О существовании автора и его работы узнал ещё году в двадцатом из книги Митио Каку «Гиперпространство». Прочитать сподобился только сейчас — оригинал текста доступен на сайте «Проект Гутенберг».

Эдвин Эбботт Эбботт (1838 — 1926) был священником, преподавателем, писал романы исторические. «Флатландия», вышедшая в 1884 году, стала образцом прозы фантастической. Повествование ведётся от лица Квадрата, юриста в стране Флатландии в двухмерном мире. Жители этой страны — плоские геометрические фигуры, в лучшем случае (женщины — вообще отрезки прямых, причем считается, что не отличаются особым интеллектом). Представители «силовых структур» и низших слоев рабочего класса — узкие треугольники с острым углом. Треугольники равнобедренные и равносторонние — это уже средний класс. Вообще кастовая, по сути, система. Чем больше у индивида граней, одинаковой длины, разумеется, тем выше ранг. Квадраты и пятиугольники — типа, служащие и дворянство. Среди этой прослойки наблюдается тенденция, что их дети (мужского пола, естественно) имеют на одну грань больше. То есть отдаленный потомок квадрата имеет шанс достичь вершины — если родится кругом, то будет принадлежать к высшему классу служителей культа. Хотя случаются и уродцы, высшие относятся к таким случаям, что называется, философски, низшие — со злорадством. Такие оказии в общем способствуют поддержанию существующего порядка вещей.

Всё-таки во Флатландии происходят порой разные неприятные эксцессы. Власти гасят общественные волнения методом кнута и пряника. Некоторых смутьянов из низов поднимают по социальной лестнице, придавая более правильные формы их фигурам. Других — элиминируют. Разжигают междоусобицы среди конкурирующих группировок и т.п.

Поскольку все обитатели Флатландии — плоские фигуры, видят они друг другу как отрезки прямых. Для различения истиной формы оказавшихся в пределах видимости соотечественников существует несколько способов. Наиболее благородный из них как раз визуальный. Поскольку вся местность окутана туманом, разные грани многоугольной фигуры воспринимаются с разной яркостью — ведь удалённость-то от наблюдателя выходит неодинаковой. Впрочем, искусство это тонкое, непростое, доступное только благородным классам... Возникшее в одно время поветрие раскрашивать грани в разные цвета вызвало массу проблем и впоследствии было объявлено вне закона.

С особой суровостью также преследуются вольнодумные высказывания о существовании некоего другого Мира. И тем не менее картины миров с другим числом измерений неожиданно открываются нашему повествователю Квадрату. Сначала он видит мир вообще линейный, ещё более убогий, чем его собственный, а затем он встречается с существом из мира трехмерного — Сферой. И тут у Квадрата по-настоящему открываются глаза и пробуждается воображение. В фантазиях своих он дерзнул предположить существование мира четырехмерного. Но Сфера с негодованием объявляет сии бредни лютой ересью... В общем, пример тому, если нет предела совершенству, то и предрассудкам нет предела, нет от них гарантии и на более высоких уровнях...

Такая вот история с геометрией и стереометрией.

Михаил Попов работает в разных жанрах, он и прозаик, и поэт. Кстати, первыми прочитанными его произведениями были у меня как раз стихи, опубликованные в одном из номеров «Литературной учебы» в начале 80-х. И хотя тогда мне понравились, я не сделал для себя никаких зарубок на память. Открыл Попова для себя второй раз в начале 90-х, уже как автора прозы. Причем, тогда он считался подражателем Набокова. Позднее, узнал, что Михаил Попов пишет и фантастику, и детективы. И прозу историческую. Более всего впечатлили его романы «Тьма египетская» — про времена древние – и на «Кресах всходних» — о Великой Отечественной войне.

Роман же «История Ходжи Насреддина» даже вышел в серии «Всемирная история в романах». Не так давно он появился на ЛитРес. То есть я взялся читать книгу без особых проволочек – после «Копенгагенской интерпретации» Андрея Столярова только лишь взял паузу на «Робинзонов космоса» Карсака в незнакомом мне прежде переводе Льва Самуйлова, релакса ради (и это якобы, наконец-то, полный перевод космической робинзонады, хотя огромных отличий от читанной уже не раз версии Феликса Мендельсона не заметил).

Насреддин – для меня очень важная фигура. Леонид Соловьев здорово изобразил его в «Возмутителе спокойствия» и «Очарованном страннике». Ну, и экранизации этих книг тоже внесли свою лепту, конечно, в это моё очарование героем. То, что Михаил Попов своей историей Соловьева превзойдёт, я в общем не ожидал, но был уверен, что не подкачает. Так и вышло.

На мой взгляд, это всё же больше приключенческий роман, нежели исторический. Определённый колорит времени всё-таки присутствует, но очень уж ярким и плотным я бы его не назвал. Действие начинается в эпоху знаменитого Гаруна аль Рашида, в VIII веке, и сам великий правитель является одним из персонажей. Автор набросал его облик несколько иронически. То есть велик-то он на самом деле велик, но сильно обольщаться на счет его величия все же не следует. Зато главный герой действительно великолепен, обладает массой достоинств, владеет языками и различными искусствами, среди которых не только высокая степень в рукопашных единоборствах, но и такое утонченное мастерство как шахматное.

Главная задача Насреддина на протяжении повествования – отыскать внучку друга и наставника Бадруддина ибн Кулара, зовут её Гульджан, сначала угодившую в гарем багдадского халифа, затем оттуда изгнанную (собственно, по вине самого Насреддина, в этот гарем тайно проникшего, и не куда-нибудь, а именно в покои только что принятой в штат юницы!), затем… В общем квест оказывается непростым, извилистым. Какая-то тайная сила покровительствует Гульджан, не всегда, впрочем, надежно защищая девушку от неожиданных напастей. Насреддин же, пытаясь разгадать зигзаг, уносящий красавицу неведомо куда, сам попадает в переделки – в рабство, в зиндан. Выкручивается своими силами, впрочем, в конце пути сталкиваясь с явлениями странными, не очень понятными ему самому…

В завершающей же части романа действие неожиданно переносится в начало XX века, в бурную эпоху революций и крушения империй. Ходжа Насреддин по-прежнему главное действующее лицо, только это уже далекий потомок или, быть может, преемник того Ходжи, что занят был поисками Гульджан. И это уже очень немолодой Ходжа Насреддин, уже не мастер единоборств, однако не меньший поборник справедливости, чем его предшественник из VIII века. И вызов перед ним оказывается куда более суровый, чем то, чему противостоял герой эпохи Гарун аль Рашида…

Да, роман выглядит несколько эклектичным. Язык повествования уже не блещет той легкостью, изяществом, что отличали раннюю прозу Михаила Попова (считавшего себя учеником Владимира Набокова). Всё же я читал это произведение с интересом и поставил ему весьма высокую оценку.

Мне кажется, Геннадий Гор более всего известен фантастическими произведениями. Причем, фантастика его оказалась мало похожа на выходившие в то же самое время фантастические книги других писателей. Однако обращению Геннадия Гора к этому жанру предшествовала работа в прозе вполне себе реалистической. В пятидесятые годы им было написано несколько повестей о жизни людей науки. Могу ошибаться, но романом «Университетская набережная» писатель завершил этот творческий период, подвел, в каком-то смысле, его итог.

Он попытался дать более широкую картину советской науки, нежели в предыдущих своих сочинениях. В тех книгах речь шла об одной отрасли исследований, соответственно, о более узком круге проблем. В этом же романе героями выступают друзья – друзья ещё по университетской учебе – но представляют они разные области науки. Иван Чухляев – физик, занимающийся тайнами материи (то есть, по сути, атомщик); Игорь Пустынников – химик; Алексей Шубин, начинавший как биолог, но затем ставший агрономом. Судьбы их прослеживаются со студенческой скамьи до зрелых лет, отмеченных успешными работами, открытиями и соответственно, серьёзными учёными степенями и званиями. Представлены и люди других поколений – Адриан Адрианович Соколовский, учитель Шубина; Владимир Усов, ученик, позднее коллега Чухляева. Все они настоящие рыцари науки, преданные ей беззаветно. Их антиподы, деятели корыстные, использующие науку лишь как своего рода кормушку, показаны тоже. Может, не столь выпукло и подробно. За исключением, быть может, одного – журналиста, вроде как от науки, Власа Белкина, беспринципного проходимца, когда-то вечного студента, начавшего учиться даже пораньше наших трех друзей, но никакой блестящей карьеры в сфере именно научной не сделавшего. Белкин – всего лишь бойкий борзописец, личность крайне непривлекательная во всех отношениях.

Меня роман, скорее, разочаровал. Он всё-таки оказался некой фантастикой – но не такой, какую Геннадий Гор начал писать в 60-е, и тем более не той «традиционной», что в то же самое время выходила из-под пера его коллег. Да, история советской науки в «Университетской набережной» отражена, но очень схематично и, что самое печальное, в соответствии с «линией партии» (которая, как известно, может колебаться сколь угодно непредсказуемо и прихотливо). То есть это какая-то сказочная история, где благонамеренным вымыслом подменены не только подлинные имена, но и, скорее всего, подлинные события. Спустя столько десятилетий она представляет собой сугубо узкий интерес, не исторический, а в лучшем случае литературоведческий.

Повествование в целом перегружено общими местами, годными, быть может, для детской литературы, банальными сентенциями. О чересчур карикатурном образе главного ретрограда я уже сказал выше. Талант, тот талант, которым, несомненно, обладал Геннадий Гор, проявился только в кратком фрагменте, связанном с блокадой Ленинграда…

А главные свои работы писатель создал всё-таки потом, в 60-е, когда нашел свою уникальную область в фантастике. И возможно, как раз лучшие из лучших его сочинений вошли в сборник из серии «Повести ленинградских писателей».

По-настоящему открыл для себя Владимира Орлова поздно – в 2007 году.

«Камергерский переулок» я увидел в августе 2008 года, когда мой план «орловских чтений» частично был уже выполнен (после «Альтиста Данилова» я решил прочитать всё написанное Владимиром Орловым). В тесноте большого книжного магазина, который как раз переходил под крыло «АСТ» (а через несколько лет был ликвидирован, замещён секонд-хэндом), наткнулся на явную новинку мастера – для меня Орлов безусловно был уже мастером. Мимо стеллажа (и мимо меня, конечно) пробиралась куда-то директриса магазина, и я не преминул её спросить: как книжка? Директриса хмыкнула пренебрежительно, мол, так себе. И всё-таки книгу я уже не поставил обратно на магазинную полку.

Зато на мой полке она ждала своего часа почти двадцать лет. Ну, так вышло… После «Аптекаря» у меня был большой перерыв в чтении Орлова.

Сейчас я и согласен с мнением директрисы, и не согласен. Действие романа происходит в Камергерском переулке и вокруг него (кто хорошо знает Москву, должен это место представлять; я не вхожу в число таких людей). Опять это «микро-Вселенная» Орлова. Опять здесь действуют всякие нечеловеческие сущности неотличимые (или почти неотличимые) от людей. Главных героев несколько – бывший инженер, а ныне пружинных дел мастер Сергей Максимович Прокопьев; бывший пиит, а ныне сантехник Андрей Антонович Соломатин; буфетчица Дарья Тарасовна Коломиец. Присутствует среди героев и сам автор – профессор института (в прошлом доцент, а также подопечный главного редактора журнала «Юность» Бориса Полевого). Повествование он ведёт со своей фирменной усмешкой. Поскольку время описываемых событий – начало этого века, материала для сатиры более, чем достаточно.

Чертовщина, вмешивающаяся в дела людей, порой принимает совсем уж заумное обличье – увы, начиная с «Аптекаря» в мистических романах писателя есть такой перебор (исключение – «Бубновый валет», написанный в традиции реалистического реализма). Да, и это несомненно «микро-Вселенная» Орлова. Домовой Шеврикука, протагонист одноимённого романа, напрямую упоминается ближе к финалу.

Концовка романа, предпоследний абзац, всё же гениальная или почти гениальная. Это и не хэппи-энд, но и не что-то роковое или трагическое:

«А так в Москве все происходило, как и должно было происходить в нашем прекрасном и безалаберном городе. Вылуплялись в гнездах птенцы, в их числе и совята, похожие на плюшевые комки, волчица в Зоопарке выкармливала котят пумы и барсучонка, зеленели и цвели деревья и кусты, стреляли, мошенник Мавроди превращался в писателя, ломали дома в Южном Бутове, не допускалось на прилавки мясо варшавских буйволов, маэстро Мельников вернулся из Кембриджа в почетных облачениях и разоблачал толкователей Нострадамуса. Дума опять страдала за народ из-за пива и табака, съезжались, слетались в Москву искатели приключений и рублевских вершин, и даже Пловец, по словам Васька Фонарева, не терял надежды, а пытался приплыть куда-то в десятиметровой высоте над тротуаром и мостовой Камергерского переулка.»

Жизнь продолжается, хотя мастера уже и нет среди нас, – я так это прочитал.

Я так долго читал разное ретрО, пусть и на трех языках, что в конце концов устыдился: пора браться и за что-нибудь сегодняшнее! И так случилось, по ряду, как говорится, причин, я выбрал в качестве чтения современного «Копенгагенскую интерпретацию» – новейший роман одного из столпов нашей научной фантастики Андрея Столярова. (Кстати, произведение это вошло в длинный список претендентов на премию Большая книга этого года.)

Помнится, едва Андрей Михайлович то ли объявил о начале работы над этим сочинением, то ли наоборот о завершении оной, я ловко попал впросак. Решил, что роман напрямую связан с Данией и её столицей. И, конечно же, объявил об этом в комментарии к той оповещающей записи в блоге Андрея Столярова. Чем вызвал лютую ярость другого комментатора – их там всё-таки порядочно было. Ну, это я умею – то есть ярость вызывать. По причине, как минимум одной из, – недостаточного вокабуляра. Не знал историю этого выражения – «копенгагенская интерпретация» – и смысл его. К чему это сообщаю? Да оттого, что и в восприятии уже романа с таким названием мой неполный словарный запас свою роль сыграл. Надеюсь, сумею это дальше хотя бы мельком передать.

Роман «Копенгагенская интерпретация» несомненно относится к жанру фантастики. Причем такой, где примерно на равных действуют две главные его составляющие – так называемая твердая НФ и фантастика гуманитарная. А ещё я бы назвал здесь и такой поджанр как «апокалипсис». Или «глобальная, планетарная катастрофа». В классификаторе ФантЛаба таких субжанров нет, есть «постапокалипсис», тем не менее. Посудите сами: миру угрожают так называемые Проталины – особые зоны на поверхности планеты, где материя по непонятным причинам превращается в нечто непостижимое. И вот это нечто непостижимое может не только разрастаться по площади, но и поглощать всё, что в его пределах оказывается. Множество городов по всей планете оказываются охвачены сначала дугами Проталин, затем – полукольцами и, наконец, кольцами. И самые несчастливые из этих населенных пунктов вообще погибают в Проталинах, ставшими уже не кольцами, а сплошными огромными пятнами на поверхности Земли, – безвозвратно уходят в глубины этих инфернальных новообразований.

Только что описанное мной – лишь половина зачина романа. Гибель надвигается на человечество всё же не с какой-то сумасшедшей скоростью, у людей ещё есть время, чтобы присмотреться к Проталинам, к их развитию. Выявляется некая закономерность – или, по меньшей мере, видимость закономерности. Рост Проталин замедляется вокруг тех городов, где есть какое-то заметное творчество, литературное, в первую голову. Где авторы создают что-то достойное внимания публики…

И вот это вторая половина зачина.

Главный герой, известный петербургский писатель Андрей Петрович Маревин, отправляется в уральский город Красовск, чтобы своей литературной работой остановить смыкающиеся вокруг него дуги Проталин. Попытаться хотя бы.

Автор романа Андрей Михайлович Столяров в аннотации к своему произведению предупреждает читателя: роман специфический… не ждите лёгкого чтения… и т.п. Приём весьма своеобразный, на мой взгляд, можно оценить его двояко. Но у меня впечатление от романа в целом двоякое. Специфичность его я увидел (ну, вот так вот увидел!), главным образом, в том, что это не просто роман в жанре «апокалипсис», а также это… как бы сказать? – роман-эссе. В обёртку апокалипсиса – который может предотвратить литературное творчество – Андрей Столяров щедро вложил свои мысли о литературе, о писательстве, о писательском мастерстве, о писательском ремесле и т.п. Лично мне многие из этих фрагментов уже были знакомы по записям в блоге Андрея Михайловича. И там они выглядели интереснее, в том числе и благодаря разрастанию в многоголосые и порой даже шумные обсуждения. В романе же я часто ловил себя на мысли, что я хочу эти страницы поскорее пролистать. В романе они меня уже как-то не интриговали, не задавали пищу воображению…

И вообще не могу не заметить, автор поражает читателя начитанностью и эрудицией. Такой объём цитат, отсылок к идеям светил, как научных, так и литературных, не часто встретишь в художественном произведении. Это вам не скромные вкрапления вроде отрывков из интервью Валентина Пильмана (уроженца города Хармонта , нобелевского лауреата и проч. и проч.), а весьма такие пространные и частые пассажи. Ну, да ведь я уже сказал: роман-эссе! Однако для людей со слабым культурным вокабуляром (вроде меня; вот я к обещанному пунктику и подвёл) такое половодье информации может оказаться и гибельным – не ровен час, утонут…

Вообще, когда автор очень уж увлекается полемичностью, переходит прямо на публицистику (нон-фикшн), это может и бумерангом обернуться. Самого неожиданно щелкнуть по носу. К чему, например, шпильки в сторону признанного стилиста русской литературы (некоторые даже вообще считают его лучшим стилистом в нашей литературе), если?.. Очень несерьёзно это со стороны выглядит. Ну, как если бы известного фантаста принялся учить фантастике, допустим, автор деревенской прозы.

И повторюсь, значительный объём размышлений о литературе, о писательском пути, вызывает вопросы именно на эту тему. Ну, такой, скажем, пунктик. В отличие от протагониста я не чувствую, что от фразы «вкусы у всех разные» дует чем-то гнилым. Потому что вкусы у всех на самом деле разные. Кстати, не понимаю, как это музыкальный вкус даётся с рождения (далее по тексту как раз следует пассаж об этом). Музыкальный слух может быть – или не быть – с рождения. И то, его можно на самом деле развивать. А уж музыкальные предпочтения точно развиваются в процессе взросления. Но и литературные тоже. Смею предположить, что читателями тоже рождаются. Тоже – потому что встречал утверждение, что писателями рождаются, и полностью согласен с ним. Но и читательские способности – это тоже своего рода дар. А именно – это способность преобразовывать текст в образы, в эмоции. И дар этот не одинаков изначально. Да, он поддается развитию. В гораздо большей степени, чем дар писательский, и тем не менее. То есть на предпочтения читательские он неизбежно будет сильно влиять. Но на эти предпочтения вообще психофизика влияет. Кто-то смешлив – и будет любить произведения хохмаческие. Будет запоем читать «Швейка», который другому читателю, серьёзному, может показаться невыносимой пошлятиной. И т.п. и т.д.

И теперь вот, взяв такую вот разность вкусов за отправную точку, хочется спросить: а что же это за такие эпохальные произведения, которые могут остановить всемирный катаклизм? У катаклизма тоже, выходит, должен быть какой-то унифицированный вкус?

То есть мне центральная идея романа показалась всё-таки не очень убедительной. Ну, с моим-то рабоче-крестьянским бэкграундом… И всё-таки я в свое время много фантастики читал, а тема всемирных катастроф, как ни удивительно, даже в советскую фантастику просочилась (например, «Душа мира» Емцева и Парнова), посему не стану я на шаткости центральной идеи внимание заострять.

Зато мне хочется присмотреться к главному герою. Так много текста о литературном мастерстве, то, наверно, и герой должен быть выписан мастерски. Герои же – уже давно повелось, может, с Диккенса – раскрываются через их проблемы. Проблемы в широком смысле. Задачи, которые они сами ставят перед собой; задачи, которые ставит жизнь, иногда бросает настоящие вызовы. Ещё повседневная рутина – куда же без неё? – как с ней справляется герой. В том числе и просто проблемы могут быть, разные…

Ну и какие у Андрея Петровича Маревина проблемы? Писательский блок – несомненно. Ещё – Проталины, которые угрожают городу. Так они вообще-то всему миру угрожают! Получается, на такой угрозе образ героя сильно-то и не высветить… В результате протагонист и оказывается каким-то двухмерным… В ином рассказе о главном герое больше узнаёшь. Сокровенное иногда что-то. А тут роман – и перед нами только писатель, писатель и больше ничего. Н-да, неувязочка… В теории всё проще.

Думаю, для подтверждения, что впечатления остались двоякие, высказанного и достаточно.

После «Улисса» решил взяться за что-нибудь монументальное. И выбрал книгу Галковского. Подборка его статей о Булакове впечатлила. Полагал, что в главном труде он точно не подкачает. Собственно, чего хотелось? Какого-то реванша. Уничтожить неудовлетворенность от чтения романа Джойса. А для этого требовалось что-то русское и, как уже сказал, монументальное.

Но получилось, если честно, не очень. «Бесконечный тупик» – книга, если и монументальная, так лишь по объёму. Да, сложная структура. Начальный текст, основной текст (тоже не очень большой). Примечания – в том числе к примечаниям.

В электронной книге сноски кликабельны, перескочить от комментируемого текста к тексту примечания, прочитать, вернуться назад – не составляет труда. Но я всё-таки в основном читал всё подряд. И мне уже было не важно, какой именно фрагмент комментирует то или иное примечание. Возможно, это и на самом деле не слишком важно. Просто читал подряд.

А текст, получавшийся из всех этих примечаний, подряд выглядел очень пёстрым, можно даже сказать, сумбурным. Впрочем, не слишком сумбурным. Потому что за связностью автор явно не гнался. Кстати, основной текст – о философе Розанове. А примечания – это уже не только о Розанове. О русской истории, о русской литературе, о русской революции. И т.д.

И порой замечания и размышления автора по тому или иному вопросу оказывались весьма интересными, неожиданными, взрывными. А порой – не очень.

Каюсь, что-то я даже проскальзывал взглядом резко по диагонали. Например, многие рассуждения автора (повествователя) о самом себе. Неинтересно. Даже страницы, посвящённые философу Соловьеву, тоже не особо захватили.

Между прочим, с каким-то пиететом автор подходит только к трём личностям: Розанову, Достоевскому, Набокову (писателю). Ну, нет. Ещё – к Леонтьеву (философу), к Победоносцеву… А разных других столпов мысли хлещет в хвост и в гриву.

Не могу сказать, что опыт этого чтения оказался полностью негативным. Ведь определенно интересные фрагменты в тексте были. Но приверженцем Галковского я в результате не стал. Впрочем, наверно, староват я уже для того, чтобы так резко становиться чьим-либо приверженцем…

После «Улисса» больше двух недель не читал на иностранных языках. Так-то хотел всё же сделать передышку покороче, возобновить штудии раньше, но тянул, тянул время. Заранее решил, что в этот раз выберу что-нибудь попроще, развлекательное. Насчет второго не ошибся, а вот касательно первого?... Попроще, конечно, но так ли уж попроще?

Взялся за «Убийство черными буквами» Пола Андерсона. В таком переводе книга существует на русском. А в Америке она находится в общественном достоянии, хотя и написана в 1960 году. Андерсон известен как фантаст, однако этот роман относится к жанру детектива. Входит в цикл про частного сыщика Трюгве Ямамуру.

В этой книге Ямамура хоть и один из главных героев, но всё-таки не самый главный. Ведущая роль отведена Роберту Кинтайру, ассистант-профессору истории в университете Беркли, другу Ямамуры. Их связывают занятия дзюдо (Трюгве тянет Роберта к чёрному поясу) и спарринг в фехтовании (тут посильнее будет Кинтайр).

Очередной учебный год подошёл к концу, впереди полоса относительно свободного времени. Кинтайр — профессор совсем не кабинетного типа; он собирается отправиться в поход с другим своим близким другом, Брюсом Ломбарди. Брюс — его коллега, ассистент на том же факультете. Для Роберта, потерявшего отца и младшую сестру во время морского путешествия, закончившегося крушением, он почти как сын. И вот внезапно Роберту звонят из полиции и сообщают, что обнаружено тело погибшего человека — предположительно Брюса Ломбарди. И он не жертва несчастного случая, его убили, сначала жестоко пытали.

Собственно, таков зачин расследования. Кинтайр, быть может, и остался бы в стороне от него, поскольку подобными делами должны заниматься профессионалы, однако мотивы убийства выглядят очень связанными с профессиональными изысканиями погибшего Брюса. Этнический итальянец, как историк он был погружен в тему итальянского средневековья. Есть и своего рода кандидаты на роль убийцы — или как минимум, выгодоприобретателя свершившегося убийства. С одним из таких «кандидатов» Кинтайр уже знаком лично. О других — наслышан. Плюс происходят ещё некоторые события, подталкивающие профессора от ожидания и созерцания перейти к более активным действиям...

Начальные главы впечатлили меня не слишком. Кстати, язык повествования, пусть и не модернистский или там постмодернистский, оказался не таким уж и простым. Много сленговых выражений, наверно, характерных для времени написания романа. Даже электронный Вебстер, главный толковый словарь в САСШ, порой оказывался бесполезным и беспомощным. Андерсон разговаривает с читателем на языке повседневном, «непричесанном», жестком — и этим несомненно наследует традиции классиков круто сваренного детектива Хэммета и Чандлера.

А после первой же хорошей потасовки с использованием приёмов дзюдо история по-настоящему захватила меня. А дальше были не только отличные удары и броски, но и работа головой, «прокачивание» различных вариантов, как сказали бы герои уже нашего романа Богомолова. И я, между прочим, осознал, что лично у меня сила не в голове, по крайней мере, по части прокачивания. Текст поддавался дешифровке не всегда просто, именно потому что я не сразу схватывал ход мысли погруженных в расследование героев.

Признаюсь, чтобы прояснить темные смыслы, я частенько заглядывал в имеющейся у меня перевод (его получил от ЛитРес в подарок по какой-то акции). Не так уж редко искренне радовался — выяснялось, что я и сам был уже на правильном пути в своих предположениях и догадках. Иногда завидовал переводчику: вот шайтан, соображает! Однако в целом перевод мне показался очень средним. Почти как гугл-перевод. Все интересные словечки оригинала исчезли, вместо них возникла какая-то стертая банальщина. Например, саркастическая реплика про chairborne brigade in Washington превратилась практически в канцелярит — в нашем великом, могучем, правдивом и свободном стала «штабной работой за письменным столом».

Отсюда сделал вывод: когда ругают нынешние переводы, это вовсе не последние могикане самой читающей страны брюзжат, это факты говорят сами за себя.

Роман называется так же как знаменитая композиция Игоря Стравинского. Право на такое название писатель получил от самого композитора, за несколько десятилетий до начала работы над романом — итоговым романом жизни.

Охват географии действия здесь чуть ли не планетарный. Повествование ведут два главных героя — кубинец Энрике и русская балерина Вера. Оба они выходцы из богатых семей. Но Энрике принимал участие в революционном движении у себя на родине и вынужден был уехать в Европу. Семья Веры бежала от революции. Одно это слово вызывает у Веры страх.

А встречаются они впервые в охваченной гражданской войной Испании. Кубинец, боец батальона имени Линкольна, лечится после ранения. Вера приехала навестить в госпитале своего возлюбленного француза Жан-Клода, тоже бойца интербригады.

Действие переносится — сначала ретроспективно — во Францию 30-х годов, в Германию, где уже установился нацистский режим, в Россию, где уже произошла одна революция и назревает другая.

От мировой войны, снова угрожающей Европе, герои бегут в Новый Свет, на Кубу. Вера пытается организовать балетные школы в Гаване. С меньшим успехом — для учениц из аристократических семей. Куда большие надежды вселяет в неё школа, в которой учатся представители низших социальных слоев. Этих ребят, Вера хочет задействовать в новой постановке балета «Весна священная» (давняя премьера в Европе, хотя то представление устраивали люди и опытные и знаменитые, лавров не снискала).

Однако эти артистические попытки происходят на фоне очень неблагоприятных политических событий на острове. Тогда ещё не Острове Свободы, а скорее острове диктатур. В стране начинается гражданская война, впервые звучит имя Кастро.

Как раз из-за опасности политических преследований Энрико покидает Кубу. Вообще после возвращения на родину он вынужден был путешествовать много — в другие страны Латинской Америки, а также в Соединённые Штаты.

Что касается временнОго отрезка действия, то роман охватывает период от гражданской войны в Испании (если не считать ретроспективно показанных эпизодов в России и на Кубе) до сражения на Плайя Хирон. То есть это не произведение в жанре магический реализм, а такая широкая историческая панорама.

В общем это свершилось! Зарыл гештальт — надеюсь, глубоко.

Но самое интересное всё-так не это и даже не история этого зарытия, а предыстория.

Предыстория эта состоит из двух фаз: а). сравнительно недавней, б). достаточно давней.

Недавняя заключается в том, что месяца два, три, четыре назад я начал испытывать сильное желание прочитать переводы глав «Улисса», сделанные ещё группой Кашкина. Они были переизданы в конце века (прошлого) — вошли в состав тома «Избранного» в серии «Мастера современной прозы». И я даже когда-то этот том держал в руках. Покрутил-покрутил и, подумав: «А зачем он мне? «Улисс» у меня есть, и не эпизоды, а полный, в переводе Сергея Хоружего! И «Дублинцы» тоже есть...», положил на прилавок. А уже сравнительно недавно сравнил рассказ «Печальное происшествие» в переводе того же Хоружего с переводом Дарусез «Несчастный случай» (в оригинале «A Painful Case») и вдруг засомневался. Старый перевод показался мне более удачным, по крайней мере в зачине. «А вдруг и хваленый перевод «Улисса» у Хоружего тоже уступает по качеству тем старым переводам?».

Но, увы, переизданий старого текста до сих пор не случилось. Том «Мастеров» стал библиографической редкостью — и не дешевой, это томик Джойса Кэрри в такой же серии можно найти за куда меньшие гроши: поисковик Озона частенько их путает, Джеймса Джойса и Джойса Кэрри, ну да, и тот ведь Джойс, и другой. А в электронную форму никто переводы группы Кашкина до сих пор не оцифровал. Дилемма!

И тут я вспомнил, что у меня есть целых два бумажных издания романа в оригинале.

Тут начинается давняя предыстория.

В далеком уже 2008 году я вступил в ряды участников сообщества «Обсуждаем книги!» на сайте мэйл.ру. Названия говорит само за себя. Счет людей в том сообществе шёл на тысячи, постов — тоже уже достигал четырехзначных чисел. Баталии велись жаркие и не без тяжелых увечий. Но главное всё-таки не это. Главное, что там я познакомился с некоторыми интересными людьми. Среди них был и Геннадий Владимирович Быков, книголюб из Москвы.

В конце 2008 года мы переписывались с ним очень интенсивно, ежедневно, даже не по разу на дню. Помню, как-то раз он исчез на несколько дней, и я волновался, что случилось. Если не ошибаюсь, Геннадий Владимирович тогда действительно был госпитализирован из-за гипертонии...

Я активно его грузил своими новостями, хвастал новейшими приобретениями — уже тогда начал покупать бумажные книжки через интернет, а электронных ещё не знал. И вот как-то так вышло, слово за слово, я посетовал Геннадию Владимировичу, хочу, мол, «Улисса» на аглицком, но нигде пока не вижу. И что же из этого вышло? Геннадий Владимирович, не без помощи интернета тоже, разузнал, что такая книжка есть в Московском Доме Книги на Кузнецком мосту. Это было переиздание текста 1922 года (то есть первого полного — книжного — издания романа) с комментариями. Очень скоро благодаря нашей с Геннадием Владимировичем переписке эта книга приехала ко мне — Почтой России. Я бегло её полистал, вычитал в предисловии, что в первом издании было полно ошибок, опечаток (в всех последующих, впрочем, не меньше), и заказал ещё одну книжку — «Улисса», выпущенного издательством «Пингвин» в серии «Modern Classics». Без комментариев, но, как потом выяснилось, тоже с небольшим предисловием — так называемый стандартный текст 1960 года.

В общем, сейчас я решил вместо каких-то там переводов читать прямо оригинал. Зря что ли напрягал Геннадия Владимировича?

Первым делом я прочитал в обеих книгах предисловия. Акцент в них был сделан на разном. В издании Oxford World's Classics (текст 1922 года с комментариями) фокус внимания был обращен на литературу, филологию в широком смысле. В книге издательства «Пингвин» автор введения больше упирал на политику, пацифизм Джойса, его сложное отношение к ирландскому национализму и т.п.

Чтение предисловий оказалось делом куда более лёгким, чем чтение собственно романа. Тут важно отметить, что ровно половину жизни назад я с большим энтузиазмом прочитал перевод Сергея Хоружего (тот самый, что уже упомянул выше). Порой приходилось трудновато, да, но я тогда вообще любил всё такое-этакое, сложное, накрученное, да и комментарии Хоружего здорово помогали. Безусловно, не было бы тогдашнего экзальтированного чтения, я бы пятнадцать лет спустя никакие оригиналы «Улисса» не искал. Так что — что было, то было.

Но сейчас я не испытывал особо восторга, даже на первой главе, на мой взгляд, наиболее близкой к традиционному повествованию. Ну, вот не было — и всё. Читая «Аду» Набокова (на английском), и происходило это очень давно, хоть уже и в этом веке, я говорил себе: ничего прекраснее на английском мне видеть не приходилось! А сейчас нет, совершенно другой случай.

На какой-то главе я переключился в чтении непосредственно джойсовского текста на электронную книжку, с сайта «Project Gutenberg», в читалке словари встроенные (комментарии всё же читал в конце бумажной книги). Потом начал заглядывать в русский текст Хоружего — использовать в качестве комментария. Когда-то читал куда менее темные книги с комментариями — как правило советского издания, а тут просто все музы это делать велели. У Джойса всё-таки огроменный словарный запас (туды его в качель!), и вообще всё донельзя запутано.

Да, иные главы — это был полный gibberish или lingo (тарабарщина и жаргон). Мало я там находил прекрасного; увы мне, увы, и поучительного тоже не много. В общем упражнение на упертость. Или получение наслаждения посредством удара молотком по пальцам (у Каштанова вычитал; а в чем же наслаждение? когда промахнёшься...)

И пытался вызвать тень графа Толстого и ему пожаловаться. Если бы Лев Николаевич ещё пару десятков лет прожил (а почему нет? хотя бы пятнадцать), мог бы и он этот роман века почитать. Отметил бы, наверно, что основной прием автора «занимательность-развлекательность» (или как это Толстой определял в трактате «Что такое искусство?»), а по итогу бы сказал, что автору всего лишь хотелось написать книгу. Очень хотелось. Сказать же по существу особо ничего не было...

Каюсь, последнюю главу — «Пенелопу», повествование от лица Молли Блум — я честно хотел дочитать до конца. Тем более что словарный состав тут и не такой уж страшный, редко какое слово не понятно без словаря. Хоружий назвал это потоком сознания. А вот автор предисловия к тексту 1922 года считает, что это всего лишь внутренний монолог! И от этого внутреннего монолога мне стало тошно. Я вспомнил фразу из «Жизни Клима Самгина», что женщины вносят в жизнь слишком много пошлых мелочей. Впрочем, и там это была своего рода цитата, хитро закрученная отсылка к учению Николая Фёдорова... Короче, я не выдержал и бросил. Решил поставить точку. Так и замуровал гештальт. Зарыл.

А Геннадий Владимирович Быков уже несколько лет на мои письма не отвечает. У меня есть на этот счет предположения, но я не хочу здесь их высказывать...

Предыдущая книга в моем немецком чтении оказалась очень удачной, очень впечатляющей — это был «Чёрный обелиск» Ремарка. Я решил, что штудии надо продолжить чем-то не менее основательным, закрепить так сказать, успех, и выбрал роман Генриха Бёлля «Где ты был, Адам?». В «Чёрном обелиске» действие происходило в начале 20-х прошлого века, в ещё довольно мирной Веймарской республике, до новой мировой войны оставалась ещё больше десятка лет; книга же Бёлля наоборот должна была перенести меня в конец этой войны. Я это помнил из чтения перевода романа. Кстати, именно «Где ты был, Адам?» как-то настроил меня на правильное восприятие прозы кёльнского нобелиата. Пухлый том из серии «Мастера современной прозы» попал мне в руке несколько раньше, но такой настройки, увы, не дал — впечатление от вошедших туда романов и рассказов осталось довольно сложным и не очень позитивным.

>>Wo warst du, Adam?<< вовсе не первое сочинение Бёлля, прочитанное мной в оригинале. >>Und sagte kein einziges Wort<< читал не меньше двух раз, >>Ansichten eines Clowns<< также читал дважды, причем подряд (!) и это случилось сравнительно недавно, весной 2023 года, а в промежутке был ещё сборник рассказов >>Mein trauriges Gesicht<<. Я даже пришёл к выводу, что язык Бёлля для меня куда более прозрачен и понятен, чем оный, допустим, у Альфреда Дёблина или Томаса Манна...

Нынешний же роман я невольно сравнивал с книгой Ремарка — и отдавал предпочтению Ремарку. У Ремарка повествование ведётся от первого лица — главного героя ветерана первой мировой Лудвига Бодмера. В книге же Бёлля нет непрерывного действия, события показаны фрагментарно, глазами разных персонажей. Герой, которому уделено наибольшее внимание, — бывший архитектор Файнхальс. Несколько меньше сказано про обер-лейтенанта Грека. Самая драматичная глава посвящена венгерской учительнице Илоне. Но меня разочаровала даже не эта дробность повествования, а то, что всем этим героям (за исключением Илоны) далеко до Лудвига Бодмера и его друзей. Впрочем, возможно, сказалось радикальное отличие обстановки, времени действия. Как я уже заметил выше, «Чёрный обелиск» описывает начало 20-х. В романе же Бёлля показана осень 1944 года. Дело явно шло к разгрому гитлеровской Германии. Это отражалось на настроениях немецких солдат. Тем более, что Бёлль выбрал героями своей книги так называемых обыкновенных людей, по сути, штатских, пусть даже с офицерскими погонами. Таков, например, крайне болезненный обер-лейтенант Грек. Исключение — полковник Брессен. Но и он рад совершить своего рода дезертирство — пребывать в полуобморочном состоянии после ранения и больше не воевать.

Кстати, именно эта чуть ли не общая чёрточка — немощность-болезненность — вызвала у меня некоторое раздражение. Ага, вся немецкая армия вдруг оказалась сплошными инвалидами или же ограниченно пригодными. Ну, да, ведь на дворе уже осень сорок четвертого...

Впрочем, идейные нацисты в романе тоже появляются. Это комендант концентрационного лагеря Фильскайт, помешанный на хоровом пении, тоже, впрочем, не вполне здоровый и совсем не адекватный индивид. А в финале мельком упоминается некий вахмистр (Wachtmeister) Шнивинд, ставший командиром артиллерийского расчета. Прежде командовавший орудием лейтенант Грахт, бывший пастор, приказывал выпускать дневную норму в семь снарядов в сторону устья речушки (стрелять по американцам, находящимся в пределах видимости, было себе дороже — они ответили бы на обстрел кратно). Шнивинд тоже не решается задирать американцев, но его очень раздражают белые флаги на домах мирных жителей...

И ещё отметил интересный момент. Файнхальс, бывший архитектор, после ранения ставший писарем при лазарете, всё-таки получает предписание отправиться на передовую, но в назначенное место не попадает. В ожидании учительницы Илоны, что ушла проведать свою мать в гетто, он сидит в венгерском кабачке, и там его застает патруль, загребающий всех подвернувшихся под руку солдат в красный мебельный автофургон. Собранный таким нехитрым образом улов везут прямо на позиции, туда, где особенно горячо. Состав «мобилизованных» весьма разношерстный. Например, один из лейтенантов (по фамилии Брехт) — лётчик, ночной истребитель. На его подготовку ухлопали кучу денег, а в делах пехотных он понимает меньше чем Файнхальс.

Идейный посыл романа выражен в двух эпиграфах. Первый, цитата из работы философа Теодора Хеккера, звучит так: «И всемирная бойня может задним числом пригодиться. Скажем, для того, чтобы доказать свое алиби перед лицом всевышнего. «Где ты был, Адам?» – «В окопах, господи, на войне…»»

То есть здесь мы видим источник названия романа.

Второй эпиграф взят из книги Антуана де Сент-Экзюпери «Полёт в Аррас»: «Мне случалось переживать подлинные приключения. Я прокладывал новые авиатрассы, первым перелетел через Сахару, летал над джунглями Южной Америки… Но война – это не подвиг, а лишь его дешевый суррогат. Война – это болезнь, эпидемия, вроде сыпняка…»

Отсюда становится понятным и авторский выбор основных героев (не титанов, не эпических богатырей, а людей обыкновенных и часто довольно слабых), и тон повествования, выражающего абсурдную, бессмысленную жестокость войны.

Полное название «Fabian — Die Geschichte eines Moralisten», то есть «Фабиан — история моралиста». Эрих Кёстнер известен как детский писатель, но в этот раз он написал весьма взрослую историю. Роман вышел в 1931 году, одна из главных его тем — упадок нравов в Веймарской республике. Да, упадок этот показан весьма выпукло и ярко. Таким образом, роман в том числе и просвещает, почему дни этого государства были сочтены.

Но главное достоинство романа — это язык, которым он написан, лаконичный, остроумный. Интересен также и главный герой, Якоб Фабиан, молодой человек с университетским образованием, занимающийся рекламой продукции на табачной фабрике.

Он мне напомнил немного повзрослевшего Холдена Колфилда, хотя, да, между двумя произведениями промежуток в двадцать лет и действие их происходит на расстоянии в тысячи километров, в разных странах.

Как и Холден, Якоб учился в закрытой школе, отличавшейся, впрочем, жестким, военизированным режимом, был одним из самых способных, но и самых дерзких учеников. Это отмечает директор заведения, с которым Якоб встречается, после ряда жизненных крушений вернувшись из Берлина на родину. Директор очень разочарован незадачливостью бывшего ученика, призывает того «скруглить острые углы своей личности» (как-то так). «Округленная вы личность!» — бросает ему на это Фабиан и шагает прочь.

В стране наблюдается не только нравственный упадок, уже идет ожесточенная политическая борьба. Фабиан и его друг Лабуде, пытающийся делать карьеру как в науке, так и в политике (и там, и там крайне неудачно — несмотря на чрезвычайную одаренность) становятся свидетелями перестрелки между коммунистом и нацистом. Оба ранены, обоих везут в больницу на одной машине. Один проклинает другого за предательство народа, другой — за предательство рабочего класса. «А ведь в этих стычках участвуют люди, хорошо знакомые друг с другом», замечает врач в приемном покое больницы.

Полное название всё же >>Der schwarze Obelisk. Geschichte einer verspäteten Jugend<<. В переводе Романа Эйвадиса — «Черный обелиск. История одной запоздалой молодости». Но я в переводы — как в старый, Веры Станевич, так и в новый — только лишь заглядывал. Кстати, сужу, конечно, по этим фрагментам, но не могу отдать предпочтение ни второй, ни первой версии. И старый перевод вовсе не столь ужасен, как утверждает автор нового, однако и его собственная работа идеальной не представляется. Лучше всего — оригинал! Вот его и читал.

Читал, как думалось поначалу, из соображений исключительно прагматических («шкурных», как говаривал один мой коллега) — чтобы немецкий держать в тонусе. Раз уж положил за правило никаких перерывов в таком чтении больше не делать. А выбрал именно этот роман Ремарка из-за одного прикольного эпизода, о котором узнал читая блоги на Автортудей. «...Все из-за разгильдяйства интеллигенции и из-за евреев. ... А еще из-за велосипедистов...» Практически мем!

Вкратце сюжет. Действие происходит в небольшом городке Верденбрюк в 1923 году. Главный герой — двадцатипятилетний ветеран мировой войны Лудвиг Бодмер. В небольшой фирме по изготовлению памятников и надгробий, которая принадлежит его другу и однополчанину Георгу Кроллю, он совмещает несколько должностей. Делает эскизы памятников (типа, дизайнер), рекламирует продукцию фирмы, работает с клиентами. По выходным играет на органе в капелле дома для душевнобольных. Пишет стихи и состоит в городском клубе поэтов. Сирота, а личная жизнь его весьма непроста. Влюблен платонически в пациентку психиатрической лечебницы Женевьеву Терховен, страдающую шизофренией, именующую себя то Женни, то Изабеллой, внештатного же органиста — то Ральфом, то Рудольфом.

И Лудвиг, и Георг — ярые противники войны, в отличие от младшего брата владельца фирмы простодушного ура-патриота, националиста, практически готового нациста Генриха Кролля. С нацистами, в основном юнцами, подстрекаемыми однако разного рода отставниками и прочими великовозрастными активистами, у ветеранов иногда происходят стычки...

Названием же своим роман обязан памятнику из черного шведского гранита, купленного отцом Георга, основателем фирмы, ещё в пору возникновения Германской Империи, и названному, вероятно, в честь Бисмарка Отто. Во всяком случае, Лудвигу Бодмеру этот обелиск представляется этаким лейтенантом Отто, возглавляющим строй более низкорослых надгробий на складе фирмы. Но пару раз Лудвиг именует этот символ уродства и безвкусицы «нашей Голгофой». Кажется, что сбыть его невозможно. Разве что по смехотворной цене. В стране фантастическая инфляция, особенно больно бьющая по пенсионерам, включая ветеранов войны, и просто убивающая их. Зато открывающая раздолье для биржевых спекулянтов.

Поначалу я сравнивал роман Ремарка с книгой Кестнера «Фабиан», прочитанной мною в конце прошлого года. В обоих произведениях действие происходит в Веймарской Республике. У Кестнера это, правда, уже накануне её крушения, смены режима. В «Чёрном обелиске» же мы застаём «расцвет» того государственного образования. И забавно и грустно видеть, на какие хитрости приходится пускаться героям, чтобы всего-то свести концы с концами, чтобы просто не начать голодать. Разных же «излишеств», диких развлечений на грани, в сочинении Ремарка присутствует всё же меньше, нежели в книге Кестнера. Но мне думалось, что стиль последнего как-то изящнее, тоньше. Но именно, всё это происходило только поначалу.

Очень скоро я решил иначе. «Фабиан» — произведение саркастическое, язвительное. Но при том несколько одномерное; развитие идет только в одном направлении. И финал — надрывный. А «Чёрный обелиск» оказался романом многоплановым, многослойным. Суть его не пересказать парой предложений, тем более парой слов. Финал истории — предпоследняя глава — вроде бы благополучный. Но почему он вызывает такую острую грусть?

Позднее, из послесловия Тильмана Вестфалена >>Unser Golgatha<< («Наша Голгофа») узнал, что книга для Ремарка во многом была автобиографической. Так, прототипом городка послужил реально существующий Оснабрюк; жители его, читая роман, узнавали на его страницах немало знакомого для себя. Хотя вторая мировая война и превратила город в руины, а потом он отстроен был заново...

А ещё Ремарк, как и его герой, играл одно время на органе и также работал в фирме по установке памятников и надгробий.

Да, послесловие раскрыло для меня ещё некоторые особенности романа, в частности, авторские аллюзии, намёки... Но вот что интересно? Не так уж и много добавило к впечатлению от прочитанного.

В заключение эпизод, который повлиял на выбор чтения:

»Da sehen Sie es«, sagt Heinrich bitter zu Riesenfeld. »Dadurch haben wir den Krieg verloren. Durch die Schlamperei der Intellektuellen und durch die Juden.«

»Und die Radfahrer«, ergänzt Riesenfeld.

»Wieso die Radfahrer?« fragt Heinrich erstaunt.

»Wieso die Juden?« fragt Riesenfeld zurück.

«Эти необыкновенные близнецы» — рассказ или, быть может, повесть описывает альтернативную версию тех событий, что разворачивались перед нами в повести «Простофиля Вильсон». А впрочем, если заглянуть в историю написания этих двух произведений, всё обстоит даже чуточку сложнее...

Сочинение обрамлено небольшими авторскими предисловием и послесловием. Так вот, Марк Твен утверждает, что первоначальный замысел истории потрясений заштатного городка Досонс-Лэндинг был иным, не таким, как он предстал в «Простофиле». Главными героями как раз должны были стать итальянские близнецы Анджело и Луиджи. Но не те колоритные, хотя физиологически и вполне обыденные близнецы, каких увидел читатель на страницах «Простофили», а так называемые дицефальные парапаги. То есть «сиамцы», имеющие две головы и одно туловище, четыре руки, а также дополнительный набор некоторых внутренних органов. Однако в процессе работы над повестью Твен пришел к непреодолимому противоречию. Другие персонажи стали претендовать на ведущую роль в сюжете. Да и тон повествования поменялся. Он стал, по мнению автора, трагическим. Фарс похождений двуглавого существа в такой контекст уже не вписывался. И классик сатирического жанра произвел ампутацию. Или, если угодно, сепарацию двух сросшихся историй-близнецов...

Итак, близнецы Анджело и Луиджи по-прежнему становятся постояльцами гостеприимной тётушки Пэтси. Но теперь это и впрямь существо с двумя головами, четырьмя руками и двумя ногами. Прототипом послужили действительно существовавшие в то время итальянские близнецы Джакомо и Джованни Точчи. Способностью прямохождения они не обладали, могли только стоять на что-нибудь опираясь, а перемещались либо на всех шести конечностях сразу либо в кресле-каталке. Персонажи Твена однако без всяких трудностей могут разгуливать на своих двоих и более того — наносить ногами мощные пинки. Один такой колоссальный пинок, как и в повести «Простофиля Вильсон», здесь тоже происходит. Этот эпизод автор описывает, впрочем, совсем курсивно — в виде ремарки к одной из главок. Вообще несколько разделов сочинения предварены таким образом, пересказом по-быстрому того, что в более объемной повести изображено было подробнее и красочнее. Почему я и назвал «Этих необыкновенных близнецов» альтернативной версией событий.

Подарив своим персонажам возможность прямохождения, Марк Твен наделил их ещё одной чертою, ну, уже прямо фантастической. Анджело и Луиджи — люди диаметрально друг другу противоположные по характеру, темпераменту, пристрастиям, убеждениям. Первый — трусоват, не в силах даже лекарства принимать при болезни; трезвенник; верующий, сменивший уже не одну конфессию. Второй — отважный вольнодумец, гуляка и бретёр. Но вот ногами, единственной парой ног, братья распоряжаются исключительно по очереди. Неделю — один, неделю — другой. Смена полномочий происходит в полночь с субботы на воскресение. Причем — с учётом долготы местности, в которой братья находятся!

В общем, таковы исходные данные. И хотя внешние исходные обстоятельства, судя по всему, те же, что и в повести «Простофиля Вильсон», события здесь имеют иной результат — в силу другой природы близнецов.

В целом остаётся впечатление некоторой скомканности происходящего. В «Простофиле Вильсоне» Твен блестяще проработал сюжет, свёл воедино разные стихии: тут и сатира, и интриги, и детективное расследование. Отделяя «Близнецов» от «Простофили» автор как будто устал, махнул на потенциальные возможности рукой.... Такое ощущение, что с дицефальными парапагами он мог бы добиться чего-то не менее блестящего и поразительного, чем с подменой младенцев и вмешательством в провинциальную рутину передовой криминалистики. Вместо этого он на скорую руку подогнал историю к финалу...

«Хронику Воробьиного Переулка» начал читать одновременно с «The Tragedy of Pudd’nhead Wilson». Немецкий классик Вильгельм Раабе и всемирно известный Сэмюэл Клеменс почти ровесники, ушли из жизни в один и тот же год, но вышеназванные книги написаны ими были в сильно разное время. У Раабе это был первый роман, вышедший под псевдонимом Якоб Корвинус. У Твена же «Трагедия Простофили» далеко не первый роман. Но главное, эти книги во многом противоположны друг другу.

Роман Твена — насмешка над предрассудками американского общества, обличение его несовершенного устройства. К тому же отличается динамичным сюжетом.

Книга Раабе — это сентиментальное, порой меланхолическое описание разных происшествий на небольшой улочке большого города, не связанных каким-то сквозным движением, даже не выстроенных в хронологическом порядке.

У Твена трудно было читать ломаную, искажённую до невероятия речь негров. Раабе просто было трудновато читать, по причине такого вот владения языком. Но...

Эти немецкие истории, разбросанные во времени, а частично и в пространстве (не всё там происходит в Берлине, как утверждает немецкоязычная Вики; герои «Хроники» всё-таки выходцы из глубинки), так вот эти истории почему-то вызывали у меня в памяти резонанс с какими-то уже моими собственными историями.

Кажется, где-то «Хроника» названа идиллией. Но по мне это не совсем так. Рассказчик, Йоханнес Ваххольдер, часто говорит об утратах, о смерти близких людей. Не раз упоминает он факт, что немцы покидают родину, на пароходах пересекают океан, в надежде найти лучшую долю в Америке. Один из заключительных эпизодов романа описывают прощание семейства сапожника Бургера с домашним очагом — помещением в подвале. Много раз Ваххольдер проходил мимо этого дома, его тёмных окон, не задумываясь о том, кто здесь живет. И вот, в день расставания переселенцев с родными стенами и он спускается в этот подвал. Бургер со своими домочадцами, старенькой матерью, женой, детьми, отправляется в Гамбург. Оттуда им предстоит путешествие морем к новому дому.

Ваххольдер остаётся писать свою хронику... Уже со многими близкими ему людьми он простился. Одни ушли из жизни, другие странствуют по Германии, кого-то судьба заносит в Италию — страну художников.

Возникает впечатление, что вокруг рассказчика происходит какое-то великое рассеяние. Но надо иметь в виду, что это ещё не была Германия, объединённая Бисмарком, — роман был закончен в 1855 году.

Впечатлил также рассказ хозяйки дома, в котором живёт Ваххольдер, фрау Карстен о французском нашествии. Французские солдаты пришли сюда в начале века в полной уверенности, что останутся здесь навсегда. Хозяин дома майстер Карстен, заявил, что они продержатся не больше двенадцати лет, надо только подрасти его сыновьям. В действительности оккупация длилась восемь лет. Правда, сыновья Карстена погибли, освобождая страну. Младший сын — уже под Парижем (вклад русской армии в это освобождение никто в книге не упоминает).

В 1931 году улицу Шпреештрассе, на которой жил писатель во время работы над романом (и которая послужила ему прототипом Воробьиного Переулка), переименовали в Шперлингсгассе. Ныне не существует.

Mark Twain — The Tragedy of Pudd’nhead Wilson

На русском языке повесть известна под более коротким названием — «Простофиля Вильсон». Мой интерес к этому произведению обязан афоризму, который я услышал ещё в 70-е прошлого века в телеспектакле «Рассказы Марка Твена». «Давайте жить так, чтобы даже гробовщик оплакивал наши кончины!» Как-то так. Выяснилось, что это изречение — одно из многочисленных — принадлежит Простофиле Вильсону.

Дэвид Уилсон — Простофиля — заглавный, но лишь один из главных героев этой истории, причем, пожалуй, даже не самый-самый главный. Действие начинается, скажем так, в 1830 году в южном американском городке Досонс-Лэндинг, на Миссисипи, пониже Сент-Луиса (на удалении, преодолеваемом за полдня на пароходе). Городок рабовладельческий; самые почтенные граждане — все из Первых Семей Вирджинии. Почтеннейший из них — судья Йорк Лестер Дрискол. Весьма преуспевающий джентльмен, но бездетный.

У него есть младший брат — Перси Нортумберленд Дрискол, преуспевающий делец. У того дети умирают от кори, крупа и скарлатины (благодаря допотопному лечению врача), но потом появляется на свет мальчик, которого назовут Том. В этот же день у служанки младшего Дрискола рабыни по имени Рокси (практически белой — только шестнадцатая часть негритянской крови течет в ее жилах) тоже родился мальчик, ещё более белый (у него африканской крови лишь тридцать вторая доля), и его назовут Чеймберс.

Дэвид Уилсон же — человек пришлый в городке, шотландец родом. Однажды он чересчур тонко пошутил — и сделался в глазах местных жителей простофилей. Не поняли и не оценили они его иронии. Это подкосило и его карьеру. Юрист, а практикой не смог заниматься. Перебивался разовыми работами как землеустроитель и бухгалтер.

Зато получил массу свободного времени для весьма необычного хобби. Нет, это не запись весьма причудливых афоризмов в дневник, чем он тоже увлекался (и что ещё более усугубило его репутацию простофили). Уилсон собирал отпечатки пальцев жителей городка на полоски стекла — причем с обязательной незамедлительной записью всех подобающих такой съёмке данных (имя прошедшего процедуру, дата и т.п.). То есть, по сути, Простофиля формировал дактилоскопическую картотеку города...

И это ещё не всё. Спустя годы — после одного радикально важного события! но не буду о нём говорить — в городке появляется необычная пара близнецов. Итальянцы, графы, личности артистические. Сначала они производят фурор, а потом... А потом, нетрудно догадаться, фортуна поворачивается к ним другой стороной.

В общем, Марк Твен соткал удивительно закрученный сюжет. Не триллер, конечно, и не совсем детектив (но расследование ведется, почти в духе Конан-Дойла, которого американский писатель как раз прочитал), но произведение с весьма тугой интригой. А такого же фурора как романами о Сойере, Финне, янки в старой Англии и нищего на месте принца не произвел, возможно, потому что слишком больных точек американского общества коснулся. Слишком дорогих сердцу Первых Семей и прочих первых — слишком дорогих предрассудков.

Афоризм же, который привел меня к этому произведению, в оригинале звучит так:

Let us endeavor so to live that when we come to die even the undertaker will be sorry.

Название фильма сильно внедрилось в мозг ещё во времена видеосалонов и пунктов видеопроката. Во второй половине нулевых посмотрел на DVD с оригинальной озвучкой. Оказалось, только половину. Очень длинный. Решил наверстать это упущение. Но перед тем прочитать книгу. Вроде бы и литературный первоисточник, но, возможно, и нет. Если сценарий и роман писались параллельно. Как бы то ни было, в предисловии автор, Майкл Блейк, утверждает, что Кевин Костнер требовал от него именно книгу. А работал он над ней, прочитав целую кучу вестернов. Ничего себе источник информации по теме? Это как писать что-нибудь о Великой Отечественной, набравшись премудрости из романов. Хорошо ещё, если не современных, а за авторством фронтовиков... Но сейчас, должно быть, многие так и творят? Впрочем, ближе к делу.

Начал читать без завышенных ожиданий. Скорее наоборот, предполагал встретить что-нибудь достаточно картонное. Однако ошибся! Блейк оказался очень искусным рассказчиком. Очень скоро повествование захватило меня. И так убедительно автор проник в психологию лейтенанта армии северян (то есть Соединённых Штатов позапрошлого века). Штришок за штришком, шаг за шагом — очень постепенно выстраивалась картина того, как бледнолицый надумал влиться в племя команчей (у Блейка всё время band, не tribe; то есть не целое племя он изображал, а какую-то часть его, под предводительством мудрого старикана по имени Десять Медведей).

Сам лейтенант Джон Данбар по ходу сменил имя на Танцы-с-волками. Но путь к этому был не прост, очень не прост... Ближе к финалу наш герой попал в хорошенький переплёт. Собственно, я уже говорил, что Блейк — хороший рассказчик. Я бы даже назвал роман эталоном построения хорошей истории. Даже удивительно, что Майкл Блейк написал всего два романа.

А теперь несколько капель дёгтя. Если существует только старый перевод на русский, не надо браться за него. В самом начале своего чтения я глянул туда — и пришел в ужас. Corpses там превратились в целые корпуса (армейские). А ведь это всего лишь трупы...

Второе — посерьёзнее. Да, история замечательная. В смысле, рассказана супер. А вот смысл её... Возможно, в 80е многих умилял такой новый взгляд на историю завоевания Америки. В самом деле, процесс этот был не благостным, а кровавым. Однако ныне сторонники «закрытия» Америки (похоже, немалочисленные) уже тоже не выглядят безобидными прекраснодушными людьми. Как раз подтверждают, что любое вроде бы доброе начинание может превратиться если не в его противоположность, так по крайней мере перенять многие отвратительные черты того, против чего выступают.

С другой стороны, ведь и Купер писал о том, что продвижение бледнолицых разрушало традиционный индейский уклад. Да что там уклад — новые хозяева континента вытесняли туземцев физически, резко сокращали их численность. Название «Последний из могикан» говорит само за себя. Но в тех старых романах белых ещё не провозглашали так безоговорочно «плохишами». У Блейка армейский лейтенант, герой войны, без особых сожалений превращается в команча (этакий предтеча героя «Аватара»). Ну, вот как-то не возникает желания этому аплодировать. Даже при том, что жестокость, алчность белых и не преувеличена. Ну, ведь они и потом так же себя вели. И во время второй мировой, и во Вьетнаме, и уже в этом веке.

А продолжение романа, The Holy Road, буду, конечно, читать.

Вторая бумажная книга цикла. Прочитана почти ровно год спустя после первой — к презентации, которая намечена на следующую субботу.

Настоящая движуха в романе начинается чуть ли не на середине повествования. Имею в виду «магистральную» интригу сюжета, которая обычно и составляет стержень книги. До этого следовало описание оказий локальных, мыслей и настроений главного героя, лейтенанта милиции Алексея Воронцова. Но я и на этих страницах не скучал, а прямо-таки отдыхал душой (после прозы Анны Зегерс, на русском и особенно немецком). События разворачиваются в Череповце в 1977 году, весной, летом, осенью. Сам я в то время перешёл в выпускной класс средней школы. К милиции никакого отношения никогда не имел. Ну, разве что дядюшка служил в милиции, был участковым в районе, кстати, жёстким служакой, принципиальным. В общем, роман, в целом и частном, был совсем не про меня. И однако у меня было стойкое ощущение экскурсии на машине времени. Как будто на самом деле в тот далёкий год ненадолго залетел. Я даже вдруг понял, отчего так любимы истории про попаданцев у широкой прослойки читателей...

Только одно осталось неясным: в чём состояла ошибка комиссара? Или это ошибка редактора-издателя? Придется у авторов на презентации спросить.

Парадокс: один из интересных русских романов последних лет, а вот никакой критики на него не нашёл. Ни в какие премиальные списки не попал? В этом, что ли, причина?

Имя автора было у меня на слуху ещё в 90е, вместе с такими писателями как Александр Сегень и Михаил Попов. Тогда они ещё считались молодыми. Читать Бежина начал лишь в этом десятилетии. Хотя было, было одно исключение… Ещё в студенческие годы заценил его рассказ в журнале “Литературная учеба” (из статей этого периодического издания узнал о существовании такого писателя как, допустим, Арно Шмидт;в каком-то номере восхитился небольшим стихотворением Михаила Попова, а ещё где-то, наверно, уже в номере другом наткнулся на стихи молодого чеченского поэта Яндарбиева; и проч и проч). Рассказ, если не ошибаюсь, назывался “Ремонт университета”. Впрочем, не суть…

Теперь по роману.

Леонид Бежин, как мне кажется, один из немногих наших авторов, пишущих на тему религии, веры, богословия и вопросов сопутствующих.

Вот и в романе “Грот, или Мятежный мотогон” сюжет крепко завязан на всё только что перечисленное. Действие происходит в 90е в небольшом городке Бобылеве, где-то на Оке, не так далеко от Серпухова. Главные же фигуры сюжета — это отец бобылевской церкви Вассиан Григорьев, некоторые прихожане его, местный “бомонд”, активно интересующийся проблемами духовными, старец Брунькин, человек удивительный, обладающий способностями и возможностями почти фантастическими. А также уроженец городка, ныне житель Санкт-Петербурга Евгений Филиппович Прохоров, интеллектуал и в некотором роде диссидент, раскольник, еретик. Ибо исповедует свою, новую концепцию христианства.

Естественно, возникает конфликт. В который помимо богословских разногласий подмешано и много личного, человеческого, слишком человеческого…

Читалось увлекательнейшим образом. Угадывалось что-то от романов Достоевского, только в более “лайт” варианте и, конечно же, в реалиях 90х (то есть амбициозные предприниматели, братки и проч.)

Финал несколько озадачил и даже смутил. Так что же, автор считает, что РПЦ слишком авторитарно подходит к разным вольнодумцам? Ну, точно писатель не одобряет нынешнее увлечение разными законами “за оскорбление чувств”. Всё-таки для более полного прояснения и хотел критику найти. Что там говорят профессионалы? Как писал выше, оказалось, что профессионалы ничего не говорят. По крайней мере, картина выглядит так.

Потом вспомнил, что Леонид Бежин про Даниила Андреева книгу написал. Что он придерживается “диссидентской” точки зрения на биографию императора Александра I. Точки зрения, выражающейся в том, что царь вовсе не скончался в Таганроге, а начал новую жизнь под другим именем…

То есть сам Леонид Бежин в известном смысле тоже вольнодумец и, значит, своему герою, Евгению Филипповичу явно симпатизирует (правда, насчет симпатии другому герою — Вассиану Григорьеву — уже не все понятно). Значит, и моя догадка про авторитарность подходов РПЦ тоже скорее всего верна.

А потом я еще раз заглянул в начало романа. Все-таки книги надо не только дочитывать до конца, но и с самого зачина читать внимательно! Автор посвятил своё произведение памяти Евгения Сергеевича Полякова (не правда ли, имя что-то напоминает?)

Кто такой Евгений Сергеевич Поляков, выяснить было не так просто — поисковик норовил подсунуть мне каких-то других Поляковых, в том числе и Юрия Полякова. Все же установил, что был такой писатель Евгений Сергеевич Поляков (1958 — 2011), автор как художественной прозы, так и богословских работ. В частности таких книг как “Кому уподоблю род сей? Или ортологический катехизис” и “Одна версия предательства Иуды”.

Похоже, он является прототипом героя романа Бежина, поскольку как раз исповедовал новую версию христианства.

Читая роман, я сначала подумывал о том, что надо бы и Библию наконец прочитать. Хотя бы для общей культуры. А сейчас думаю — сюда надо присовокупить и книги Евгения Полякова…

»...Это не описание жизни Мусоргского, а роман о нем, – предание, легенда, – но легенда, освещающая, может быть, тайну его странной и страшной жизни,« — таким замечанием предваряет автор, Иван Созонтович Лукаш, своё произведение.

Один из самых талантливых русских писателей первой половины прошлого века — и один из незаслуженно малоизвестных так называемому широкому читателю. Для меня этот небольшой по объёму роман открыл новую и, быть может, самую важную грань творчества Ивана Лукаша. «Граф Калиостро», читанный мной первый раз ещё в 90е, представил мне Лукаша фантасмагорического, гротескного, бриллиантового стилиста. В «Пожаре Москвы» проявил себя мастер исторического полотна, написанного размашистыми мазками. И вот, в «Бедной любви Мусоргского», предстаёт тонкий лирик, психолог.

Лукаш показал трагедию молодого композитора — нашедшего и потерявшего свою любовь. Случившееся с ним не только определило направление его творчества, но и надломило его самого, предрешило судьбу... Во всяком случае, так Лукаш истолковал перелом в жизни композитора, произошедший с ним около 1859 года.

Мне приходилось читать книги о композиторах — вымышленных героях — произведения классиков европейской литературы, «Доктор Фаустус» Томаса Манна, «Жан-Кристоф» Ромена Ролана. «Бедная любовь Мусоргского» сильно уступает этим романам по объему. Но по интенсивности чувств, по вознесению в по-настоящему высокие выси, конечно же, превосходит.

Гауфа мы знаем больше как сказочника, меньше — как сочинителя исторических романов в духе Вальтера Скотта. Но вышло из-под его пера сочинение, которое в России штудировали, должно быть, только специалисты в германистике и, возможно, большие фанаты-любители. Об этой работе и пойдёт речь.

Едва одолев десятка два страниц, я задумался, как потолковее перевести хотя бы название. «Человек на Луне» — это дословно. С учетом начальных глав первой части склонился к варианту «Постоялец «Луны»». Ибо главный герой истории в самом деле остановился в харчевне-гостинице «Луна». Однако продвинувшись ещё дальше в чтении, я понял, что нельзя подходить к вопросу так по-бытовому. Оказалось, это прозвище такое, насмешливое! Посему пусть будет «Человек с Луны».

Кстати, полное название прочитанного мной тома звучит так: >>Der Mann im Mond / Oder der Zug des Herzens ist des Schicksals Stimme, nebst der Kontrovers-Predigt über H. Clauren und den Mann im Mond<<. То есть — «Человек с Луны, или Влечение сердца это голос судьбы» (с прилагаемой к роману «Отповедью Х. Клаурену в связи с «Человеком с Луны»).

Дело в том, что в те времена, когда Гауф только делал первые шаги в литературе, любимцем значительной части немецкой публики был некий писатель Хайнрих Клаурен (псевдоним Карла Готлиба Замуэля Нойна), выдававший на-гора сочинения, мягко говоря, не отмеченные благородством стиля и высоконравственным содержанием. И вот начинающий автор Гауф замахнулся не больше и не меньше как на сочинение пародии на роман Клаурена. И у него это получилось! Книгу, искусно имитирующую стиль Клаурена, он издал под именем последнего. Правда однако вскоре открылась. Пострадавший автор бестселлеров подал в суд на самозванца и выиграл дело. Гауф однако написал потом «Отповедь» литературному промышленнику, обвинив его в потакании самым низменным вкусам невзыскательной публики, а свой «пранк» объяснив тем, что с такими халтурщиками можно бороться только выставлением их на посмешище... И якобы добился главной своей цели: звезда Клаурена начала резко клониться к горизонту... Правда, где-то в сети попалась мне статья, автор которой утверждал, что Гауф писал подражание на полном серьёзе, а сатирой его представил лишь потом, после проигранного судебного процесса... Если честно, вникать во все подробности этой статьи я не стал — она ведь тоже была на немецком, и я заглянул в неё во время какого-то чайного перерыва.

Как бы там ни было, теперь о самом романе. Действие его происходит в небольшом городке Фрайлинг где-то в Германии. Однажды в студёный ноябрьский вечер дочь местного президента фон Зандена Ида возвращается на родину из так называемой Резиденции — то есть, по всей видимости, резиденции местного короля или фюрста, столицы этой земли, где девушка проходила обучение в пансионе всему возвышенному и высокому, всему, что подобает дочери лица официального и в местных масштабах нерядового. Ида спешит на бал, который устраивают в городке в честь именин короля. А по дороге, пролегающей через лес, её экипаж обгоняет медленно катящееся роскошное ландо с откинутым верхом. На высоких козлах правит слуга в богатой ливрее. На пассажирском месте — собака! Хозяина кареты наши путешественники видят у ближайшего изгиба дороги. Молодой высокий мужчина в чёрном сидит под дубом подпирая опущенную голову рукой, рядом на траве — снятая шляпа. Услышав шуршанье колес приближающегося экипажа, незнакомец будто в испуге поднимается и не поднимая глаз подходит чуть ли не вплотную к дверце кареты. Лишь тут он вскидывает голову пугая бедную Идхен невероятно бледным заплаканным лицом.

Такую историю рассказывает девушка другу семьи хофрату Бернеру на следующий день в просторном зале, где вот-вот должен начаться бал, на который стекаются многочисленные гости. Среди них и вчерашний незнакомец — граф Эмиль Мартинез.

Довольно скоро читатель узнает, что граф, несмотря на блестящее положение, высокий чин в польской гвардии, внешнюю красоту и проч. и проч., поражен непостижимой напастью. Острые душевные муки непрестанно терзают его — отсюда бледность лица и слёзы. Успокоение он находит только в местном мюнстере, то бишь храме, куда отправляется со слугой каждую ночь...

Исцелить страждущего может только горячая любовь прекрасной душой и телом девушки. Эта роль, естественно, выпадает нашей Идхен.

И был бы только сентиментальный роман о сентиментальной любви, но тут начинаются и происки. Ибо не только Ида имеет виды на польского графа с романской фамилией и наследством в три миллиончика в перспективе (не долларов, а талеров — но всё же). Да и на саму Иду у кое-кого из местных тоже были виды. При том что граф со своей бледностью и слезливостью не производит впечатления брутального супермена на этих амбициозных буршей и керлей.

В общем, получился сентиментально-авантюрный роман о любви с некоторыми надрывами и преувеличениями. Добродетель в конце концов торжествует. Зло наказано — однако на мой взгляд, недостаточно. По нынешним меркам сюжетосложения всех этих нехороших людей мужского и особенно женского пола следовало бы разоблачить полностью, бесповоротно и вообще отменить... В девятнадцатом веке, увы, до такой радикальности ещё не дошли.

При чтении возникали ассоциации с русскими сочинениями примерно того же времени, в частности, с «Чёрной женщиной» Греча. Но роман Греча выглядит более доведённым до ума — в нём объяснены все тайны и загадки, расставлены все точки над «i». И с моралью там как-то посерьёзнее...

Особой бульварности в сатире Гауфа не разглядел, наверно, в силу недостаточного знания языка. Ну, явный перебор в количестве уменьшительных словечек. В описании женской внешности — внешности Иды — хватает глуповато-пошловатых оборотов, в первой четверти XIX, видимо, считавшихся приемлемыми только для неотесанных подмастерьев и распущенных блудниц.

Это я уже пытаюсь цитировать «Отповедь» Гауфа, в которой он выступает с сильно классовых позиций. Которые выражаются, если сказать коротко, в том, что высокая культура — только для высоких слоёв общества.

“Отлив” — малоизвестное в России произведение классика написано в соавторстве с пасынком Ллойдом Осборном. Русский перевод появился только в 1971 году — в альманахе “Мир приключений”.

Действие происходит в Южных Морях. Трое опустившихся мужчин влачат жалкое существование на Таити. Это американец Дэвис, в прошлом капитан, погубивший своё судно; англичанин Хэррик, безнадёжный неудачник, и его соотечественник из простонародья Хьюиш.

Неожиданно удача улыбается им: в их распоряжение предоставляют судно с экипажем из жителей одного из островов, с грузом калифорнийского шампанского.

Но переломить судьбу непросто. Конченными людьми всё-таки, видимо, не становятся случайно. Выпавший им шанс наша троица (трио, как указано в названии первой части истории) использует очень своеобразно. И в результате они оказываются в ситуации смертельно опасной — по контрасту, в райской обстановке одного из южных островов.

Противоречивые чувства владели при чтении. Из эпиграфа следует, что в жизни человека могут быть отливы. Повествование как раз посвящено такому мрачному периоду в судьбе героев. Их преследуют неудачи, охватывает малодушие; тёмные стороны натуры определяют поведение…

Всё-таки предпосланное тексту пояснение показалось мне недостаточным, а сама история незавершённой, не до конца прописанной. Витиеватый стиль авторской речи и нарочито корявые диалоги персонажей составили для меня дополнительную трудность (респект первому переводчику “Отлива” на русский — якобы это Рахманова — за то, что продралась через эти тернистые дебри!).

Опять, как и при чтении The Wrecker ( “Потерпевшие кораблекрушение”) отметил — на эмоциональном уровне — сходство завершающих глав повести с загадкой перевала Дятлова. Сходство самое общее, конечно, главным образом, в зловещей атмосфере событий, в непостижимости того, как в обстановке настолько безмятежной, почти райской, между людьми могла возникнуть такая смертельная, непримиримая враждебность…

Образ Эттуотера — несомненная удача авторов, не вытягивающая однако сочинение на уровень лучших книг Стивенсона.

Французский писатель, в России практически неизвестный. За всё время только три издания на русском языке. Нет, четыре. Первая книга вышла ещё до Великой Отечественной войны. Вторая в семидесятые, третья — в начале девяностых. “Земной странник” опубликован в 21м году этого века — не так давно.

Над новеллой Грин работал в двадцатые годы века прошлого. Вариант, признанный окончательным, сложился не сразу.

Несомненный шедевр, хотя, боюсь, далеко не все могут его оценить.

Действие происходит в конце XIX века на Юге США. Основной текст произведения представлен как перевод (будучи американским подданным, Грин писал всё же в основном по-французски). Составляющие новеллу фрагменты, за авторством разных персонажей, сфокусированы на личности главного героя — странного молодого человека Дэниела О'Донована. Собственно рассказ начинается с описания того, как было обнаружено его тело. О'Донован погиб при обстоятельствах неясных; как именно это произошло, узнать уже невозможно. Приведённые далее фрагменты, в том числе наиболее значительный по объёму — рукопись самого О'Донована, могут лишь пролить свет на личность погибшего и на предпосылки случившегося с ним.

Рассказ молодого человека о самом себе написан слогом простым и немного старомодным (не знаю, было ли так во французском оригинале или это улучшение, привнесенное переводчиком, Алексеем Воиновым). Но эта грустная, конечно же, таинственная история завораживает, гипнотизирует… Следующие далее отрывки переписки людей, знавших Дэниела, бывших свидетелями его последних дней, дополняют и усиливают впечатление.

В общем, история загадочная, даже пугающая — изысканное угощение для литературных гурманов.

Когда-то думал, что Шеврикука — это и есть привидение. Но он оказался домовым, да ещё двухстолбовым — ответственным за порядок в двух подъездах так называемого Землескреба (очень длинного дома; сам некогда жил в подобном доме).

Влюблён же Шеврикука в привидение — Гликерию Андреевну Тутомлину. Вообще картина мира, в котором живёт наш домовой, чрезвычайно непростая. В этом мире действует много разнообразных сил и сущностей. Здесь плетутся интриги, то затихает, то обостряется, но никогда не прекращается борьба. Один из новейших конфликтов связан с появлением на Останкинской башне неких Отродий — порождённых деятельностью человека и претендующих на господство в царстве нечеловеческих существ (ну не знаю, как этот параллельный, но в то же время и пересекающийся с нашим мир назвать иначе).

Понятно, что на самом деле эти “потусторонние” страсти — лишь иносказание, что на самом деле речь идёт о нас, смертных. Ибо уж слишком всё похоже на жизнь хомо сапиенсов, и не просто сапиенсов, а русских людей (да ещё и в 90-е годы прошлого века, когда писался роман)…

К сожалению, как показалось, чтобы до конца проникнуться и насладиться прихотливым миром “Шеврикуки”, надо полностью отрешиться от всех повседневных, бытовых забот. У меня же это как-то не очень получалось. “Полный контакт” — или близкий к тому — установился лишь ближе к финалу, когда начались самые драматичные перепитии в трудах и днях Шеврикуки. А когда действие все-таки вдруг завершилось — отнюдь не разрешив все возникшие по ходу вопросы и даже не завершив все маячившие впереди задачи — сделалось даже как-то грустно. Что за открытая концовка такая, зачем, почему?! Ну, это почти по Холдену Колфилду, который в конце своего рассказа, признается, что скучает по всем, с кем довелось пересечься, даже по тем, кто этого не слишком заслуживает…

Повесть вышла в 1956 году в Ленинграде.

Отчасти она посвящена поискам «промежуточного звена» в развитии человека (одного из промежуточных — ведь цепочка нашей эволюции весьма протяжённая и многосоставная). Но саму эту книгу тоже можно считать своего рода «промежуточным звеном» в творчестве писателя. В молодости находился под влиянием таких экспериментаторов как Константин Вагинов и Леонид Добычин. Позднее публиковался как автор более традиционной реалистической прозы. Но широкую известность получил как фантаст (очень своеобразный) в 60-е годы. Так вот, «Однофамилец» — это не фантастика (или лишь чуть-чуть фантастика), но это произведение о научном поиске.

Это также произведение и о нравственных проблемах. На примере главного героя Валерия Николаевича Модестова автор показал, как может происходить перерождение изначально очень одаренного и неплохого вроде бы человека... Изобразил этот процесс в прозрачной, очень «горовской» манере — какая кривая и куда влечёт карьериста от науки, и школьнику должно быть понятно. Причем считаю, такая ясность и наглядность достоинство повести, а не изъян. Впрочем, «эволюция», которую совершает Модестов, далеко не линейна и не проста. Перерождаться, оказывается, можно не один раз — начав, казалось бы, выздоравливать, снова впадать в рецидив...

Что же касается научной точности повести, даже я, не специалист, могу сказать, что ряд положений, которые автор упоминает как несомненные, к настоящему времени устарели. В частности, у современной науки взгляд на неандертальцев, на место этого вида в эволюции человека, совсем иной. Но это, впрочем, и совсем другая история...

Сюжет романа изобилует типичными, как мне кажется, для первой половины XIX века ходами, как то: трагическое разлучение ребёнка и родителей; смерть родителей и последующая жизнь под гнётом жестокой и лицемерной мачехи и кознями-происками сводной сестры; судьбоносные случайные совпадения, встречи — потери, впрочем, тоже…

Как бы то ни было, чтение вышло нескучным и познавательным. Нравы дворянского и чиновного сословий автор изобразил весьма критически — не будучи леволиберальным “прогрессистом”. Процветавшую в бюрократических кругах коррупцию, бездуховность золотой молодёжи и т.п. Роман охватывает исторический промежуток от поездки Петра Великого в Европу до первой послевоенной пятилетки Александра Павловича. Лиссабонское землетрясение, бунт Пугачева, походы Суворова, война на Кавказе — вот наиболее значительные события, определившие судьбы главных героев. Но вот чего я в книге не нашёл, так это магической, по-настоящему таинственной атмосферы, присущей классическим сочинениям жанра. Да и повествовательная манера в целом не показалась высокохудожественной — какая-то очерковость, скорее пересказ, а не описание происходящего…

Закатный роман мастера — можно и так назвать... На пересечении сразу двух циклов — про сыщика Костенко и писателя-журналиста Степанова.

1989 год. К полковнику Костенко, вышедшему в отставку, на досуге глубоко погружающемуся в злободневную периодику, неожиданно подкатывается странный тип с предложением работы. Костенко видит вроде бы знакомую физиономию в «Волге», на которой подрулил тип, и у него резко пробуждаются подозрения, что всё это связано с нераскрытым делом Зои Фёдоровой. А дальше — идет довольно многослойное повествование о делах давно минувших дней и о современности — то есть конце 80-х.

Сразу показался деревянным язык. Много риторики (впрочем, как и в других сочинениях Семёнова). Много риторики, фальшь которой раскрылась буквально недавно. Но кое-что интересное, поучительное безусловно есть. Хотя так и осталось стойкое подозрение, что книга была задумана как крайне конъюнктурная. Про спасающихе друг друга космические корабли СССР и США, о которых Семёнов говорил после пресс-конференции Горбачева по результатам встречи с Рейганом в Рейкьявике, написать не получилось. Зато получилось написать про «бериевско-абакумовских оборотней-недобитков». Но тоже чуть ли не в космическом масштабе. Вышло, на мой взгляд, не слишком убедительно. Увы, не все закатные романы оказываются гениальными!

Научно-фантастический роман Хайнера Ранка «Бессилие всемогущих» впервые был опубликован издательством «Дас нойе Берлин», ГДР, в 1973 году. На русский язык переводов нет. Был перевод на литовский язык, если ничего не путаю. Во всяком случае, книга была рекомендована мне собратом-книголюбом captain capitano — как несколько похожая на «Возвращение со звезд» Лема.

И в самом деле, некоторое сходство наблюдается в зачине: и там и там главный герой — космонавт, исследователь иных планет; странствия обоих персонажей завершаются прибытием в довольно дивный мир будущего. В отличие от романа польского фантаста, герой которого не только твёрдо знает, куда прилетел, и не имеет никаких сомнений относительно собственной личности, персонаж книги немецкого автора пробуждается из анабиоза — и обнаруживает себя в весьма странной обстановке. Он не помнит собственного имени; у него сохранились лишь обрывки воспоминаний — в частности, о своей профессии. Ещё он помнит женщину, которую любил; её звали Йоханна. Позднее, уже получив новое имя Асмо, начав осваиваться в новой для себя действительности, он встречает двойника своей возлюбленной. Только её зовут Йона...

Но, быть может, ещё бОльшее сходство двух романов заключается в том, что изображаемые ими миры — дивные, конечно, но совсем не brave. Населяющие их человечества не только решительно встали на путь категорического гедонизма, не признающего никаких тягот и лишений (в том числе и усилий творческого труда), но и трусоваты по сути. Эти люди будущего не способны к насилию — одна лишь мысль о нём приводит их в трепет.

В романе Ранка эти существа, впрочем, и не считают себя людьми. Эти генномодифицированные гуманоиды с электронным имплантом в одном из зубов называют себя дафотил; всею жизнью их мира управляет всемогущий КАПИНОМ; всю физическую работу за них выполняют так называемые серматы — биороботы в облике человеческих существ (но с другим цветом кожи — розовым или, например, синим). В том числе и задачу вынашивания и рождения детей, их начального воспитания — для восполнения потерь в численности человечества дафотил (вообще-то они практически бессмертны). Загадкой оказывается сам факт появления Асмо в этом мире — из какого-то научного консервата, как ему объясняют серматы-врачи после пробуждения. Наиболее удивительны его воспоминания о том, что он родился на Земле, путешествовал в космосе. Поскольку на космические полёты на Астилоте (так называется планета, на которой живут дафотил) КАПИНОМом наложено табу...

Происходит ряд событий, в ходе которых Асмо начинает догадываться, что его вернули к жизни не случайно. В отличие от героя Лема роль у Асмо оказывается более важной, судьбоносной для планеты, на которой он очутился. Он должен спасти человечество от стагнации гедонизма, вернуть ему творческое начало. Тем более что и без него существует группа жителей Астилот, называющих себя Маатшапей (Maatschappij — общество (голландск.)), декларирующих те же цели.

Асмо ввязывается в ряд различных довольно смелых авантюр, в результате раскрывает несколько тайн (но не все из них, на мой взгляд!). Открытия его неожиданно напомнили мне элементы сюжета другой фантастической книги — на этот раз советской, романа «Всё дозволено» Александра и Сергея Абрамовых. А именно, это наличие нескольких разумных рас на одной и той же планете; искусственный гедонизм одной из них; манипулирование обществом, осуществляемое многоуровневыми структурами, в центре одной из которых оказывается живой и вполне органический мозг... Книга Абрамовых вышла тоже в 1973 году! Кто у кого подсмотрел идеи? Или они настолько витали в воздухе? Как бы то ни было, роман «Всё дозволено» — чтение для среднего и старшего школьного возраста (не зря и был напечатан в «Библиотеке приключений и научной фантастики»). Утопия Ранка подразумевает более взрослого читателя, как мне кажется...

Немного о самом авторе. Родился в 1931 году в Новавесе (сейчас это Бабельсберг). Работал трактористом, ассистентом режиссера и драматурга в театре. С 1955 года — занимался писательской деятельностью. В соавторстве с Петером-Альбертом Педерцани и Герхардом Нойманом выпустил ряд детективных романов под псевдонимом А. Г. Петерман. В 1963 — 1964 годах сидел в тюрьме — за то, что поинтересовался возможностью покинуть ГДР. Публикация романа «Бессилие всемогущих» принесла ему известность как фантасту. До 1988 года Ранк возглавлял Отделение утопической литературы при Союзе писателей ГДР. Произведения Ранка были переведены на русский, литовский, польский и чешский языки. Умер писатель в 2014 году в Берлине.

До сих пор имел представление о творчестве писателя только по роману «Свечка» — произведению выдающемуся. Ну, наверно, и по фильмам, поставленным по сценариям Валерия Залотухи. Так что, получается, это второе прочитанное произведение.

Впечатление неоднозначное. Фантастика, но без звездолётов и инопланетян, даже без машины времени и попаданцев. Кусок альтернативной истории, творившейся якобы под боком прогрессивного человечества. О том, что в 1920 году вожди отправили красные отряды освобождать Индию от колонизаторов и местных мироедов. Только никто из человечества — как прогрессивного, так и не очень — про этот поход не узнал.

Произведение, как отмечено в выходных данных, в авторской редакции. И в авторском ключе — безжалостно-стебном, трагикомическо-хохмаческом.

С одной стороны напомнило историю Курёхина про то, что Ленин — гриб. Писалось, кстати, практически в то же время — в 1993 году. А с другой — чем-то похоже на чёрно-белый псевдодокументальный фильм (мокьюментари) про полёт красных звездоплавателей на Луну ещё в тридцатые годы. Картина вышла на экраны в первом десятилетии этого века — как и книга Залотухи. Впрочем, эту ленту можно назвать всё же если не научной, то технической фантастикой. А у Залотухи фантастика исключительно оккультно-мистическая. Ну, и стебная, конечно…

В 90е роман, возможно, пошёл бы на ура — беспощадно крушили недавних кумиров (как это делали раньше, в 20е). В нулевые книга, боюсь, вряд ли могла вызвать массовый восторг. Сейчас и подавно. Но в любом случае её достоинствами остаются прекрасный язык — ёмкий, по-настоящему лапидарный — и тщательное погружение в индийскую экзотику. Так всё детально, как будто автор сам в том походе участвовал.

Из трудных первых лет после Первой Мировой или Великой войны писатель пытался заглянуть во вторую половину века, в годы пятидесятые. Завязка романа сенсационная: в американской тюрьме Синг-Синг непостижимо-таинственным образом срывается казнь — электрокуцион, электрокьюшн — опасного преступника. Оборудование, что обеспечивает ток в электрическом стуле, загадочным образом отказывает в работе. Более того, избежавшему казни узнику удаётся бежать — в побеге ему способствуют двое, среди них один темнокожий — индус. Практически в это же время происходит похищение сверхсекретного скоростного воздушного судна (Flugschiff) Rapid Flyer — надежды Соединённых Штатов на радикальное господство в воздухе в грядущей войне. Америкой уже два десятилетия правит президент-диктатор Сайрес Стонард. Ведомая его железной рукой, страна уступила в первой войне с Японией, затем одержала верх над островной державой во второй войне. Ныне же резко обострились отношения с Британской Империей. Между двумя крупнейшими англоязычными странами вот-вот готова вспыхнуть война мирового масштаба...

Вот в такой обстановке появляется на горизонте третья сила — Власть Трёх. Не буду скрывать, главных фигурантов инцидента в тюрьме Синг-Синг. Это три друга — индус Сома Атма, швед Эрик Трувор и немец Зильвестер Бурсфельд.

А главным их противником становится порученец Стонарда, правая рука его, некто доктор Глоссин — врач, гипнотизёр и редкий интриган. Много лет назад в Месопотамии он сдал британским спецслужбам своего друга немецкого инженера Герхарда Бурсфельда. Тот оказался на пороге величайшего открытия — как управлять энергией, растворённой в пространстве, — собирать её и высвобождать в заданной точке. Британцам не удалось выведать секрет изобретения. Однако спустя годы сын изобретателя довершил начатое отцом. В распоряжении трёх друзей уже находится излучатель (Strahler), пока ещё малой мощности, но создание более могучего не за горами...

Напомнило русские фантастические романы того же времени — в первую голову, «Гиперболоид» Алексея Толстого, некоторые сочинения Александра Беляева тоже. Однако у немца Доминика всё как-то тяжеловеснее. Довольно много внимания уделено политическим делам — в США и Британии, но не только. Любопытно, что на встрече премьер-министров трёх континентальных держав Россию представляет балтийский барон фон Фукс. Россия к тому времени «очистила себя от большевизма». Стала союзником Германии — сообща они расчленили Польшу.

Техника будущего описана Домиником скуповато. Воздушные суда приводятся в движение турбинами, разгоняются примерно до тысячи км в час, поднимаются километров на тридцать над землёй, но внешне больше напоминают дирижабли, чем аэропланы. Во всяком случае, никаких упоминаний крыльев нет. Впрочем, о баллонах с лёгким газом тоже ничего не сказано.

Кроме того, во всю используются гибриды летающих кораблей — подводных лодок.

Но телевидения ещё нет.

Зато между доктором Глоссином и Сомой Атмой не раз происходят «битвы экстрасенсов». На самом деле не экстрасенсов, конечно, а адептов оккультных практик.

Что касается таинственного и могучего излучателя, действие его не сводится к одному лишь разрушению. С его помощью можно, например, создать магнитные поля, причем настолько сильные, что они увлекут целый боевой флот в нужном направлении — точно горстку бумажных корабликом. Или эскадру воздушных судов можно так же потащить куда-нибудь на скалы. Но доступны и более тонкие применения излучателя. Направив маломощный луч на нужную точку и получив его отражение, можно увидеть это место на экране. Можно передать опять-таки маломощные электромагнитные колебания звуковой частоты на удалённый приёмник — и осуществить передачу речи, одностороннюю...

Сказано, что изобретение Бурсфельда сильно обогнало науку самых развитых стран. Но показательно, что именно немецкий профессор Рапс ближе всех подошел к разгадке феномена, давшего Троим их пресловутую Власть.

Впрочем, необходимо отметить, что Ханс Доминик всё же не был фанатиком вроде будущих нацистов. В романе он как раз предупреждает, что безграничная власть в руках одного человека может снести ему башню и под благими лозунгами толкнуть к целям вовсе не благим... И мораль романа, возможно, в словах Линнея: природа не делает скачков. Иначе, какая бы мощь ни оказывалась в руках человека, одним махом ему мир не переделать.

Odd John:A Story Between Jest and Earnest — полное название. «Странный Джон: история между шуткой и серьёзностью».

Я должен был прочитать этот роман ещё в 2011 году, когда начал пользоваться электронными библиотеками Project Gutenberg! Небольшую подборку произведений писателя (писателя, философа, провидца) нашёл сначала на австралийском филиале Проекта, а затем куда более полное собрание в библиотеке университета Адеалиды (тоже Австралия; сайт был совершенно замечательный — представленными там книгами — но потом почему-то закрылся). К тому времени я уже успел кое-что прочитать, из «гутенберговского», но ограничился лишь небольшими по объему произведениями. Поражен был и мощью авторского воображения и, как это ни удивительно, языком повествования — казалось бы совершенно бесхитростным, лишённым какого-либо украшательства, но предельно точным, практически идеально выполняющим поставленную задачу (как сказал когда-то человек, научивший меня многому: «Хороший язык — это тот, который не замечаешь»; ну вот у Стэплдона, наверно, такой язык; ничего лишнего). А далее... далее я отложил обращение к более фундаментальным трудам Стэплдона на потом. И вот это «потом», видимо, всё-таки наступает.

Если вернуться всё же к «истокам», то надо сказать, что впервые наткнулся на это имя, должно быть, в 90-е, в каких-то статьях о западной фантастике, предисловиях-послесловиях и т.п. Например, к переизданию «Города» Саймака. Мол, он шёл по стопам Стэплдона. Что-то очень чуднОе писал про фантаста Казанцев. Называл его почему-то Стебельдогом (или типа) — якобы тот предсказал Манхеттенский проект, и за это ему прилетело от властей предержащих. А в середине нулевых два романа Стэплдона — «Последние и первые люди» и «Создатель звезд» вышли в переводе, между прочим в серии «Philosophy«! И эти два казалось бы сухих текста я прочитал тогда запоем...

Не меньше меня захватил сейчас и «Странный Джон» — история сверхчеловека (сверхнормального, Хомо Супериор) Джона Уэйнрайта, родившегося в заурядной в общем-то английской семье. Правда, в утробе матери он провел одиннадцать месяцев, а появившись-таки на свет, выглядел как недоношенный, семимесячный ребенок. И сначала скорее сильно отставал в развитии, чем демонстрировал гениальные задатки. Зато потом...

Повествователь, конфидент Джона, которого тот называл сначала The Benefactor (Благодетель — затем сократил до Бенни, а после и вовсе до Боба, стручкового — Bean), а после именовал Фидо (Fido, якобы от греческого Phaido — «бриллиантовый, блестящий»), подробно прослеживает всю недолгую, но предельно насыщенную жизнь Странного — от младенчества до финала. Это поучительная, шокирующая, а в какие-то моменты всё же трогательная история.

Образ сверхчеловека выведен в книге очень убедительный и совсем неблагостный. Сверхнормальные способны на самопожертвование — ради высшей цели. Но так же не колеблются и перед ликвидацией низших особей, обычных людей — ради своей высокой цели... (И схожую черту Уиндем взял для «высших» в своих «Куколках», возможно, из романа Стэплдона)

Впрочем, из этой истории можно извлечь и мысли критические в адрес рода человеческого. Во всяком случае, мысли такие могут возникнуть при чтении...

Проза Стэплдона — это, наверно, не совсем сайенс-фикшн, хотя кое-то и считает автора этаким столпом именно твердой НФ. Насколько, допустим, научны надежды на потенцию к телепатии? Сверхнормальные, по мере развития, становятся очень к ней способны. Более того, они могут телепатически общаться с людьми из прошлого и будущего! И вообще, как мог бы заметить какой-нибудь средний преподаватель марксистко-ленинской философии советских времен, Стэплдон был тем ещё идеалистом! Расщепление атома «психическим образом»... Такие кунштюки продвинутые сверхлюди тоже вполне себе осуществляют. А впрочем... Впрочем, Олаф Стэплдон — это настолько голова (куда больше голова, чем Бриан, Гинденбург, Гувер и Чемберлен вместе взятые), что лично я не осмеливаюсь потешаться над его странными идеями. Он видел куда дальше и глубже, чем обычный sapient (т.е. разумный). Может, он и сам был сверхнормальным...

Блуждая по каналам Дзена, узнал не только забытые имена отечественной фантастики, но и по крайней мере одно новое — Борис Е. Штерн. Редкий случай невероятно твердой НФ.

Впечатления крайне положительные, при этом не знаю, с чего начать. Не пересказывать же сюжет этого необычного романа? А он необычен даже по манере — здесь нет ни одного «сквозного» героя, действующего от первой главы до последней. Эти главные герои появляются и уходят — ибо действие охватывает сотни тысяч лет. Отсюда как бы некоторая «новеллистичность» повествования — у автора просто нет возможности до мелочей проникать в психологию персонажей. И соседствующие главы разделяют тысячелетия — каждая посвящена уже новой эпохе, новой фазе истории.

Но если хотя бы вкратце намекнуть, о чём идет речь, то это видно из названия — о ковчеге. Всё начинается с идеи, возникшей в одной голове. Постепенно вокруг этого человека собираются такие же энтузиасты-пассионарии. Интересный и поучительный процесс. Не Жюль Верн, в книгах которого смелые задумки легко овладевали массами и пробивали дорогу в жизнь, но и не мрачный скептик Уэллс, всё ещё считавший, что будущее будут творить гениальные мизантропы-одиночки — даже вопреки желаниям масс.

Единственное, что огорчило, автор не верит, что в ближайшие сто-полтораста лет наука сделает какие-либо прорывные открытия. И необязательно новые источники энергии илии способы перемещения в пространстве — что-нибудь этакое что нам и в голову сейчас не приходит. Как это произошло с реальной наукой-техникой за уже прошедшие полтораста лет. Ну да ладно... Пусть будет такой несколько пессимистический взгляд.

Он искупается завершающей частью романа — в противовес невероятно твердо-научным трем предшествующим — немного даже сказочной. И весьма оптимистичной.

The Coming Race by Baron Edward Bulwer Lytton — На русском этот роман Бульвер-Литтона известен как «Грядущая раса» (или, быть может, скорее неизвестен, но не суть). Для чтения воспользовался электронной книгой сайта Проект Гуттенберг. Наследие писателя весьма обширно, мой выбор определила статья Википедии: поздний фантастический роман о цивилизации не инопланетной, но и не человеческой, превосходящей её в развитии и могуществе. Не внеземной, а подземной. К тому же нацистам кое-что понравилось в этой книге — отсюда некоторый налёт скандальности. Хотя сам автор, кажется, имел в виду только хорошее...

Безымянный герой, американец, дед его, впрочем, отличился в Войне за независимость, повествует о случившемся с ним удивительном приключении, начавшемся в одной из шахт, местонахождение которой он не раскрывает. Друг инженер пригласил его туда — расширить кругозор. И он же нашел тайный ход — пролом в скальных породах, ведущий вниз, в огромную обитаемую, как оказалось, полость под землей. Друг при спуске погиб, рассказчик же стал гостем-пленником живущих в подземных долинах гуманоидов — сверхлюдей (практически).

История не приключенческая, а скорее дидактически-поучительная. Вариант утопии. Подземные жители достигли в общем-то идеального устройства общества — всё у них гармонично, без противоречий. Хотя многое — с точностью до наоборот по отношению к человечеству наземному (например, сильный пол — это женщины). Поставили себе на службу универсальный феномен Врил (Vril) — посредством его лечат, им же убивают и разрушают. Нечто более всеохватывающее чем наше электричество (и вот на этот Врил клюнули нацисты, им тоже захотелось всемогущими быть...). Войн и общественных потрясений у Ана (Ana — так называют себя субтерранцы) не бывает. Но при всей умиротворённости они не знают колебаний, если какое-то низшее существо, представляющее угрозу их благополучию, надо превратить в кучку пепла. А сами они смерти не боятся. Ведь их бог — All-Good, как они его называют, гарантирует им вечную жизнь в ещё более благословенном мире, чем их подземный...

В общем произведение хотя и не остросюжетное, но весьма глубокомысленное, та плотная пища, которую любит мозг, как утверждал герой Платонова. Читал ли его Иван Антонович Ефремов? Думаю, читал.

Отличный рассказ — или может быть, небольшая повесть. Но как она насыщена подробностями, техническими и не только. Нетривиальными! Это произведение однозначно показывает, что свой талант Михаил Пухов недоиспользовал. Ему надо было браться за крупные формы. Он мог бы создать в этой области что-то незаурядное, превосходящее работы других фантастов. Увы...

Одно из лучших произведений Михаила Пухова. Он дал здесь свой вариант освоения космоса — в плане подробностей не уступающий, допустим, «Рассказам про пилота Пиркса». Но это ещё и сатира — на обывателя, мнящего себя ученым. И еще это динамичный рассказ с острыми диалогами.

Об этом авторе узнал из дзен-канала Владимира Ларионова, знатока и пропагандиста фантастики. Книга вышла в начале 80х в Кемеровском издательстве. Публикации в столице не получила. Хотя, наверно, того заслуживала. По уровню, пожалуй, не уступает большинству новинок, печатавшихся в то время в «Библиотеке советской фантастики». Впрочем, не всё так однозначно… Начав чтение, я чуть было тут же его не бросил.

У Владимира Ларионова возникли ассоциации с «Обитаемым островом» Стругацких, однако, на мой взгляд, между этими повестями дистанция огромного размера. И дело даже не в разном статусе авторов. В конце концов статус и определяется качеством работы!

В «Истинах на камне» действие начинается тем, что главного героя (он же рассказчик) по имени Ло (Логвин) высаживают со звездолёта на некую Синюю планету, где не только есть жизнь, но, как вскоре, наш путешественник убеждается, имеются разумные аборигены-гуманоиды. Они находятся на стадии первобытного строя, со своими особенностями, конечно. А именно, это племя изгоев, вытесненных с благоприятного для жизни местообитания на берегу моря и ныне, что называется, влачащих и прозябающих. Ещё и под гнётом адептов примитивного культа…

В общем, наш Ло, как истинный прогрессор, ввязывается в их ситуацию, впрягается помочь…

А теперь о том, почему же хотел книжку бросить. Поначалу вся эта история показалась уж очень фельетонно-хохмаческой. Несерьёзной. Повествование идёт от первого лица и как-то очень уж разухабисто для далёкого потомка из светлого гармоничного будущего. (Вот сейчас подумал, что классик этой темы Иван Ефремов не только недолюбливал юмор в произведениях коллег, но, более того, полагал, что люди коммунистического будущего от склонности юморить избавятся — как от чего-то ненужного и даже вредного.)

Вообще язык повести шибко хорошим, тем более точным, лаконичным я бы не назвал. То и дело попадались велеречиво-небрежные обороты, типа: «... просвистели за моей спиной и в опасной близости… «

И некоторые элементы сюжета в восторг меня не привели. Слишком много разных пришельцев и залётных (из космоса) сущностей для одной Синей планеты. Нет, это не фантастика, ребята, это космическая опера какая-то!

Но что же в ней хорошо? Психология. Отлично выписаны характеры двух, нет, пожалуй, даже трёх туземцев. Главный герой по-своему тоже интересен. Хотя никакой он не человек Эры Кольца, а наш соотечественник из XX века!

Массовая психология общины под влиянием культа тоже показана неплохо, убедительно. Ну и сюжет, при всей сказочности, захватывает, удерживает внимание читателя. Кстати, всё лучшее в нём очень уж напоминает ситуации из нашей действительности, а не какие-нибудь «космические коллизии».

Последнее время Дзен помимо новостных сводок начал снабжать меня ссылками на статьи в разных своих «каналах». И будто впрямь наделён каким-то разумом — каналы эти сплошь оказывались посвящены советской фантастике.

Я начал предложенное читать, и не без интереса, и даже подписываться на «дзенщиков». У одного из них я узнал имя и название, вынесенные в заголовок. Отзыв о романе был крайне хвалебным. Оказалось, что вполне заслуженно.

Константин Нефедьев работал на рубеже 50х — 60х годов прошлого века. Объём написанного им не очень велик. Объём доступного в сети ещё меньше. Но роман «Тайна алмаза» на самом деле захватывает и тащит читателя за собой.

Вышел он в конце 50х, но сюжетом, построением похож на авантюрно-фантастические книги, которые были в ходу в годы 20е. В фокусе событий одно крайне ценное изобретение и его автор. Вокруг, естественно, вьются разные безжалостные и беспринципные «хищники», желающие поживиться на дармовщинку. Одинокого изобретателя пытаются защитить революционные матросы и комиссары. Да, забыл сказать, действие начинается, должно быть, ещё в XIX веке, в дремучей тайге, но затем переносится в 17й год, в бурлящий Петроград.

Об авторе известно, что блестящего образования он не получил. В смысле, оно у него было наоборот не блестящим. Тем не менее по части создания лихо закрученных сюжетов голова у него работала очень и очень продуктивно. Книгу он писал для всех возрастов, однако с читательской жалостью не особо считался. Люди хорошие в романе гибнут и пропадают без всяких скидок на «лёгкий жанр». И более того, несмотря на то, что силы добра последовательно теснят и побеждают многочисленных злодеев, хэппи-энда у книги нет. Как в жизни.

Примерно на средине книги понял, что отзывы на неё читал ещё -цать лет назад. Вот только тогда роман назывался «Вивальди». Что ж, обычная практика. А отзывы помню смутно. Да и моя книга ждала своего часа страшно долго... Впрочем, всё это не важно, не важно, не важно!

Меня больше занимал вопрос: до чего хитро тут всё накручено — а хитом опус не стал. Это ведь такой детектив — с элементами фантастики и вообще чертовщины. Журналист Евгений Иванович Печорин благодаря одному нехорошему дедушке — соседу, патологическому борцу за справедливость, счетоводу на пенсии Ипполиту Игнатьевичу Зыкову — попадает в водоворот очень странных дел. Поначалу в них замешаны, казалось бы, только милицейские чины — но достаточно влиятельные — и таинственная психиатрическая клиника, построенная на месте имения некоего мистика (во времена царизма), служившая секретной лабораторией уже в сталинские времена... Но потом выявляется, что непостижимый катаклизм, выражающийся во внезапных актах возмездия, обрушивающихся на головы тех, кто это заслужил, а также прочих чудесах сильно окрашенных именно этически, разросся не меньше, чем до масштабов столицы... У-фф! Даже пересказывать трудно — а ведь у автора это всё сплошным плавным потоком!

И всё там в романе не просто. Не просто журналист — ибо статей он уже не пишет, а даёт оценку названиям разных фирм на предмет двусмысленности и этим зарабатывает на жизнь под вывеской фирмы «Зоил». И личная жизнь у него не простая, и биография, и окружение...

И сюжет витиеватый! А вот поди ж ты — хитом не стало!

Книгу собирался прочитать, кажется, ещё в прошлом году, но не один раз менял решение, брался за что-то другое. И вот…

Уильям Сэнсом — британский писатель у нас практически неизвестный. Вся “библиография”, если не ошибаюсь, это рассказ “Такую редко встретишь” в сборнике «Английская новелла XX века» и в коллективном сборнике британских авторов на английском языке «Making it all right» — «The Vertical ladder» — «Крутой подъём» («Вертикальная лестница'). Именно на этой истории я и распробовал автора больше двадцати лет назад.

У себя на родине Сэнсом считался чуть ли местным Кафкой. Мастер тревожного ожидания, то бишь саспенса.Автор множества рассказов и пятнадцати романов. В их числе «Тело» — по нашим меркам, скорее, повесть. Написан в конце 40-х прошлого века.

Подзаголовок — «A Study of jealousy». “Исследование ревности”.

Главный герой (он же рассказчик) Генри Бишоп, владелец парикмахерских салонов в Лондоне, становится жертвой ревности буквально на первых страницах повествования.

Однажды прекрасным майским утром во время «охоты» за неназванным точно насекомым (a fly) он становится свидетелем того, как некий рыжеусый незнакомец, высовываясь из-за увитой плющом стены, разделяющей соседствующие сады, жадно подсматривает за утренним умыванием его жены Мадж в ванной комнате на втором, по всей видимости, этаже их особняка. А спустя совсем короткое время этот беспардонный тип вторгается в их закрытый семейный мирок. Приходит попросить отвёртку. Он живёт в соседнем доме — пансионе (английская традиция, известная по таким сочинениям как, например, «Счастливчик Джим» Эмиса и другим). Зовут его Чарльз — Чарли — Дайвер. У него какой-то бизнес, связанный с разной механикой, гараж и т. п.

Непропорционально скоро он приглашает чету Бишопов к себе в гости. Он, пожалуй, самый крупный комнатосъемщик в доме миссис Лолор — это другие довольствуются одной комнатушкой, а в его распоряжении весь нижний этаж.

С новыми знакомыми он ведёт себя до крайности фамильярно. Генри становится мишенью его шуток-проделок. А Мадж как будто подыгрывает хозяину в том — к неудовольствию и обиде мужа. В общем, огонь ревности получает новое горючее…

Автор подробно описывает внутреннюю агонию главного героя. Про того нельзя сказать, что он ведёт себя пассивно. Он пытается делать свои «ходы», пытается «работать на упреждение».

Поначалу у меня было такое чувство, что Сэнсом — это такой предтеча если не Набокова, то Фаулза. Мастер погружения в теневую суть человеческой натуры. Хотя, к сожалению, без таких ярких метафор как у двух вышеназванных товарищей. И я всё ждал какой-то неожиданной концовки. К финалу действие становится особенно бурным. Но шикарного завершения всех этих перепитий у Сэнсома всё же не получилось. Чеховским такой исход дела я бы тоже не назвал, хотя похоже больше на Чехова, чем на Фаулза или Набокова. Да, и точно без метафор. Некоторая трескучая многословность… Но как бы там ни было, теперь про творчество Уильяма Сэнсома знаю больше.

Книга вышла в прошлом году в дорогущей серии «РПБиНФ» (Ретро библиотека приключений и научной фантастики) издательства «Престиж Бук». О существовании романа узнал из хвалебного отзыва на одном из посвящённых творчеству Ивана Ефремова пабликов ВКонтакте.

В тексте упоминается не только имя великого фантаста, но и названия его произведений, приводятся цитаты из них, однако сильнее всего автор подражает «закатному» роману Булгакова. Вообще цитируется много разных фантастических книг (поначалу у меня даже возникла ассоциация с сочинениями Василия Звягинцева, блиставшего начитанностью), однако сюжет построен на прямом подражании «Мастеру и Маргарите» (чересчур прямом!). Однажды августовским вечером два инженера из НИИ в области физики новых материалов, Андрей Добродеев и Надежда Серосталева, встречаются с четверкой странных индивидов. Каждый из которых, как очень скоро выясняется, наделён способностями небывалыми, сверхчеловеческими. И начинается путешествие по иным измерениям, временам и мирам, удивительное и поучительное (слишком даже поучительное). И при всей многомерности несколько плосковатое, я бы сказал.

В начале текста несколько раз резанули внутренний читательский слух редакторские косяки. То есть фразы, скроенные явно несообразно. Например, «... море похожих на полную Луну блестящих полицейских шариков-шлемов с большими пластиковыми щитами, которые... теснили пёструю толпу...». Шлемы с большими щитами — сюрреализм какой-то. И это в самом зачине повествования!

Некоторые эпизоды проучения разных подонков и негодяев, устраиваемого новыми знакомцами Андрея и Надежды, показались даже довольно занимательными (ну опять почти Звягинцев, у которого нечто подобное тоже встречалось!), но лишь поначалу, а потом стали утомлять однообразием и каким-то подростковым злорадством. Да и не самый взыскательный авторский вкус проявлялся то тут, то там — в описаниях физиологических отправлений, случавшихся со злодеями и подонками по воле сил верховных и могущественных. И ведь я отмечаю это из жалости не к злодеям — к читателям.

Пространные же рассуждения вожака таинственной четверки Антона о высоких и тонких энергиях вообще не убедили и не воодушевили. Ну, наверно, я такой бескрылый ретроград-маловер, ограниченность которых не раз порицал в своих лекциях Антон...

Невольно я задумался о том, что же отличает роман Булгакова от такого вот подражания. У Михаила Афанасьевича много было разнообразной и весёлой чертовщины и минимум объяснений. Никакой наукообразности. Гаерство и ёрничанье. Вообще много всего неправильного — что вообще-то ошеломило и восхитило меня, во всяком случае, в первом чтении романа. Хотя сейчас многие сильно вдумчивые читатели цепляются за эту «неправильность» (благо есть за что), ставят её на вид, навешивают на писателя других разнообразных собак. Впрочем, это отдельная тема.

В книге же Голышко всё гораздо проще. Вместо веселья частенько, как уже сказал, довольно плоский юморок. Слишком много замешанной на конспирологии эзотерики (или конспирологии, замешанной на якобы эзотерике). И в лунную программу американцев автор не верит. Для меня штришок показательный. Интересно, а в советскую лунную программу он верит? Ведь лунный грунт, доставленный советскими автоматическими станциями, оказался идентичным грунту, привезенному с Луны американцами. Ладно, это тоже отдельная тема.

После «Дня пришельца», «Рая под колпаком», и даже ранних «Теней снов» я зачислил Виталия Забирко в мастера приключенческой фантастики «с человеческим лицом». А эта книга показалась довольно фельетонной. Продукт поздних 90-х, со всеми вытекающими.

Повествование ведётся от лица главного героя — мелкой уголовной сошки в начале — но быстро шагающего по ступенькам социально-криминальной лестницы. Благодаря тому, что взял под опеку существо фантастическое, наделённое, как оказалось сверхъестественными способностями. Пацан, Пупсик — он отводит от Пескаря (это фамилия протагониста) любую беду. Если надо, может «перепрошить» мозги нужных людей, из жуликоватых сделать преданными. И т.д. Впрочем, возможности Пупсика всё же не безграничны — у них тоже есть свой предел, причем в самом прямом смысле. Не может он ломать ход событий сразу в масштабах Вселенной. Да что там Вселенной... Способен «колдануть» в каком-то локальном пространстве, и всё — закон сохранения энергии и ему писан.

Всемогущество, имеющее вполне конкретные ТТХ, — фантастика не ближнего прицела, но с элементами реализма. Для сюжета полезней. Когда у героя на всякую каверзу судьбы обязательно выскакивает из рукава новый козырный туз, читать ведь не интересно. Мы, читатели, не любим, когда любая напасть развеивается по щелчку пальцев и герой беззаботно шагает дальше, насвистывая «Чунга-чангу». Но в романе Забирко другая беда. Основная часть повествования идет от лица всё стремительнее преуспевающего в жизни Пескаря — языком якобы разговорным, народным. Но, увы, это не язык Рэдрика Шухарта из «Пикника». Не язык Чарли Гордона из «Цветов для Элджернона» (список можно продолжать). Довольно средний, иногда подозрительно газетно-книжный язык. И от того, что эта автобиография написана будто бы неким профессиональным писакой — писателем, превратившемся в бомжа (альтер эго Виталия Забирко?), как-то не легче...

Небольшие фрагменты из жизни Пупсика, написанные наукообразным слогом, погоды не исправляют и вообще не делают. Да и мало что проясняют, если честно.

Но и язык — это на самом деле лишь полбеды. Фантастика в романе, как я уже сказал, с элементами реализма. Зато реализм, то есть весь тот фон, на котором показано невероятное восхождение Бориса Пескаря к вершинам власти, взятый как бы из реальной российской жизни 90-х, выглядит довольно мультяшным. Избыток довольно банальных, во многом почерпнутых явно из вторичных источников подробностей жизни криминалитета, политических элит и т.д. Наверно, издатели потребовали от автора нагнать объем — отсюда эти скучные описания попоек и похмелий, и разной прочей псевдозавлекательной муры. Я даже подумал: то ли дело было раньше — рисуя что-то многоэтапное, в том числе и головокружительную карьеру, можно было смело пропускать эпизоды, не добавляющие ничего нового ни к идее книги, ни к образу героя.

«Роман с кокаином» – книга всё-таки не о наркоманах, как это может показаться на первый взгляд. Как это порой простодушно выражалось одним только включением «Романа» в «тематические сборники». Типа, «Исповедь англичанина, употребляющего опиум» де Квинси, «Морфий» Булгакова, сочинение Агеева – и всё это под общим названием «Опиум» (хорошо ещё, не для народа). Хотя, да, главный герой романа Вадим Масленников – наркоман и погибает от наркомании. Однако на самом деле «Роман с кокаином» это не просто всего лишь очередная история, описывающая увлечение модным пороком. По силе и глубине произведение не уступает, быть может, лучшим творениям мировой классики – работам Бальзака, Достоевского. Да того же Набокова, которому приписывали создание «Романа» или со стилем которого, по крайней мере, сравнивали. Мы видим, что Масленников, человек по-своему незаурядный, с большими амбициями, и поначалу не совсем ещё нравственно безнадёжный, тем не менее не находит другого способа реализовать себя – кроме как лишь в случайных связях с женщинами, а затем и вовсе становится кокаинистом. И всё это происходит на фоне мировой войны, а затем революции. Завершающая фраза романа становится его эпиграфом: Буркевиц отказал.

Рассказ «Паршивый народ» выглядит несколько слабее романа. Тем не менее очень любопытное произведение – поскольку интересно всё, что вышло из-под пера автора. Жаль, что его творчество ограничилось этими двумя сочинениями.

Несколько лет назад, пытаясь объять необъятное, я собирал в электронную копилку всё, до чего мог дотянуться, — детективы (от которых вообще-то не очень фанатею), военную прозу, приключения, фантастику, классику. И романы исторические, конечно. Да и не только романы, но вообще книги исторической тематики. Так среди них оказались произведения Николая Костомарова. Этим же романом заинтересовался во время чтения сборника Владимира Железняка «Одержимые».

Проза Костомарова довольно значительно отличается от исторической романистики мне привычной и любимой. Во-первых, архаичным языком, во-вторых, особой неполиткорректностью. Здесь не только Иван Грозный изображён садистом и психопатом, но и главный герой Юрий Кудеяр далёк от канона гуманиста, «рыцаря без страха и упрека». Без страха — пожалуй, да, но и сам убивает направо и налево не дрожащей рукой, когда считает, что так надо. В общем, автор изобразил такого героя, прошедшего через разные круги ада и в итоге превратившегося в изменника-коллаборациониста. Выписал все эти перепитии и метаморфозы не всегда психологически убедительно (на что справедливо указал в послесловии Юрий Нагибин), но очень драматично. При этом да, роман и в самом деле перекликается с повестью Владимира Железняка «Зарницы над Русью».

Стал счастливым обладателем этой книжицы из любимейшей в детстве серии «рамочка» лет пять назад, совершенно случайно. Прежде не слышал ни имени, ни названия. Сейчас взялся читать релакса ради. Оказалось, довольно интересный, по-своему яркий автор.

Книга вышла в 1980 году. Жанр определен как повесть-памфлет. Описывается некая западная капиталистическая страна (большего всего похоже на США; хотя прямого указания нет, надписи на рисунках, выполненных В. Терещенко, на английском языке), дошедшая в своем «развитии» до перманентной уличной войны всех со всеми, тотального диктата мафии (обозванной Национальным синдикатом) и медийного манипулирования массами со стороны государства. В 1980 году это могло восприниматься читателями как дежурный идеологический сарказм; сейчас выглядит глубоким проникновением в зарождающиеся уже тогда тренды (хотя и не всё, конечно, автор угадал). Гвоздь находок — это создание виртуальной реальности на телевидении (стереовидении), когда в реалити-шоу на равных с человеком участвует хорошо сработанная голограмма вип-персоны (не правда ли, кое-что напоминает из совсем недавних достижений?).

Язык повествования не дурен; масса удачных колкостей, вызывающих не только улыбку, но порой и смех. Однако сюжет, с точки зрения нынешних стандартов, выглядит несколько вымученным. По-настоящему развить потенциал идеи автору не удалось, жаль…

За последние тридцать лет у меня сложилась «традиция» каждые десять лет перечитывать «День триффидов» Уиндема. Последний раз я читал роман в оригинале, только в малость подпорченной электронной версии. Однако теперь решил поступить немного иначе — перечитать «Куколки», с которыми впервые познакомился два десятилетия назад, тогда — в переводе. Сейчас решил обратиться к оригиналу.

Вкратце суть романа. Автор рисует довольно далёкое будущее — сотни или даже тысячи лет спустя после постигшего человечество Tribulation — Бедствия, Невзгод и т.п. Ядерной войны короче. Не очень большое поселение на Лабрадоре живёт натуральным хозяйством, ведёт образ жизни вроде того, что был присущ жителям американского фронтира в XIX веке. С некоторыми отличиями... И среди самых существенных не только использование лука в качестве оружия (наряду с ружьями, впрочем), но — борьба с мутациями. С мутациями у выращиваемых растений, с мутациями у скота. С мутациями у людей! И с самими мутантами, устраивающими время от времени набеги на поселения «нормальных» из пограничных лесов.

Главный герой — рассказчик Дэвид Строрм начинает своё повествование с описания странных снов, снившихся ему в детстве, в которых он видит диковинные большие города на берегу моря с лодками в гавани и ещё более удивительными воздушными кораблями в небесах... Отец Дэвида Джозеф Строрм — фактически глава поселения, главный борец со всеми Отклонениями от нормы. Дэвид, его наследник, в перспективе должен занять его место и взять на себя это бремя. И вдруг, в какой-то момент, он узнает, что он и сам — Отклонение. Хотя его «изъян» не выражен в каком-либо физическом дефекте. Он всего-навсего способен к телепатии, обмену мыслеобразами — с ещё семью такими же «ненормальными» детьми, живущими в ближайшей округе.

Это зачин.

Взявшись за роман, я поймал себя на мысли, что почему-то утратил былой азарт в чтении текстов на английском и особенно немецком языках. Но преодолев сопротивление первых страниц, первых глав, я, кажется, понял, в чём причина. Значит, последние года три, а то и четыре мне попадались не самые увлекательные истории. С «Куколками» мне повезло больше. Автор умело нагнетает тревожное ожидание рассказчика (когда же, когда же случится настоящий «провал» и «отклонение» тайных телепатов будет раскрыто?). В общем, сюжет крепко меня затянул. Хотя и отметил всё-таки, что сухие описания по-английски по сути неотличимы от канцелярита. В русской прозе такой номер бы не прошёл (и поэтому переводчикам приходится особенно изощряться перетолмачивая такие фрагменты).

Позабавило предисловие к роману, написанное М. Джоном Харрисоном. Он сравнивает ситуацию, описанную в романе, с переменами, происходившими в Англии в середине прошлого века, когда выходцы из социальных низов начали массово становиться студентами «краснокирпичных» университетов — и тем самым отрываться от своих родителей, «от корней». По-моему, у Уиндема всё куда глубже.

Еще раз отметил в финале хладнокровие продвинутых «новых людей» в процессе ликвидации людей «примитивных». Подвели под это дело «философскую базу». «Не мы их, так они нас». Что-то напомнило...

В аннотации книгу сравнивают с сочинениями Дэна Брауна и ещё кого-то. Я узнал о существовании романа из блога одного собирателя-книжника. Странно, что не слышал про «Одиночество-12» раньше. Первое издание — или, быть может, первая редакция — давненько уже гуляет по свету. На обложке издания нового, прошлогоднего, на лицевой стороне внизу, помещён похвальный вердикт Г. Юзефович. Как бы я к ней ни относился, не согласиться с этим приговором сейчас не могу. Действительно улётно-бомбическая штучка!

Причем, должен заметить, что автор расположил меня к себе с первых же строк (ещё до покупки) — легким, остроумным слогом. То есть по-настоящему легким и остроумным (это не то, про что в отзывах пишут: «...легко читается... автор с юморком...» — хотя, да и читается легко, и юмор присутствует). Вот:

«Иногда, прогуливаясь с телефоном в руке по квартире, я представляю себя человеком, который получил задание родиться еще раз. Кем-то вроде агента спецслужб. Я воображаю, как меня высаживают с корабля на маленький скутер в двадцати километрах от берега где-то на Филиппинах или на Карибах.

В кармане плавок (у меня плавки с карманом на молнии) – кредитная карточка с неограниченным покрытием, пятьсот долларов, запечатанные в полиэтилен, и автомобильные права, выписанные во Флориде.

Во Флориде, как я узнал, права дают всем подряд. Я сам, не выезжая за пределы Москвы, получил эти права за триста долларов через какую-то адвокатскую контору. ...»

И почти сразу начинается и детектив, и боевик. Главный герой — рассказчик Иосиф Мезенин, глава одного московского едва сводящего концы с концами PR-агентства, узнает о странной смерти одного из лучших своих друзей (их у него трое; в общем, то же число, что и у Дюма-отца), и... И в общем, как гласит порядком избитая уже фраза, попадает в водоворот невероятных, невероятно опасных событий.

Вообще это не только боевик, но интеллектуальный боевик. Хитросплетения сюжета там и сям прерываются экскурсами в самые разные области знания, иногда довольно тёмные, в историю и криптоисторию. В конспирологию.

Признаюсь, поначалу я невольно сравнивал книгу Ревазова с ранее прочитанной дилогией Всеволода Георгиева, любителя всяческих крипто- на свой лад («Всё пришедшее после» и «Отравленная сталь»). И до какого-то момента похождения Иосифа, Антона и Моти казались мне несколько сугубо умственными (приключения мысли). Но потом режим повествования стал значительно жестче.

Да, это не только боевик с конспирологией, тайными обществами, но и фантастика. Особенно к финалу. Очень интересная!

И «с выражениями» — 18+.

Роман «Юноша с далёкой реки» и похож, и не похож на ту прозу Геннадия Гора, что вошла в золотую копилку отечественной фантастики.

Во-первых, это реализм, почти реализм. Действие происходит в 30-е годы; главный герой — Нот Чевыркайн, представитель народа нивхов, приехавший в Ленинград учиться в Институте народов Севера. Рассказчик, ведущий повествование, студент-этнограф Ленинградского университета Даниил Мишин. Он изучает язык и культуру нивхов, малого народа, живущего в Приамурье и в северной части острова Сахалин, и помогает осваиваться Ноту в той ученой и не совсем ученой премудрости, которую надо быстро постичь юноше в странном и непривычном для него — во всяком случае поначалу — Ленинграде.

Во-вторых, если говорить о непохожести романа на классические сочинения писателя, здесь он отдаёт дань тому времени, на какое пришлась работа над этой книгой. В ней, как мне кажется, звучат отголоски борьбы и с космополитизмом, и с вейсманизмом-морганизмом.

А в третьих, как мне представляется, это всё же и фантастика. Поскольку общая ситуация в стране подана в исключительно оптимистичном ключе. Никакого 34-го года и никакого 37-го.

Но по интонации, по манере подачи материала, прозрачной, несколько отстранённой, это несомненно Геннадий Гор. И даже о полётах в космос речь заходит не один раз.

Наиболее же яркие главы, на мой взгляд, в третьей, заключительной части романа, где рассказчик отправляется изучать материал прямо на место его происхождения и пребывания — туда, где живут нивхи.

Свое английское чтение собирался продолжить другой книгой, однако на глаза попался хвалебный отзыв вот на эту. Написана ещё в 70-е, на русский же перевели буквально только что — как «Матерь тьмы».

Франз Вестен (Franz Westen — в русской аннотации стал Францем Вестерном), автор рассказов — ужастиков, пережил смерть жены и, в результате, алкогольную зависимость, с которой сумел справиться. Живёт в Сан-Франциско, городе поэтов-мистиков-оккультистов. И читает, в частности, книжку в таком духе, изданную примерно полвека назад — «Мегаполисомантию», о пагубной силе больших городов, а также и присовокупленный к печатному раритету манускрипт, выдержанный в том же ключе. И посматривает в бинокль из окна своего апартмента на местную достопримечательность — естественную возвышенность под названием Корона Хайтc. Как же он был изумлен, заметив там странную машущую руками, будто сигнализирующую о чём-то фигуру! Но сие оказалось лишь цветочками. По-настоящему наш персонаж был ошарашен, когда лично взобрался на выше означенный пик рельефа (не без приключений) и, объективами бинокля отыскав в хитрой мозаике городского ландшафта свой дом и собственное окно, уже там узрел нечто похожее на судорожно семафорящую фигуру…

Так начались собственные паранормальные приключения автора историй про жуткое и странное. И поначалу читать было интересно. Примерно до середины книги. Познавательным вышел короткий экскурс в историю богемно-литературного сообщества Сан-Франциско. Не напрямую из романа, но благодаря ему, узнал, что у Бриссендена, важного персонажа романа «Мартин Иден», был прототип — поэт-«декадент» Джордж Стерлинг.

Но далее действие начало провисать, по крайней мере, для меня. Рационализация сверхъестественного вообще подействовала расхолаживающим образом. Ну не фанат я Лавкрафтов и прочих Говардов!

В общем, к финалу даже пожалел о поспешном выборе чтения. К счастью, и там, в книге, всё закончилось достаточно оперативно.

От романа впечатление достаточно противоречивое. Это какой-то «красный Набоков». Такая же игра словами, красками. Но смысловое наполнение — диаметрально противоположное. Как позитрон к электрону.

Роман даже относят к фантастике. Здесь даны картины будущего, причем в какой-то модернистской манере. Автор и герои романа, в первую очередь Алексей Курилов, но потом и преемник его, духовный сын Алёша Пересыпкин, наблюдают, как бы немного со стороны, эти битвы грядущего, а после и установившийся после войны дивный светлый мир (в духе Ефремова, конечно, а не Хаксли). Но на самом деле весь роман фантастика… Герои живут в реальности совершенно параллельной (или перпендикулярной) тому, что на самом деле существовало у нас в стране в 30-е годы прошлого века, увы..

И порой и эта выдуманная жизнь, и сами герои отдают чем-то опереточным…

И тем не менее проза Леонова обладает неким магическим обаянием. Читая ее, понимаешь, что это всё-таки другой класс, куда более высокий пилотаж, нежели достигнутое в суховатых, приземленных производственных романах современников писателя.

И конечно, поражает владение специфическим материалом — хоть того, что касается механики паровозов, хоть погружения в медицинские дебри, хоть знания татарского фольклора.

А ещё у романа такая философская, я бы сказал, концовка.

Книга 1965 года, из детгизовской серии «Библиотека приключений и научной фантастики» («рамочка»). Взята для чтения в качестве «релакса». В школьные годы один только вид «рамочных» книжек действовал на меня почти столь же магически, как годами пятью-семью раньше музыкальная заставка, предвещавшая мультики на ТВ.

Не очень объёмистая повесть, детектив про убийство, случившееся в музее восковых фигур на острове Кони-Айленд в Нью-Йорке.

Написано в общем-то сдержанным, не очень разухабистым, но очень профессиональным языком. Заметно, что автор, хоть и не был экстра-виртуозом в области стиля, несомненно обладал тонким чувством слова.

Про сюжет тоже нельзя сказать, что суперзабористый. Но достаточно динамичный, без топтания на месте, без повторов одних и тех же фишек. С интересными психологическими наблюдениями. С хорошим, явно не книжным знанием материала. То есть подробностей жизни нью-йоркской в частности и американской вообще. И жизни буржуазной! Только сейчас можно это оценить. Как довлеет над тамошними контингентом жажда сенсации — и, естественно, монетизации этой сенсации! Но боюсь, в середине 60-х далеко не каждый читатель, особенно юный, мог эту изобразительную точность правильно понять. Тогда это могло показаться сатирой, в чём-то даже дежурной. Типа, знаем мы всё про эти каменные джунгли, и как там негры недоедают... Все уши уже прожужжали!

А в финале действие совершает и своего рода эмоциональный скачок. Квантовый переход на другой уровень, если угодно. Алексей Павлович Коробицин пусть и не был вторым Чейзом или братьями Вайнерами, но тоже кое-что в детективах понимал и что-то мог. Особенно интересно то, кем он был на самом деле. Хотя в книге, в «рамочном» издании, об этом и ни слова...

Роман был написан под занавес 90х, отдельным книжным изданием вышел в «Андреевском флаге» в нулевые. Несёт на себе печать времени.

Начинается как детектив, пусть и с глумливым оттенком, с заявкой на охоту за неким кладом, но потом элементы детектива вовсе не доминируют. Предполагаю, что узкие ценители жанра, за пару прошедших десятилетий приученные к стерильной его незамутненности, будут сильно недовольны таким поворотом. Потому как в «Обнаженной натуре» есть всё, что угодно: буффонада, фантасмагория, даже какой-то сюрреализм. И всё это под густым соусом неприятия случившихся в стране перемен и осуждения «вторжения чужих» и т.п.

Язык неплох, хотя несомненно цветист. А сюжет ещё цветистее — порой до неправдоподобия. Главный герой, литератор Павел Родионов, вызывает не только сочувствие, но столь же часто и раздражение. Настолько он, типа возвышенная фигура, совершенно параллельная или перпендикулярная реальности (всё-таки не собираюсь ничего ему «предъявлять», повторяя ошибку некоторых особо рьяных читателей и даже литераторов-профессионалов: раз уж писатель выбрал в качестве главного именно такого героя, значит, зачем-то оно ему, автору, это нужно, и все вопросы и претензии должны быть к нему). Впрочем, в некоторых эпизодах и в самом Родионове (альтер-эго Артёмова?), и в фоновых по отношению к нему персонажах просматривается что-то человеческое.

Так что и на уровне «вечного» в романе разговор тоже порой мелькает, не одна лишь голая злоба дня.

И, по ходу, эта книга будет получше сравнительно свежего романа автора «Хромой змей, или Император Бубенцов», где «сюрреализм» просто захлестнул и одолел. Впрочем, это уже другая история, пусть и не совсем другая. Про неё надо говорить отдельно, если получится, конечно.