошади велят ехать прямо, она должна слушаться, а не сворачивать, – сердито отвечал толстяк.

– Но вы же часто приезжали на этом пони ко мне. Вот он и решил завернуть в ворота. У него просто хорошая память. Но, в общем, и это не имеет никакого отношения к делу. Вынужден вам сказать, мистер Сойер, что еще никогда не видал хозяина, который так безобразно обращался бы с пони. И неизвестно, кому вы наносите своей яростью больше вреда, себе или вашей лошади. Помните, на небесах нас будут, в частности, судить и за то, как мы относились к животным.

# Примечания

1

Кабриолет – легкая двухколесная повозка.

2

Рединго́т – длинный сюртук для верховой езды.

3

Сквайр – почетный титул в Англии.

4

Фаэто́н – конная коляска с откидным верхом.

5

Пи́нта – единица измерения жидкостей, примерно 0,56 литра.