Во многих томах избранного от Брэдбери этот рассказ присутствует. Заслуженно. Он является хорошей иллюстрацией его художественной эстетики и красоты. А его романтизм и аллегоричность делают рассказ поистине интернациональным. Не зря же Брэдбери любят во всём мире. Он умеет выражать вечные истины через красоту и тонкость своего художественного мира.

Да, тут всё просто, все его аналогии, все его смысловые образы лежат на поверхности – он и сам буквально проговаривает их:

Интересно, что сами герои из разряда дельцов, простодушных искателей «золотой жилы», совершенно американского типа искателей счастья; но и эта их узнаваемая черта делает историю по-своему колоритной.

Ещё одно произведение Брэдбери, которое сделано стилем и легкостью повествования – и от них есть вот эта взвесь смысла, намекающая на глубину, на то, что всё это символично и что-то да значит. Мне кажется, аллегория тут очень проста –

Простенько как смысл, но прекрасно как аллегория. И милый, легкий, чарующий рассказ из-за летучего мастерства самого Брэдбери.

Читая, я поймал себя на мысли, что это предисловие легко разбить на цитаты – и это будут цитаты на разные темы, например, о том, какого это писать про свои же произведения, или как меняется авторское видение на протяжении лет. Но вот эта начальная часть – про то, как человечество свыклось с атомной бомбой, вот это я и вправду выписал – так до жути актуально оно стало сейчас.

Но это, в первую очередь, конечно, о самом романе («сборник» – так его всё-таки называет сам автор) – о мыслях и чувствах в нём, и о мыслях и чувствах, подтолкнувших автора на его создание. Только тут меня осенило, что город – это в первую очередь символ, символ технологической цивилизации, которая и удушает в человеке человеческое; именно на разрушение этого города он и уповает, и именно в нём замуровывает себя герой рассказа «Развлечения», один из последних Вебстеров.

Кстати, в легком недоумении автора относительно живучести этого романа, я вижу некоторую авторскую зависть к себе – тому, молодому, менее опытному, но создавшему этот невероятный эмоционально насыщенный шедевр (а я настаиваю, что «Город» – это шедевр), который по-прежнему волнует (а это значит ещё, что он всё так же актуален) так же сильно, как и в год его выхода в свет.

Это потрясающе.

По-моему, «Город» одно из самых сложных произведений Саймака. За всей его почти детской наивностью образов – подумать только, разумные Псы, какая наивность – наивность басен и детских сказок! – скрывается философская сложность идей и размышлений, густая сеть противоречий, глубокий символизм – и печаль: разрушение светлых надежд на человечество, тоска по нему уходящему, и в первую очередь, уходящему от самого себя…

Саймаку не повезло. У него нет такого известного имени, как, например, у Брэдбери, хотя этим романом он, по-моему, с ним точно сопоставим. Надо лишь продвинуться дальше первой самой простой главы и ощутить, как в всё романе становится сложнее, тревожнее, глубже.

Впервые читая «Город» (когда-то давным-давно), я уловил его истинную мощь лишь в середине, где-то между «Раем» и «Развлечениями». Это было самое странное ощущение за весь мой читательский опыт. Тогда, давним-давно, весь роман до того момента казался мне довольно простым (сейчас так не кажется – за исключением, пожалуй, первой главы, где автор промахнулся сильно в технической её части; «Город» и начинается для меня только со второго рассказа, с «Берлоги», с робота Дженкинса, постепенно принимающего на себя бремя быть человеком), тогда я ощутил нечто сравнимое с прогулкой по старым железнодорожным рельсам с мгновением осознания, что сзади на полной скорости накатывает локомотив. Я увидел, к чему всё ведет – словно бездна разверзлась. Я увидел человечество как нечто исчезающее, нечто обреченное, как нечто рассеивающееся как дым – и всё из-за глубоко заложенных в нём противоречий. Я уже видел пустую Землю. И ощущал отчаяние последней надежды – оставит ли человек хоть что-то достойное после себя?

«Город» из тех романов, который при каждом прочтении выглядит всё сложнее, всё глубже – и при этом из раза в раз всё интереснее.

Теперь не бросился в глаза его символизм. Тут много символических предметов и действий. Рецепт всемирного счастья, до которого лишь протяни руку, но человек не делает этого, боясь выйти из символической зоны комфорта. И не зря же этот рецепт попадает потом в руки Джо – ветви разума, лишенного уз социума, разума холодного, разума человека, но человеческого в нём уже и не видно – и это приводит к краху. Тут, в принципе, многое приводит к краху. Узы ответственности за мир непосильны человеку. Он сбегает от него в рай Юпитера, он перекладывает его на других. Он и себя-то по сути не понимает.

Символичны и Псы – Псы, как символ начала более природного, символ преданности и доброты, более светлого ума, идущего другой дорогой (человечество не дотянулось до звезд, но Псы нашли иные миры здесь, на Земле). Символ всего того, в чем автор видит спасение.

Даже когда человек окончательно уходит со сцены, мир всё ещё несет в себе его следы, и нельзя не подумать: о ком бы автор не говорил, о Псе ли, роботе, или мутанте Джо (даже о Тени, вторгшейся в наш мир, в самой жуткой части романа – рассказе «Эзоп») – он говорит в первую очередь о человеке. И этот разговор горький, пропитанный щемящей печалью.

Его можно читать и как фантастику научную – идеи его хороши сами по себе: в нём есть и трансгуманизм (это в сороковых годах-то), технический сам по себе, он размышляет о цепочке миров и отсутствии прошлого с научной точки зрения. Его Путь разума имеет и чисто техническую сторону – переход в иные фазы существования, требующие иной мысли, иных чувств и иной системы языковых символов; разделения на ветви, технологически мозг роботов, и чувственный, интуитивный мозг Псов, а между ними, кстати, отчетливо не хватает человека, как середины, соединяющей и то, и другое. И т.д. и т.п. Но Саймак не Стэплдон, чтобы увязать в футурологии. Саймак хорош другим, он как каждый большой писатель, говоря о будущем говорит о настоящем, и техническая сторона, весь этот путь разума, лишь иллюстрации больших тревог, иносказание пропастей на возможной дороге вперед.

Размах.

Нарастающий размах во всём – более пятнадцати тысяч лет от начала до завершения истории (кажется, оригинальный цикл «Дюна» за шесть романов отмахал меньше, чем «Город» за девять его небольших глав-рассказов), действия, которые приносят неожиданные плоды спустя тысячелетия, проблемы, которые не решить сейчас, одним днём, а решаясь, порождают другие проблемы (если братство всего живого есть главный путь, то где конец этой гуманизации мира – как же блохи, рыбы, черви? И что делать, если без насилия невозможно? – решения, порождающие проблемы)

И весь этот пацифизм и весь этот гуманизм, что тут есть, – это ведь не так легко и просто. Это путь моральных и физических уступок, путь тяжелых решений, путь, состоящий из множества развилок сложного выбора. И путь ошибок в том числе. И потому главная фраза может быть всего романа – «Лучше потерять этот мир, чем снова убивать» – звучащая так пафосно сама по себе, в контексте выглядит гораздо сложнее – выстрадано, с большой долей отчаяния и печали. Это не громкое пустое слово, брошенное на ветер, а действительно тяжелый выбор, отказ от чего-то очень и очень дорогого. Бесконечный путь взросления, путь мужества, даже если это мужество – всего лишь уйти, дать дорогу другим, у которых, возможно, всё получится правильнее и лучше. Отчаянная такая мысль, да, но в контексте всего романа – мысль, к которой можно приблизиться лишь через долгий тернистый путь, единственный способ уйдя навсегда всё же в этом мире остаться.

Это большой, тонкий, умный роман чудовищной тоски по человеку – когда он, обреченный из раза в раз быть изгнанным из рая, в нём есть, и когда в нём его уже нет.

Мои вечно восхищенные 10 из 10.

Апогей грусти, финальная точка, Земля покинутая всеми. Для Дженкинса – отданный долг перед человеком и разумом в целом, долг длинною в множество тысячелетий (конец пути длинною в тысячи лет), ощущение печали прожитых веков и тоски бесповоротного окончания пути. Саймак умеет создавать ощущение щемящего одиночества – и это одиночество после бесконечно долгой дороги. Одиночество Дженкинса и одиночество самой Земли, не осиротевшей, но отпустившей на волю, каждого на свою дорогу, всех своих детей.

Мир муравьёв похож на мир людей, их крах – это крах человечества, так и не вышедшего из города, из своего убежища. Убежище, самозащита как движущая сила цивилизации и одновременно его тюрьма, блок для дальнейшего развития. А может, они просто исчерпали себя. Ведь человек тоже исчерпал себя. И великий его подвиг (в романе) – уходя, оставить после себя путь иному разуму, иной жизни, оставить мир тому, кто, возможно, продвинется дальше, у кого, возможно, получится сделать больше и лучше. Это единственный (в романе) способ всё-таки остаться, полностью уйдя – не зря же в этом мире всё ещё живет его призрак, его невидимые следы, пусть истлевающая, но память, пробивающаяся сквозь вечное забвение.

Горькая ирония –

Но это уже нельзя повернуть назад. Так что и в этой, финальной части есть своя сложность, противоречивость даже.

Но это всё, это конец. И апогей щемящей тоски.

Одно из больших достоинств этого романа, подчёркивающих в том числе и авторское мастерство, это то, что весь этот пацифизм и весь этот гуманизм, что есть в романе «Город» – это ведь не так-то легко. Это путь моральных и физических уступок, путь тяжелых решений, путь, состоящий из множества развилок сложного выбора. И потому главная фраза данного рассказа, а может быть и всего романа – «Лучше потерять этот мир, чем снова убивать» – звучащая так пафосно сама по себе, в контексте всего романа выглядит гораздо сложнее – выстраданно, с большой долей отчаяния и печали. Это не громкое пустое слово, брошенное на ветер, а действительно тяжелый выбор, отказ от чего-то очень и очень дорогого.

В чем-то этот рассказ проще, чем некоторые предыдущие. Автор возвращается в свой мир, кажется, для того, чтобы вновь проговорить уже сказанное, полностью завершить начатую тему, довести до конца нити противоречий, которые существуют даже в этом полностью гуманном мире –

И, как я уже говорил, всё это тяжело – на пути к каждой великой, глобальной цели потерь не меньше, чем обретений…

Традиционное предисловие многое уже сюжетно предвосхищает. Но весь роман/цикл «Город» – это не про интригу проблем и их решений. Хотя масштаб авторского замысла поражает и здесь –

Но более всего меня поражает та грусть, которая в нём есть – и то, как автор её создает. Это ведь не банальный перенос эмоций с персонажей на читателя, хотя и без этого не обходится. Тут всё тоньше. Например, во время разговора Хомера и Эндрю, Пса и древнего дикого робота, открывается, насколько они близки и различны (и чувство: потерянные ли это тысячелетия времени и возможного близкого существования, или всё получилось так, как это и должно было быть?) – они как будто две крайности, мозг эмоциональный, постигающий мир через чувства, и мозг математический, сугубо научный, не поддающийся чувствам; а между ними не хватает чего-то важного, не хватает человека, как связующего звена, частично обладающего и тем и другим, лишь недостаточно развитым. Об этом не сказано в тексте, но это чувствуется где-то на подсознательном уровне. Каким бы ни был человек, его в этом мире не хватает.

А ещё меня теперь тревожит это недосказанное –

Но в этом их исчезновении тоже есть что-то невероятно печальное.

Следующая – после этой – часть «Города», «Простой способ», написана лишь спустя четыре года – и потому можно легко представить, что «Эзоп» был финалом. Что-то такое тут действительно есть. Некий апогей. Полный исход людей. Самый тяжелый узел проблем и противоречий. Горькая печаль. И страх (тот же вид Тени и её действия внушают настоящий ужас).

И вновь – глубокий символизм, который даёт возможность читать эту часть по-разному.

Техническая сторона – множество миров, отделённых друг от друга минимальными отличиями. В этом идея напоминает роман «Кольцо вокруг солнца». Но в контексте «Города» – это иной путь развития. Человечество не дотянулось до звезд, но Псы пошли своим путём – не только гуманизацией мира, но и его изучения; по сути, они нашли иные миры у себя дома, не покидая Землю (то же, но гораздо быстрее сделали мутанты).

Но есть одна, очень важная деталь, которую я раньше не замечал – а ведь она лежит на поверхности. Если теория Джошуа верна, и мир гоблинов, мир с минимальным изменением от настоящего, это мир, отстающий на какую-то секунду от известного нам, то что такое эта Тень? Да это же человек! Это человек, изменившийся за семь тысячелетий, превратившийся в некоего пожирателя чужих жизней, пожирателя всего живого. Альтернатива его развития. Как и мир за дверью Джо, эта пустыня, возможно, тоже альтернатива – мир, превращённый человеком в пустыню. И, опять же, всё это имеет и символическое значение – зло приходит в мир псов из некоего прошлого, которого нет. И всё это созвучно с человеком, которого прошлое не отпускает, не отпускает его природа, рано или поздно толкающая на создание оружия. Таким образом, вердикт человечеству вынесен полностью. И таким образом, ноша, ложащаяся на плечи Дженкинса, тут наиболее тяжела.

Но обречен ли он вновь наступить на старые грабли в том, новом мире – вот вопрос, на который ответа нет. И он от этого горчит особенно сильно.

Сейчас, прочитав эту историю в очередной раз, меня особенно поразил сам смысл его названия. «Развлечения» (а лучше даже «Хобби») – способ убийства времени в этой оранжерее для пустоцветов, в которых превратилось человечество. Вот их главное отличие от новой юной цивилизации Псов и роботов. Человек остановился, он ничего не создает и не исследует, а Псы делают – они продолжают гуманизировать мир, они изучают то, за что человек и не взялся бы. Мертвая ветвь должна отмереть, чтобы росла живая, и развилка между двумя ветвями уже слишком глубока. И человечество должно окончательно исчезнуть, чтобы человечеством стали Псы, как и просил этого тысячелетие назад один из старинных Вебстеров.

Печальная, задумчивая вещь. Тоска прощания, тоска несбывшихся надежд – и всё же надежда, что те, другие, будут лучше, что они справятся.

Противоречивый род Вебстеров (читай: «человечество») противоречив и сейчас, созревая для большого поступка –

И горькая авторская ирония – города исчезли тысячу лет назад, и вот теперь исчезает человечество, запертое как в пузыре в последнем городе на Земле. Со своими бессмысленными счастливыми снами.

Именно здесь, на экваторе романа «Город», впервые читая его, я получил, пожалуй, самое странное ощущение за весь мой читательский опыт. Тогда, давним-давно, весь роман до этого момента казался мне довольно простым (сейчас-то это мне так не кажется), но здесь я ощутил нечто сравнимое с прогулкой по старым железнодорожным рельсам с мгновением осознания, что сзади на полной скорости накатывает локомотив. Я увидел, к чему ведёт весь роман. Я увидел человечество как нечто исчезающее, нечто обреченное, как нечто рассеивающееся как дым – и всё из-за глубоко заложенных в нём противоречий.

Сейчас это ощущение немного иное. Уже не рельсы и бьющий в спину локомотив. Сейчас это похоже на хитрый капкан – тонко рассчитанная ловушка, совершенно незаметная до последнего мига, курок, который взводился столетиями, даже тысячелетиями, всей историей человечества. И уже одно это – расчетливость и тонкость выстроенной автором глобальной ловушки, по-моему, говорит о сложности и масштабе авторского замысла.

По сути, в каждой главе «Города» заложены глубокие противоречия, которые и делают этот роман столь серьезным, столь большим явлением в фантастике. Но здесь эти противоречия становятся особенно острыми. Марсианский философский секрет счастья, наконец, найден – и он так прост по сути, но сложен в исполнении, как всякий философский секрет, а заодно он же подчеркивает всё глобальное несовершенство человека, в его недостижимом понимании друг друга… Но рецепт найден не вовремя – в момент важнейшего исторического выбора.

Противоречие из разряда глобальных, неразрешимых и потому надолго остающихся в памяти. И всё это очень ярко, тонко и пронзительно передано автором. Оттого так отчаянно жаль героя, на которого ложится всё бремя. И оттого так сильно действует очередная легкая недосказанность финала.

Да, напоминает и «Зовите меня Джо» и «Пантропию» Блиша, но, во-первых, «Дезертирство» Саймака было гораздо раньше их (тут только Стэплдон впереди планеты всей), да и не закладывался, как мне кажется, автор на техническое новшество – Саймак в принципе не про это, да и роман «Город» тоже. Поэтому рассказ особенно интересен и полноценен именно в составе «Города». Хотя определенная самостоятельность в нём тоже есть. И рассказ, как и сказано в «комментарии», действительно кажется вставной историей – тут отсутствует и сквозной для романа род Вебстеров, да и пес тут получает возможность общаться и размышлять совсем по иным причинам, нежели в основной части романа. Но вот в эмоционально и по смыслу он с романом неразрывен и неразделен – сам получая от него дополнительный объём и добавляя своего в общий котел ощущений.

Продолжение темы трансгуманизма – можно и так сказать.

Вот «техническая» часть рассказа. А эмоциональная… «Дезертирство» – очень символичное название. И хотя героя можно понять, его поступок кажется слабостью, сопоставимой с поступком одержимого агорафобией Вебстера из главы/рассказа «Берлога». В том числе и по последствиям. Очередная монета в копилку авторского скепсиса (удивительного и потому весьма ощутимого эмоционально) по отношению к человечеству. Ещё одна капля в море печали.

По-моему, «Город» – одно из самых сложных произведений Саймака. За всей его почти детской наивностью образов – подумать только, разумные Псы! – скрывается философская сложность идей и размышлений. И данная глава, данный рассказ, уже во многом выражает эту сложность. Его вполне можно рассматривать как историю о трансгуманизме, прямиком из 1944 года. Автор заглядывает в будущее, в пелену постчеловеческого мира, находя в нём как надежду, так и опасность. Путь разума, – так он называет это. Где на этом пути теряется человек? Надежду он видит в Псах. В них, символично, он видит друга, разум, способный двигаться с человеком рука об руку, гармоничный и добрый разум. Но опасностей больше, и опасность эта ближе. И нет, это не разумный и чуждый человеку муравейник, хоть и он тут символичен. Опасность в самом человеке – в разуме свободном (опасность абсолютной свободы разума!), свободном от морали и социальных уз, всё то, что представляет собой в рассказе мутант Джо.

И вместе с тем я лично не мог отделаться от ощущения, что Джо – это ещё и продолжение Вебстера, того самого, больного агорафобией из рассказа «Берлога», по чьей вине этот трактат и остался незаконченным. Таким образом, круг замкнулся.

Но это всё в глубине, но в принципе достаточной, чтобы прийти к таким размышлениям. А, может быть, и совсем иным размышлениям. В любом случае рассказ оставляет довольно стойкое чувство. «Распад людского, чувство вины и метания» – так это называет автор «Комментария». Тревожное ощущение, что Человек в его несовершенстве и осознании своего несовершенства, будто в вечных сумерках заведомо несбыточных надежд, обречен на уход со сцены существования. Вопрос лишь в том, сумеет ли он оставить что-то после себя?

Это короткий, легкий рассказ, полный своего особого чувства. В нём весенняя свежесть и первая весенняя любовь – ещё легкая как ветер, но уже чуть мучительная неясной тревогой – сбудется или не сбудется.

Величие Брэдбери как автора, по-моему, именно в этом – легкая история, как набросок, но постоянное чувство чего-то более серьезного, символичного, но недосказанного. И из-за этой недосказанности, из-за мастерства его слога, кажется, что ты прикасаешься к чему-то более важному и более сложному, чем это кажется на первый взгляд.

Что это? Любовь, из-за которой можно отказаться от всего, даже от своих природных почти безграничных возможностей? Или любовь, которая живет глубоко в тебе, сокрытая, но делающая тебя противоречивой, будто кто-то внутри постоянно сбивает тебя с толку? Или любовь, которая заставляет видеть глубже привычных вещей, за глазами одного увидеть глаза другого и очароваться ими?

Тонкая авторская недосказанность, которая делает эту историю неразгаданной до конца, но ценной, как легкая золотая пыль.

Весна, и молодость, и неразгаданное колдовство первой серьезной влюбленности.

Брэдбери немало отдал таким антивоенным, предупредительным (и в первую очередь против атомной войны) вещам – коротким, эмоциональным, символичным. Примечательно, что в данном случае речь идет не о самой атомной войне, а только об испытаниях какого-то грандиозного оружия,

Автором найден и хороший символ. Три женщины вышивают сцену мирной жизни – по сути, это и есть мир, мир первозданный и мир, созданный руками человека, но именно человек-то в нём и не получается, будто он этим своим самоубийственным поступком уже недостоин находиться на общем полотне мира. И с тем же – это прощание героинь с миром. И тревожное грустное ожидание неминуемого конца тут тоже, конечно, эмоционально играет.

По сути, такие рассказы и должны быть короткими – нацеленными на эмоциональный укол. И всё же финал тут, по-моему, уже чуть затянут и размыт. Но эмоциональный укол есть. Рассказ ни капли не фантастичен – и вновь звучащая тема применения атомного оружия возвращает подобным историям актуальность. Но как изменился, однако, мир – сейчас риторика «сбросим-ка на них ядерный заряд» звучит бодро, по-деловому, как за хлебом сходить. Куда там до мусорщиков, чье будущее отравлено уже гипотетической проблемой перевоза в своих грузовиках трупов

И это изменение мира, в котором такой чудовищный факт, как возможное уничтожение городов атомной бомбой, не доходит своей угрозой до человеческого сознания, – по-моему, новый пласт смысла, на который автор, конечно же, не рассчитывал. Но с хорошей литературой такое бывает. И такая простая, но отлично написанная антивоенная вещь живет, к сожалению, новой жизнью.

Предисловие довольно сухое, я бы даже сказал, деловитое. Всё четко, конкретно. Три группы рассказов, как три стадии творческого развития, но через них можно увидеть и стадии развития советской фантастики как таковой. Автор комментирует едва ли не каждый рассказ, в основном с научной точки зрения – акцентирует внимание на своих удачах и просчетах, а заодно рассказывает, как изменилась за это время научная мысль. Такой серьезный подход подкупает. Но главное, что тут, по-моему, раскрывается секрет его бьющей в цель научно-фантастической мысли:

И это всегда чувствовалось при чтении рассказов – Ефремов всегда на острие научных знаний своего времени. И это, подкреплённое художественным мастерством и авторской «интуицией» (как он это называет), позволяет ему заглядывать за горизонт и вызывать тем самым читательское доверие. Даже эта статья, в конце концов, тоже на него играет.

А ещё автор скромно умолчал, что наука наукой, но главное ещё и то, что в большей своей части его идеи заключены в напряженный и увлекательный приключенческий сюжет. И это тоже важно отметить.

Кстати, любопытный момент:

Это занятное сравнение. А ещё тут есть любопытная опечатка: и в этом тексте и в содержании рассказ «Последний Марсель» написан именно так, с большой буквы, хотя речь в нём идет, конечно же, о марселе-парусе, а не о французском портовом городе.

Так, из хорошего…

Я читал сразу после рассказа «Атолл Факаофо», и от этого чувствуется. как поменялось настроение за четыре года. В рассказе, написанном ещё во время Великой Отечественной войны, англосаксы воспринимаются как коллеги – такие же ученые, как и советские, такая же искренняя благодарность за помощь. А в рассказе, написанном в 1948-м, англосаксонские ученые – это такие типичные милитаристские мироеды, не уступающие по жестокости нацистам. Вот так меняется мир.

Во-вторых, из хорошего – автор прекрасно умеет нарисовать душную тяжесть невыносимой работы. Таким образом, она сама, и в переносном смысле весь капиталистический мир, – это ад, а атомная бомба, следовательно, лишь его вершина – адское пламя.

Но рассказ, по-моему, не получился. И, кажется, автор это понимал. И не столь известен этот рассказ, вероятно, по той же причине. Слишком уж перекручен политический подтекст. В конце концов, он настолько переигран, что выглядит даже смешно.

В начале меня смутило только то, что герои – студент индус и студент зулус, настоящее интернациональное братство умных и несправедливо обвиненных – говорят на языке агиток и лозунгов: «Затем показавшаяся чудом великая боевая мощь Советского Союза, растоптавшая чудовищную силу расистской коалиции…» – такое лишь с трибуны и можно услышать! Уже тогда мне казалось, что будь автор менее навязчив в своём пафосе, он выглядел бы солиднее, а его политические идеи доходили бы гораздо лучше. И уже сбитый этим пафосом, засомневавшись в одном, я начал сомневаться и во многом другом – от, казалось бы, незаметных мелочей

, до более серьезных и попросту чудовищных И венчает это всё сцена в финале – столь громогласно пафосная, что трудно поверить в её серьезность – Всё! Это вот рука-лицо! И тем обиднее, что всё это написано таким серьезным писателем, как Иван Ефремов. После даже то, что даже это уже не удивляет.

До смешного (и до обидного) нелогичный в своей перекрутке идеологического пафоса продукт. Так я считаю.

Сам по себе атолл Факаофо очень хороший символ, хоть и не совсем верный. Он символ борьбы человека с морем, а пафос рассказа не только в борьбе, но и в изучении, постижении его тайн. Для этого и первая часть, почти криптозоологическая (и лично для меня одним этим уже по-своему интересная) – как мало мы знаем о море. И пусть аппарат, придуманный героем, это из разряда «ближнего прицела», не вызывает удивления сейчас, а даже имеет флёр легкой наивности, и пусть ощущается, что автор подогнал ситуацию, в которой вопрос использования этого аппарата стоит остро, да ещё и подкреплено чувством дружбы народов и главенства советской науки – но читается всё с интересом. Автор скрепил всё твердым цементом напряжения – четкой торопливой работой наперегонки со временем, наперегонки со смертью. И от этого операция по спасению американского батискафа столь же тревожна, как и борьба против немецкой подлодки в самом начале истории. Плотность напряжения, по-моему, едва ли не лучшее, что есть в рассказе.

Время написания истории тоже придает некоторого очарования. Написанная во время войны, эта история уже предвосхищает мир, предвосхищает борьбу и исследования уже в других областях – областях природы, моря. И отношения между двумя нациями – американской и русской – отношения коллег, а не соперников, выглядит даже немного трогательно. Оптимизм, который, увы, не совсем оправдался.

Легендарный криптозоологический рассказ Ефремова.

Иван Ефремов в своей фантастике любил находиться на острие научных знаний, именно это позволяло ему опережать некоторые открытия и находки (в основном геологические). Он и здесь будто на острие, и здесь словно предвосхищает в совсем недалёком будущем поимку учеными таинственного монгольского червя. Но, как видите, пока никак… С другой стороны, кто бы знал сейчас так широко (относительно широко, конечно) такого криптида, если бы не этот рассказ и не авторитет Ефремова – писателя и ученого?

Кроме всего прочего, в рассказе здорово, до осязаемости, нарисована монгольская пустыня и тяжесть работы в ней – всё автору знакомо не понаслышке, и он умеет художественно перерабатывать свои впечатления так, что это ярко запоминается. В остальном же рассказ довольно прост. Он прост настолько, что видна его главная цель – привлечь внимание к возможному существованию в труднодоступных областях монгольской пустыни опасного, неизвестного науке существа. И уже по той живучести, что имеет эта теория, можно судить, что цель полностью достигнута.

Итак, город умер.

Города исчезли (и, кстати, тут, по-моему, причина их исчезновения была высказана даже четче, чем в первой, посвященной этому конкретно главе), но возникла другая проблема –

Психологическая проблема, перерастающая в социальную. Кстати сказать, я охотно верю в то, что общество как маятник способно переходить из крайности в крайность.

Да, старый добрый Саймак в «Городе» создаёт утопию. Но эта утопия с подводными камнями опасности, с тревогой, нотами тоски и одиночества. И, по правде сказать, я и ценю его здесь не столько за размах, не столько за техническую и социальную сторону изменения мира, сколько за эмоциональное наполнение. Сложное эмоциональное наполнение. За тоску вселенского одиночества. За вакуумную отрешённость людей друг от друга – вот на что натыкается утопия.

Внутренний конфликт героя тут кажется довольно простым, даже утрированным –

Но именно это и делает финал каким-то отчаянным, эмоционально опустошающим. И именно это запомнилось мне ярче всего, оставило свой след и после давнего, очень давнего прочтения – и именно это же цепляет меня и сейчас.

Читая впервые и ожидая многого как от самого рассказа, так и от одноименного цикла, я ощутил даже легкое разочарование в нем (в рассказе). Конечно, сейчас некоторые вещи ощущаются ярче – тонкие, в плане идей и авторских представлений. Другое дело, что этих идей и авторских представлений тут много, если разобраться – на целый роман. И далеко не все они выдержали проверку временем –

И конфликтов в рассказе оказалось много, если разобраться – на целый роман. В конце концов, в таком небольшом произведении всё это превращалось в некоторую толчею, и где-то подсознательно хотелось найти главное – главную идею и центральный конфликт А когда он, этот вопрос вопросов наконец-то вырисовывается – ответ оказывается лежащим почти на поверхности…

Ко всему этому примешивался и легкий внутренний диссонанс. Например, город, описанный автор, совсем не похож на город – это скорее поселок с множеством ферм и частных домов.

Сумятица. Такое общее не лучшее, может быть, ощущение от рассказа. От рассказа, открывающего великолепнейший цикл/роман в рассказах. В конце концов, этим он и кажется чужеродным в этом романе/цикле, как бы выдавая, что он написан еще до того, как идея романа/цикла «Город» возникла в голове автора.

Статья небольшая, но любопытная. Мне всегда нравится, когда упоминается что-то, что сейчас, возможно, довольно известно, но тогда (в данном случае, в 1994) – далеко не факт. Меня восхитило здесь упоминание «Королей Исса» Пола и Карен Андерсонов, и «забытого романа Чеймберса «Мадемуазель д'Исс» – вещей, вышедших на русском гораздо позднее этой статьи. Придает ощущение, что автор, как говорится, «в теме». Да и факт того, что Меррит – потомок Фенимора Купера, я узнал только за пару месяцев до того, как встретил его в данной статье.

Однако, то, что у Меррита есть ещё роман «Сквозь драконье стекло», переписанный из первого одноименного рассказа автора, не соответствует действительности. Или я ошибаюсь?

Да, статья небольшая. Эдакий короткий обзор творчества. Но я тут зацепился за выражение, что Меррит не был профессиональным писателем. Зацепился и вдруг понял, что так оно и есть, и это характеризует его полностью. Нет, не в обидном, уничижающем ключе. Что всё его творчество – это взлеты и падения хорошего, но непрофессионала. У него есть отличные романы, но они блестят подчас только как содержимое гнезда сороки – там есть и драгоценные камни, и пошлые дешевые стекляшки. Он не лишен повторений и вообще какого-то наития, которое то выстреливает, то дает осечки и вырождается в самоповторы. Он не лишен экспериментов, которые иногда – даже скорее часто – проваливаются, но не лишен и жара, что согревает иногда и вполне прямолинейные его вещи. В нем нет холодной системы профессионала, нет мастерства как некоей планки, опуститься ниже которой непозволительно. Оттого он возносится и проваливается, и берясь за очередное его произведение, трудно понять, куда попадешь. Оттого и такой контраст в оценках его творчества, как от читателей, так и от коллег по перу. Оттого его то забывают на десятилетия, то вспоминают вновь. И в этом «непрофессионализме», по-моему, его беда, но в нём же – когда не мастерство, а авторская интуиция и чистый внутренний жар Меррита создают замечательные вещи типа «Корабля Иштар» или «Ползи, тень, ползи» – его счастье, благословенная удача. Так вот мне кажется.

Читая, я до последнего думал, что это законченное произведение. Но дочитав до конца, задумался даже, доволен ли я тем, что там, видимо, есть продолжение… С одной стороны – точка напрашивается.

С другой стороны, так история стала бы совсем прямолинейной сюжетно. Во всём остальном чувствуется уже зрелое мастерство автора, сконцентрировавшее в себе всю его поэтику и символику – экзотический колорит (на этот раз колорит монастырей и притонов Китая), во многом авторская, но с узнаваемым национальным налетом мифология, обильное использование драгоценных камней в качестве сравнений и идущая от этого слепящая романтическая красота, герои и злодеи, и, конечно же, уже фирменное сверхъестественное существо в образе женщины…

Как я понимаю, это первое опубликованное произведение Меррита. По сути ничего грандиозного в нём нет. Даже наоборот, это вполне простое и отчасти прямолинейное произведение. Однако в нём – весь колорит Меррита. В этом коротком простом рассказе мне видятся зачатки едва ли не большинства его романов – их затерянные или потусторонние миры, девушки неземной красоты и подчас неземной природы, волшебные сверхъестественные силы, не всегда злые, но могущественные, создающие все правила этих миров, и его герой – волевой, влюбленный, бросающий им вызов ради той, которая ему предначертана. Да, всю эпопею этого персонажа тут мы не видим – но многие романы автора, это будто бы попытка пересказать именно эту нерассказанную историю. И сами миры сотканы именно так, как создает их Меррит – из чарующего блеска известных и не очень мифов. И вся поэтика стиля Меррита – тоже тут. Редко когда первое произведение автора служит зачатком, короткой зарисовкой многих его последующих работ – но это, по-моему, именно тот случай.

Ну, назвать это произведение статьей, это всё равно что назвать статьей «Невский проспект» Гоголя. Да, это и не совсем рассказ, но за этой ностальгической прогулкой, с экскурсами в глубокую историю и отсылками к классикам (к их произведениям и к ним самим), столько личного – собственного детства и «баснословных 50-х» – столько воспоминаний, грусти и любви к этому небольшому участку Москвы, «из которого ещё не выветрился дух старины», что язык не повернётся назвать всё пошлым и сухим словом «статья». Это художественное, задумчивое произведение, и в нём много для автора личного, и это личное искренность делает всю прогулку насыщенной (например, о Литературном институте и профессии писателя здесь всего пара предложений, но они точны и исчерпывающи) и вкусной.

Знаете, что смущает меня в этом рассказе больше всего? Пианино.

Герой, по его словам, избавляется от всех вещей, связывающих его с прошлым, с его погибшей женой. Остается лишь пианино, которое – внимание! – отказались забирать сборщики хлама. И что же он делает? Перевозит его с собой в новый дом (!) как минимум вместо того, чтобы просто оставить его в старом. Да ещё, видимо, и деньги за перевозку и грузчикам за него платит. Где логика, ребята? А ведь на этом моменте многое держится...

Что до остального… Отец и сын, которые после потери жены/матери переезжают в дом в лесу. Дом стоит почти ничего. Там, оказывается, жил самоубийца, и спал он там, где спит сейчас сын. «Папа, я вижу призраков детей…» И т.д. и т.п. Ну это же штамп. К 2025 году процентов 80 историй о привидениях и прочих злых силах развиваются по такому сценарию. И к 2011 году процент точно был не меньше.

Я половину рассказа прочитал, с ощущением, что Линдквист идет по уже раскисшей колее штампа, но тут, к концу, его фирменные вещи – преодоление потери (что тоже, в какой-то мере, штамп современных «страшных» историй) и музыка – не стали преобразовываться во что-то жесткое и пугающее. Да, только это и могло спасти историю – и это её отчасти спасало. Бескомпромиссное вторжение сверхъестественного. Легкая нотка этнического хоррора

Короче говоря, история вдруг приобрела свой особый колорит – Удалось. Удалось автору захватить внимание, сжать это внимание у себя в кулаке и довести до чуть схватывающего дыхание понятия «жутко». И определенная холодность авторского стиля тут тоже помогала. Вот если бы не это пианино, да не штампованный костяк сюжета… С другой стороны, автор показал, что он может быть эффектным даже на таком гнилом фундаменте. Будто похвалился своим мастерством создания чистого и глубокого (и даже глубинного) страха.

И всё-таки, по-моему, в финале есть легкая наигранность – в чуть выпирающем пафосе, с которым английские офицеры отдают должное умению русских моряков и русскому духу в целом («Особые свойства русского народа… Русские всегда стремятся найти корень вещей, добраться до основания причин всякого явления…» и т.д. – такими словами русского может охарактеризовать – и справедливо охарактеризовать! – лишь он сам). И эта наигранность усиливается нарочитостью совпадения между настоящим и историей из прошлого, рассказанной Кеттерингом. Всё это и дает легкую, но ощущаемую наигранность. Тем более обидную, что и без этого – поданного концовкой почти в лоб – рассказ был бы понятен в своём уже более тонком пафосе. Ну да ладно, и так рассказ хорош, напряжен и интересен – а так всегда и бывает, когда авторы ставят своих героев в трудное положение. А здесь ещё Ефремов во всю использует морскую терминологию, но так, что она становится понятна без пояснений (благо для героев, моряков парохода, и она, и тонкости управления парусным судном не совсем знакома) – а с этим появляется и сильное доверие к тексту. Короче говоря, с удовольствием читается.

Итак, я прочитал до этого почти все романы Меррита, и теперь готов отнести «Чёрное колесо» к числу лучших его работ. Не без огрехов роман, но добротный и по-своему увлекательный. И нет, я не склонен относить приверженность автора к теме генетической памяти, переселения душ и прочих случаев замещения личности ему в пассив. Во-первых, я в принципе не считаю, что приверженность автора к какой-либо определенной теме – это его минус. А во-вторых, Меррит с этими темами обошёлся тут довольно любопытно, по сути, не повторяя самого себя.

Так и сплетается одна из интриг книги – чем же всё окажется на самом деле: хитрой инсценировкой или действительным вторжением сверхъестественного? И пусть последнее кажется более вероятным (всё-таки это Меррит, а не Агата Кристи) – но некоторые сомнения присутствуют до самого финала. И это, по-моему, круто – это уже настоящий психологический триллер.

По правде сказать, тут действительно есть что-то от детектива. Своя атмосфера такая – замкнутое пространство частного корабля, занятное, чуть взбалмошное общество, которое и забавляет, и заставляет насторожиться, когда перепалки переходят в откровенные тайны и интриги – и все под крылом властного капитана, который, возможно, не в своём уме. Плюс обозначенная в самом начале трагедия в финале – столь страшная, что рассказчику приходится скрывать её истинные причины. В этом уже есть своеобразный тонкий нерв детектива в по-своему притягательном обществе чудаковатых аристократов.

Конечно, в середине роман начинает провисать – по-моему, он слишком увязает в пересказах одной и той же истории. Тут же есть и довольно серьезные размышления о природе духов – в какой-то момент у меня лично даже возникло ощущение, что эта тема действительно важна для автора (и вся эта генетическая и мистическая память прошлых жизней в предыдущих романах у него – лишнее тому подтверждение); даже вспомнился спиритический роман Дойла «Страна туманов» как некоторая аналогия. Но даже в этом случае Меррит не стал превращать историю в некое всевышнее доказательство своих теорий. Да, повторюсь, роман начал буксовать, но не завяз. Токи интриги в нём всё еще жили, хотя мистическая сторона чуть ослабла –

Но была всё же некоторая неопределенность, о которой я уже сказал выше (мистика или мистификация?), а также постепенно нарастали подковерные движения среди людей, и воздух медленно начинал сгущаться, грозя взрывом – кровавым противостоянием экипажа против пассажиров и владельца, и противостоянием пассажиров между собой.

Ну и концовка, которая окупила всё это видимое затишье.

Надо сказать, что авторский стиль тут многому помогал – не шикарный, но вовремя патетичный и напористый. Именно вовремя – у Меррита в иных романах была такая ошибка, он создавал напыщенную красоту густо по всему роману, а в итоге это превращалось в монотонность и ненужный, мешающий пафос. Здесь же он отлично управлял этими вспышками, эмоционально подгоняя определенные моменты, будто дирижируя темпом и накалом.

И вот всё это всё вместе взятое, по-моему, и делает роман, не грандиозным, но в высшей степени добротным – одним из самых крепких у довольно крепкого по своей авторской природе Абрахама Меррита.

Он в каком-то смысле типичен для автора, этот рассказ, – и тут тоже тайна прошлого внезапно раскрывается в настоящем. На этот раз тайна загадочного растения, описанного в древних манускриптах, – растения жизни с чудодейственными целебными свойствами. Позже у автора ещё мелькнут фантастические свойства целебных растений – в африканском путешествии рабов на край Ойкумены, например, но там у этих растений, если не ошибаюсь, есть всё-таки известный прототип. И как обычно – и это хорошо – внезапное открытие приходит после хорошего приключенческого накала: воздушный бой и напряжение опасного полета на разбитом почти самолете ощущаются почти на нервном уровне, да и художественное мастерство в описаниях этому помогает. Единственное, что смущает в рассказе, так это некоторая легкомысленность финала.

Впрочем, фантастика иногда делает такие картинные и совершенно наивные жесты. Другое дело, что Ефремов-то в большей части своих произведений так всё-таки не поступает.

Да, интересно было бы прочитать и первый вариант рассказа – насколько сильно он отличается от финального, нет, не в сюжетном даже плане, а в плане художественном, в плане тем и идей. Тут-то уже Ефремов в расцвете своих сил, в рассказе ощущаются знакомые мотивы: прошлое соседствует с будущим (особенно четко в сравнении старушки «Катти Сарк» и лайнера «Гималайя» в самом конце), прошлое уходит, но всё ещё вызывает заслуженное уважение с примесью гордости, и будущему, в его неоспоримой мощи, ещё многому стоит почерпнуть из природного мастерства прошлого – такой вот баланс и непрерывность эпох. А ещё тут возникает и тема красоты как высшей целесообразности – но на этот раз, что применительно, не к человеку, а к кораблю (шире – к творению рук человеческих); и я тут задумался, а не единственный ли это случай у автора?

Но кроме идей, это, конечно же, просто хорошее чтение, не лишенное ни информативности, ни приключенческого накала и духа соревнования, а главное, с этой вот тонкой атмосферой светлого уходящего, когда корабли были кораблями, а капитаны – капитанами, и море несло в себе тонкий налет вечной романтики – той самой, за которую мы и любим морские истории. Очаровательная вещь.

Эта повесть понравилась мне меньше других «московских» (из тех, что я прочитал). Именно с таким акцентом – понравилась, но меньше.

У Трифонова весьма своеобразный стиль – это вот наслоение, перетекание с множеством воспоминаний и отступлений – это журчание ручья или шум реки жизни, сложной и непрерывной. Он многого достигает этим своим стилем. Например, в определённой его монотонности некоторые брошенные, казалось бы, вскользь вещи вдруг больно режут своей эмоциональной подоплекой, на которую автор будто бы и не делает акцента. Очень мощное ощущение получается. И это вот тут, в данной повести, тоже есть.

А ещё автор умеет приблизить к тебе героев – а они у него такие все сложные, иногда даже не совсем приятные, но своим стилем он вдруг заставляет чувствовать с ними нечто общее, воспринимать их проблемы будто на себе, чувствовать некоторые параллели с собой – но с собой настоящим, без ореола подсознательного смягчения или вечной романтизации себя. В этом тоже есть какое-то фантастическое почти мастерство. Но вот тут – именно в этой повести – такое сближение для меня было довольно редким. Все герои были для меня неприятными до самой той черты, после которой это сближение практически невозможно. И если с Лялей еще что-то было, возможно, из-за наличия у неё некоторых принципов, не позволяющих падать ниже определенной точки, то остальные персонажи были в лучшем случае безынтересны (как Смолянов), или и вовсе неприятны до отторжения, как Ребров. Ребров, оттянувший на себя авторское внимание, незаметно ставший одним из главных героев повести, меня откровенно раздражал своей мелочной гордостью и тщеславием на грани вечно обиженного мальчишки. Тем тяжелее было ему сопереживать – а кажется, и на это тоже автор повести надеялся, ставя его одним из главных персонажей.

И финал истории проглядывался –

Осадок совершенно неожиданного и жуткого штампа у меня от финала.

Впрочем, всё вышесказанное, конечно же, исключительно моё личное мнение.

Вот, можно сказать, что в советское время даже поток сознания был лучше… Ну, это если воспринимать повесть как поток сознания. Предпосылки есть, но это не тот пошлый поток создания, когда текст льется без структуры и смысла, как вода сквозь пробитый шлюз. У «Предварительных итогов» есть и структура, и смысл. Просто структура весьма своеобразная:

«Но ведь всё вместе и ещё много другого, такого же чужого, нанесенного издалека – казалось бы, чужого! – и составляет громадную нелепицу, вроде нескладно сложенного стога сена, мою жизнь. Одна сухая травинка цепляется за другую, другая громоздится на треть. Всё связано, сцеплено, висит, лежит, трется, шуршит друг на друге».

Такая структура – я настаиваю, очень расчетливо и мастерски собранная автором – о которой легко сказать (да вот, прямо из текста пример привести, чтобы её описать), но невероятно сложно исполнить её так, как сделал это автор. И уже от этой вязи, от перетекания одного в другое она начинает играть смыслом – даже так: смыслами. Подобно тому как у Хемингуэя вакуум недосказанности между простотой его слов играет на создание ощущения вот этого большого и многогранного Смысла, так и здесь, но от обратного – плотностью текста, плотностью тем, эти перетеканием и бесконечным переходом (но контролируемым автором!) создается такое же ощущение большого и многогранного Смысла, сплетенного из других смыслов – поменьше. Да и задача тут большая, из тех, что решаются лишь частично, но и в таком обхвате это всегда тот самый грандиозный литературный труд – показать жизнь. Жизнь пусть отдельного человека среднего возраста, в минуту кризиса подводящего свои предварительные итоги – но в этом-то и отражается большее, громадное, общее. Настолько, что частично каждый может увидеть в нём и себя, хотя, наверняка герой и не близок совсем. И время запаяно в этом куске янтаря, и внутренняя жизнь, семья, которая то ли удалась, то ли нет, и многое другое. А главное, даже если не обращать внимание на смысловые и идейные авторские высоты (а что толку обращать – тут главное чувствовать их почти неуловимое присутствие), то это просто чтение, которое затягивает, и чтение, от которого трудно оторваться – не из-за какой-то космической интриги, а из-за притягательности отличного стиля и общей неразрывности текста; да просто лазейки не находится, чтобы в нём приостановиться. Это и есть высшая ступень понятия «текст затягивает».

Короче говоря, эта повесть (которая у меня прочиталась буквально за час-другой времени), по-моему, просто сияет и мудрым авторским мастерством. И это само по себе прекрасно.

И всё-таки, по-моему, есть некоторая разница у Федосеева между текстом, написанным по собственным впечатлениям, и текстом, им домысленным по чужим словам. В повести «Последний костер» это отчетливо было видно. И здесь это тоже чувствовалось. Хоть в данном случае я и не могу четко сказать, чем это ощущение вызвано – скорее внутреннее что-то. Разрыв тут между событиями, в которых участвовал сам автор, и теми, что он воссоздаёт

, не состоит ни в напряжении, ни в плане художественного мастерства. Это что-то тонкое, почти неуловимое. Но именно в тексте, явно передающем свой собственный авторский опыт, когда картина показана именно его глазами, начинает вдруг чувствоваться легкая тончайшая мистичность, какой-то недобрый рок – страшно вдруг становится от трагических совпадений, когда одна беда, как по чьей-то воле, идет к другой –Ничего сверхъестественного, но на тонком уровне – тревожащее, как нечто не до конца – вот чуть-чуть – объяснимое.

Как я понимаю, повесть эта, что называется, из авторского архива – опубликована она уже после смерти Федосеева – и легкая её незавершенность читается в том, что автор-рассказчик так и не поведал, что же случилось с летчиком и проводником в тайге: в общих чертах понятно, но вот конкретики, почему именно в таком состоянии они оказались, всё-таки не хватает, по-моему.

И, кстати, повесть можно смело отнести к циклу «Путешествия по Приохотскому краю» – именно там и разворачивается всё действие.

«Трудный путь: почти сутки на морозе в шестьдесят градусов, в мокрой (!), тяжелой одежде, с грузом за плечами, нечеловеческое напряжение при спуске по ущелью, и при всём этом – невозможно дышать глубоко, так как лёгкие не принимали ледяного воздуха…». А чуть ране, при том же морозе «почти под шестьдесят градусов», у героев размокает обувь… Наверное, раньше, будь я моложе, я бы поверил. Но сейчас, да ещё прочитав перед тем прозу Федосеева, который бывал, кстати, где-то в тех же местах, я прекрасно понимаю, что всё это нереалистично. То, что описывает тут Ефремов – это смерть. Но герои его не то что обходятся без обморожений, но даже в таких условиях делают промывку на золото! Очень странно обвинять Ефремова в нереалистичности, да ещё в том самом вопросе, в котором он сам прекрасно разбирался, но, кажется, причина громоздить тут всю эту нереальность (ведь он вполне мог переправить своих героев в столь же суровую предзимнюю осень или столь же студеную раннюю весну) лишь одна –

Но и это, опять-таки, странно, так как данная загадка не является главной в рассказе. Как всегда, в сердцевине истории – теория, почти витающая в воздухе, научная идея и путь к ней, на сей раз и физически сложный, и лёгкая мистика совпадений, когда увлечение детства является ключиком к тайне в настоящем. Но вот это вот недоверие, довлеющее весь рассказ, всё ощущение, конечно же, портит. И даже нехорошо так удивляет.

Сперва скажу, что мне не нравятся затравки такого типа: первый абзац, в котором есть что-то наподобие «А сейчас, ребятки, я расскажу вам страшную историю, слушайте…». Это всегда выглядит довольно примитивно, по-моему. Но, возможно, это и есть главная особенность Каррэна. В нём всегда есть что-то примитивное. Примитивный сюжет, например, – тут вот он точно примитивен. Примитивное нагнетание, с довольно примитивными бу-эффектами и примитивными временами, довольно мерзкими образами вот этого вот «страшного». И тем не менее Каррэн умеет с этим работать. Он умеет стягивать всё это в ту форму, которая заставляет переживать за героев, – и вот создаётся нешуточное напряжение, и ты буквально летишь по тексту, а его простые и, как я уже сказал, примитивные образы в своей бескомпромиссной плотности начинают действовать – и что самое главное, не на уровне отторжения всякой мерзости, а на уровне того самого щекотания нервов, что и нужно

И лёгкое, как крупицы соли, почти кинговское философствование о зле как о том, что не выветривается со смертью, а значит, оно и есть основополагающее в этом вещественном мире. Ну и шикарная атмосфера ночного зимнего холода и метели, которые тут играют особую роль и настолько впечатляют, что поневоле, читая, становится немного зябко.

Для начала стоит сказать, что тут есть определенная путаница. Я читал в сборнике «Осириса», и тут, на Фантлабе, роман в нём значится как сборник из двух повестей, весь цикл «Николас Грейдон», хотя в томе собрания сочинений от «Коллекции «Януса» этот же самый текст (только перевод похожий, но слегка иной) идет как, собственно, роман «Лик в бездне» – вторая часть цикла «Николас Грейдон»… Так что, где именно оставлять этот отзыв, я до конца так и не разобрался. Оставлю в итоге и там, и там.

Очередной затерянный мир от Абрахама Меррита. На этот раз в Южной Америке. С жирным намеком на древние расы, родом из самой Атлантиды. Но, черт возьми, читать было, прямо скажем, тяжело.

Во-первых, язык. Тут можно, конечно, кивать в сторону перевода – некоторые ляпы видны невооруженным взглядом – но, кажется, не в этом дело, так как и без них (а у меня, повторюсь, два разных издания романа/цикла под рукой) дело обстоит весьма и весьма печально. Манера повествования такая. Манера, которая отлично смотрелась в романе «Корабль Иштар», так как создавала там дополнительную плотность, в этом и без того плотном, напряженном и камерном произведении. Тут же эта манера играла лишь в начале, когда между героями пробежала черная кошка взаимного недоверия. Но дальше – это сухое, по-своему монотонное, но с обилием повторений и восклицаний, с пафосными, кричащими сравнениями и красками, полотно текста только усиливало, по-моему, основную беду романа/цикла. Он весь – как винегрет из грубо нарезанных, нелогичных, плохо сочетающихся друг с другом элементов. Да ещё – благодаря такому стилю – визуальные картинки в нём практически не создавались. Вся эта каша из динозавров, индейцев, древних рас, невразумительных технологий в оправе то ли города, то ли скал – ужасное месиво, в котором развивается шаблонный сюжет с Темным властелином, вечной любовью и героем извне, который естественно должен поколебать чашу весов в сторону победы добра над злом. Читая – и постоянно отвлекаясь, так как читать долго это было мне невероятно тяжело – я не раз ловил себя на мысли, что читаю какой-то графоманский дебют с какого-то сайта с самиздатом – тот случай, когда автор обладает неплохой фантазией и имеет в голове четкую картинку всех этих световых вспышек и борьбы невидимых змей с погонщиками динозавров (вот я сейчас это написал, и тут же понял, как это бредово на самом деле), но не удосужился сделать так, чтобы и читатель всё это мог четко увидеть и оценить. Всё это, конечно, моё сугубо личное мнение – многим вот нравится, да и слава Богу! Но у меня вот именно это ощущение. По-моему, самый слабый, самый невразумительный из романов, что я читал у Меррита (а я их читал чуть ли не все).

Для начала стоит сказать, что тут есть определенная путаница. Я читал в сборнике «Осириса», и тут, на Фантлабе, роман в нём значится как сборник из двух повестей, весь цикл «Николас Грейдон», хотя в томе собрания сочинений от «Коллекции «Януса» этот же самый текст (только перевод похожий, но слегка иной) идет как, собственно, роман «Лик в бездне» – вторая часть цикла «Николас Грейдон»… Так что, где именно оставлять этот отзыв, я до конца так и не разобрался. Оставлю в итоге и там, и там.

Очередной затерянный мир от Абрахама Меррита. На этот раз в Южной Америке. С жирным намеком на древние расы, родом из самой Атлантиды. Но, черт возьми, читать было, прямо скажем, тяжело.

Во-первых, язык. Тут можно, конечно, кивать в сторону перевода – некоторые ляпы видны невооруженным взглядом – но, кажется, не в этом дело, так как и без них (а у меня, повторюсь, два разных издания романа/цикла под рукой) дело обстоит весьма и весьма печально. Манера повествования такая. Манера, которая отлично смотрелась в романе «Корабль Иштар», так как создавала там дополнительную плотность, в этом и без того плотном, напряженном и камерном произведении. Тут же эта манера играла лишь в начале, когда между героями пробежала черная кошка взаимного недоверия. Но дальше – это сухое, по-своему монотонное, но с обилием повторений и восклицаний, с пафосными, кричащими сравнениями и красками, полотно текста только усиливало, по-моему, основную беду романа/цикла. Он весь – как винегрет из грубо нарезанных, нелогичных, плохо сочетающихся друг с другом элементов. Да ещё – благодаря такому стилю – визуальные картинки в нём практически не создавались. Вся эта каша из динозавров, индейцев, древних рас, невразумительных технологий в оправе то ли города, то ли скал – ужасное месиво, в котором развивается шаблонный сюжет с Темным властелином, вечной любовью и героем извне, который естественно должен поколебать чашу весов в сторону победы добра над злом. Читая – и постоянно отвлекаясь, так как читать долго это было мне невероятно тяжело – я не раз ловил себя на мысли, что читаю какой-то графоманский дебют с какого-то сайта с самиздатом – тот случай, когда автор обладает неплохой фантазией и имеет в голове четкую картинку всех этих световых вспышек и борьбы невидимых змей с погонщиками динозавров (вот я сейчас это написал, и тут же понял, как это бредово на самом деле), но не удосужился сделать так, чтобы и читатель всё это мог четко увидеть и оценить. Всё это, конечно, моё сугубо личное мнение – многим вот нравится, да и слава Богу! Но у меня вот именно это ощущение. По-моему, самый слабый, самый невразумительный из романов, что я читал у Меррита (а я их читал чуть ли не все).

На самом деле, даже не глядя на год написания в конце истории, можно легко определить, что этот рассказ из более позднего творческого наследия автора, нежели основная масса его рассказов. Нет, он также, как и истории, написанные во время войны и замешанные на геологических исследованиях и идеях, пропитан смолистым духом тайги и холодом суровых испытаний. Он так же – о пути открытий (в случае с «жилкой» старого забойщика, пожалуй, особенно необычного), невозможных без определенного риска, вызова и устремленности, при этом являясь и символическим (и здесь это очень отчетливо) преодолением себя, ведущим и к неким внутренним переменам. Но этот рассказ близок уже и к идеям, выведенным автором в крупных своих произведениях. Даже его объём – объём рассказа, стремящегося к пухлости повести, – это будто бы мостик между авторскими рассказами и его же романами. Появляется тут тема красоты – красоты как величины общечеловеческой, как жизненного ориентира. Почти феминистическая тема женщины в новом, современном мире, символически выраженная в отчаянном восклицании-вопросе «Почему мало силы у нас, женщин?». И довольно своеобразно озвученная в больничном разговоре о феминитивах. И хотя «докториня» и «шофериня» звучат так же отвратительно, как и современная «авторка», но само по себе в этой речи угадывается уже герой больших романов автора, с его эрудицией и прогрессивным мышлением. И по крайней мере это гораздо лучше (и роднее, что ли), чем в рассказе «Афенеор, дочь Ахархеллена», отдающем политической агиткой. Тут тоже, конечно, прорывается временами социалистический пафос, но он с головой покрыт вот этим уже узнаваемым и любимым у автора духом поиска, испытания, и суровой чётко нарисованной красотой безлюдных мест – духом геологии. Но вот что я так и не мог понять –

Какой-то ужасно нелогичный момент, по-моему, который не спасается даже его усиленным драматизмом. И это я считаю очевидным промахом рассказа.

В каком-то смысле многие произведения малой формы у автора (и это в том числе) можно отнести к фантастике ближнего прицела. Однако они качественно отличаются от общей серой массы подобного рода литературы. Как ни крути, большинство таких произведений, обсасывая научное открытие или приспособление близкого будущего (эдакую образную супер-пупер подводную лодку из неоткрытого ещё металла), чаще всего совершенно ненаучны и имеют свойство быстро устаревать.

Рассказы Ефремова не такие. Во-первых, автор всегда хорошо посвящён в тему (ну, ещё бы!) и превращает в истории гипотезы и идеи уже витающие в воздухе, почти осязаемые – поэтому редко ошибается и не выглядит из-за этого бледно. А во-вторых, даже если бы он и ошибся (в случае данного рассказа совсем упаси Бог!), это не умалило бы очарования истории. Ведь в нём есть главное – трудный, чуть романтичный поиск, с суровым очарованием дикой тайги, с особенностями работы геологов (в данном случае особенно интересно было узнать тонкости работы маятниковых исследований и геологические особенности алмазных месторождений), с множеством препятствий и испытаний на пути. Ведь все мы в конечном итоге знаем, что да, автор на десяток лет предвосхитил само фактическое открытие алмазных месторождений Сибири, но было оно, конечно же, не таким, ведь это не документальная вещь, а фантазия, но это нисколько не портит ощущения – того живого, насыщенного ощущения от хорошей приключенческой истории. Короче говоря, Ефремов, как всякий мудрый автор, ставит историю, хороший рассказ, выше той научной идеи или гипотезы, которую хочет показать в итоге – и поэтому он всегда остаётся в выигрыше; и поэтому его рассказы читаются всё с тем же интересом независимо от возраста и эпохи. Как и этот рассказ.

Есть какая-то магия у рассказов Ефремова. Магия, позволяющая им быть одинаково интересными в любом возрасте, в любую эпоху. Хотя, возможно, это и есть то самое художественное мастерство и неподдельная любовь к своему делу, которые всегда чувствуются и всегда действуют. Вот и здесь – очередная приключенческая (отчасти) история с геологическим дном, хорошим образным языком (особенно ощутимым в игре красок на полотне художника и в очаровании видов горного Алтая) и налётом почти мистической тайны, как всегда имеющей научную основу, и как часто у Ефремова, являющуюся светом на пути открытия – «путь разума через фантазию». Нет, казалось бы, ничего удивительного в простом сюжете, да и вообще, нет ничего удивительного – и, между, тем удивительное, чарующее и невероятно приятное произведение. По-моему, это и есть то художественное мастерство, которое в своём чистом виде и имеет отблеск настоящего волшебства.

Прочитав некоторое количество рассказов Ефремова (не все пока), начинаю видеть ещё одну художественную его особенность, наиболее ярко представленную именно в короткой прозе – обращение к прошлому. Вернее даже, неразрывность связи прошлого и будущего. И одно дело, когда героям приходится решать загадки, пришедшие из глубины веков – чаще в повестях: «Звездные корабли», Обсерватория Нур-и-Дешт» и т.д. И совсем другое, более тонкое, когда прошлое будто протягивает руку помощи, помогая решить проблему, возникшую в настоящим, и несет в себе что-то новое, само по себе превращающееся в открытие – таким образом становясь залогом некого будущего: открытия, свершения, идеи…

«Встреча над Тускаророй» тут особенно характерна. Столкновение с дрейфующими обломками старинного корабля неожиданно приоткрывают некую тайну, только намечающую возможность новых открытий – туманно, почти мистически, с возможностью лишь в будущим подтвердить или опровергнуть авторскую гипотезу (высказанную, конечно не автором, а одним из героев). И это особенно интригует (и отчасти защищает автора от возможной ошибки, как было, например, с четко выделенной идеей происхождения землетрясений в «Звёздных кораблях» – идеей не оправдавшейся, и потому чуть подтаивающей доверие ко всему произведению). И придает какой-то неуловимой романтичности. В добавок к зачаровывающему виду подводной аварии и старинного дрейфующего под водой корабля (надо сказать, что описания у Ефремова здесь не столь художественны в плане цветастых сравнений, но четкие, создающие запоминающуюся картинку и атмосферу происходящего) тут есть и почти гриновское чуть грустное ощущение несбывшегося – неподтвержденной гипотезы, не дошедшего до общества открытия и личной встречи, будто подготовленной самой судьбой, но не получившей судьбоносного продолжения… И это само по себе очень трогательно и запоминается по особому.

Очередной рассказ Ефремова о геологах. В чем-то простой, например, сюжетно – история внутри истории, рассказ старого горняка о событиях до отмены крепостного права, проста и совсем в духе времени, но при этом вероятна – когда я начал изучать краеведение, столкнулся с такими же простыми, но вполне реальными историями. Легкая приключенческая интрига путешествия в старых штольнях с попыткой выбраться наружу. Всё вроде бы просто. Но на выручку приходит какое-то мягкое очарование. Читать приятно и интересно. Язык хороший. И построен рассказ вот по-хорошему правильно, постоянно, но незаметно подогревая интерес. Особо хочется отметить, казалось бы, фоновую вещь – ностальгическую разницу между поколениями горняков, уходящую натур мастеров, чей опыт и умение точнее геологических приборов; хоть и жили эти люди в более тяжелых условиях ещё крепостного права. Такое вот противоречие, добавляющее истории своих эмоциональных красок. Да и само путешествие героев под землей – людей хоть и одного рабочего сплава, но разных поколений – в чем-то символично: сквозь забытые, заброшенные обширные разработки дореволюционной России, как сквозь близкое, но неизведанное и утерянное, до древних ордынских шахт бронзового века, и наружу, к небу современности, как символ того, что без опыта этого самого прошлого невозможно и будущее. И в этом тоже что-то есть, по-моему.

Круче гор могут быть только горы…

Приятный рассказ, хоть отчасти и предсказуемый.

Хотя, конечно, не только об этом. По-своему атмосферный рассказ и напряженный – герою приходится переносить не только физические испытания, но и испытания духа. И поэтому можно назвать рассказ отличной приключенческой историей, со спрятанным внутри пафосом преодоления трудностей как преодоления себя,

Живая, сочная проза, которую приятно и интересно читать. Возможно, не самое грандиозное произведение на фоне других более именитых вещей автора, но крепкое и по-своему притягательное.

Ставить этот роман Бальзака на полку готической литературы, конечно, опрометчиво. Несмотря на всю мистику, суть этого волшебного талисмана, отлична от подобных же, иногда так же исполняющих желания в счет чего-то важного (будь то сатанинская бутылка, обезьянья лапа или ящик с кнопкой). В готической традиции такие штуки – это в первую очередь спусковой крючок, соблазн, способ человека действовать напрямую и тем самым проверка его моральной стороны, его души. Точка морального выбора для героя, чаще всего приводящая к его падению. Но шагреневая кожа нечто иное. Она – аллегория. Герой подходит к обладанию этим артефактом уже сделав свой выбор.

Таким образом шагреневая кожа – жизнь, что сжимается и уходит, прожигаемая в страстях – лишь интригующее навершие выстроенной автором аллегорической пирамиды философского осмысления общества.

Но это лишь одна сторона, сардоническая и отталкивающая, – общество на фоне героя. Вторая сторона – герой на фоне общества. Интересно смотреть, как в третьей части герой противопоставляет себя обществу лечебницы для аристократов, да и во всем его пути есть некое противоречие, но такое, не искреннее, а скорее завистливое – не столько поэтический протест против гниющего пошлого мира, сколько против своего положения в нём. Ведь, в конце концов, он его часть. Мысль, особенно ярко выраженная в том, как герой использует свою сверхъестественную власть.

Интересно было бы, кстати, посмотреть на героя и с точки зрения психолога – то как упорно он избегает счастья как токового, даже когда, наконец, находит его –

тоже по сути говорящий выбор.

Да, это большой важный роман, за аллегориями и простотой сюжета которого скрыта и социальная горькая сатира, и философская многогранность. Но подходить к нему нужно с осторожностью. После современных историй начало покажется тягучим, многословным, полным отсылок и упоминаний, часть которых, конечно, понятна из контекста, но часть для современного читателя будет туманна. Одним словом, начало пойдет сложно. Но стоит приноровиться к нему, войти в этот неспешный темп, и всё начнёт нравиться – и его философская отвлеченность, и растянутое создание окружающих видов и внутренних состояний – так как и в них есть очарование теплой комнаты с камином и яркие художественные сравнения. И ирония временами из горькой становящаяся откровенно насмешливой. Короче говоря, кроме хорошего смыслового наполнения эта книга хороша и как, собственно, чтение – если к ней чуть привыкнуть. Хоть для человека, тяготеющего к современному ритму историй, это будет, повторюсь, в начале не так уж легко.

Тут следует иметь ввиду, что эта короткая-статья предисловие публиковалась именно в изданиях «Севастопольских рассказов» для детей, а значит и обращено именно к детям. Таким образом ему можно простить некоторый пафос, например, в изображении Толстого, который появляется то тут, то там, в самых опасных местах, с непременно жадным горящим взглядом. В целом это неплохая статья, коротко описывающая положение всех трех рассказов цикла на большой исторической ленте всей обороны Севастополя, внутри её ещё большей картины. И это, по-моему, важно для лучшего их понимания, особенно тем, кто мало знаком с этой страницей русской истории, и в том числе для детей, которые её ещё мало знают. Статья хорошо дополняет рассказы. Кротко и ясно. Как и надо.

Это даже не столько цикл, сколько своеобразный триптих, показывающий Севастополь не только в трёх разных временных моментах его обороны, но и в трех его разных состояниях.

И всё же, хоть первое произведение в нём, в отличие от других не столько рассказ, сколько очерк, он запомнился мне более всего. Есть что-то в этом коротком путешествии по городу, будто под руку с автором (из-за этого «ты»), насыщенное неподдельными впечатлениями от деловитого одновременно тревожного и привычного существования в осаждённом воюющем городе. Мне кажется, именно здесь по-настоящему проявляется художественное мастерство ещё молодого Льва Толстого – и пусть в последующих картинах Севастополя тоже есть иные картины, но там они, по-моему, фрагментарны, а здесь – одно большое художественное полотно.

«Севастополь в декабре месяце» – дух и образ города и его защитников.

«Севастополь в мае» – картина злая, будто продиктованная разочарованием в офицерах, служащих в Севастополе, каждый из которых Наполеон, который «и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалования». Чувствуется антивоенное настроение автора, которое легко понять – тщетность стольких человеческих жертв, которые так не оценены аристократическим офицерским обществом, бравирующим своими минутными посещениями передовых линий. Та горькая правда, которую автор показывает.

«Севастополь в августе 1855 года» кажется мне более цельным именно в качестве рассказа («Севастополь в мае», по-моему, в этом плане более сух, дерган и нарочит в выражении своей идеи). Но, главное в нём, как мне кажется, то как автору удалось показать некое общее народное чувство, соединяющее офицеров, матросов и солдат – всех защитников Севастополя в минуты сражений и в само трагичном финале сдачи города, обороняемого такими жертвами долгих 11 месяцев. Печальная, финальная картина триптиха, но в сердце которой присутствует тот единый дух, который, пожалуй, и есть отличительная черта русского народа в моменты тяжелого исторического испытания.

Возможно, это такое сглаживание ощущений после «Севастополя в мае», но автор будто смягчает то неприглядное ощущение от севастопольских военных «аристократов», сделав и тут героями офицеров, но других, более приятных – двух братьев, старого и молодого, ещё не обстрелянного. И это, по-моему, более удачно. Вместе с юным Володей удобнее входить в осаждённый город, видит этот город его чистым взглядом, чувствовать его волнение и страх, ощущать, как его фантазии сталкиваются с картинами реальности. Хотя, конечно, видится уже и его исход – чувствуется, что автор не пожалеет его и погубит в конце для понятного художественного драматизма. И через опытного Козельцова-старшего виден город – его обстановка, дух, его офицеры. Тут тоже есть и свои неприглядные стороны, типа тех наживающихся на войне комиссионерах, но есть и деловитое, свыкшееся с войной житье города. Но главное, по-моему, что удалось автору – хоть и герои его и офицеры, но показать некое общее народное чувство, соединяющее офицеров, матросов и солдат, всех защитников Севастополя, которое, пожалуй, и есть отличительная черта русского характера в моменты тяжелого исторического испытания – и оно особенно ощущается в минуты, которые Володя проводит на бастионе (то есть, в момент самого военного дела), и в самом финале, одинаково трагичном, объединяющем и печальном для всех.

После «Севастополя в декабре…» с его непрерывностью похожей на одно дыхание, это уже совсем другое чтение. В нём видятся герои вымышленные, обобщённые. И сама история – уже рассказ, а не зарисовка с натуры, со всеми вытекающими последствиями. В нём чувствуется и совсем другой пафос. «Севастополь в декабре месяце» передает дух города в его деловитой, привычной жизни осадного положения и постоянной близости смерти. Здесь же – дух севастопольского офицерья. Дух отталкивающий – от ребяческой горячности до трусости –

Другая сторона медали. Отчетливый антивоенный вывод, в котором война кормушка для таких вот самодуров. Этот рассказ сам по себе довольно дерганный, резкий и потому не всегда создающий картин (после «Севастополя в декабре…» так кажется) – но он ещё чуть неприятен, и оттого что неприятны его герои. Даже Михайлов, который наиболее из всех кажется понятным, ибо лишён заносчивости «аристократов» выше него. Но в этом, кажется, и есть задумка автора – его неприятная правда. Война не только некрасивое дело, но и нечестное, даже пошлое в определенных её слоях.

На самом деле, это одна из тех редких вещей, что довольно четко запомнились после совсем уж давнего школьного (а ведь оно, если не ошибаюсь, было едва ли не в начальных классах) прочтения –

Сейчас, перечитав, понятно, чем оно так вонзилось в память – возможно, это было первое столкновение с реализмом, с одной стороны не щадящим чувств ребенка, с другой, искренним, не старающимся зло сыграть на этом. Но, теперь особенно чувствуется, главное – в таком коротком путешествии героя, которого автор называет «ты», будто ставя на его место читателя (а мне почему-то видится в нём бесплотная, почти призрачная сущность – вот до сих пор не знаю, почему так), поймано и отражено именно то чувство, по которому я давно стал разделять военных авторов, которые на войне были и которые на ней не были: лишенное пафоса, вжившееся в эту грязь, в эту ежедневную смерть, тревожная будничность войны – деловитая, размеренная и некрасивая. Да, в самом конце автор всё-таки подтягивает это ощущение к пафосу народа и города, что не сдадутся и не сломаются – ну это было для меня уже как штамп, без которого нельзя быть военному патриотическому произведению. Но вот это отражённое в каждом образе, лице, осколке – настоящее и живое отражение реальной войны – именно оно видится тут мне главным. Ну, и конечно, такое не могло быть и без художественного мастерства автора, заражающего тем невыразимым настроением во всех его оттенках и создающего четкие и такие запоминающиеся образы.

Первым в этом цикле, да и у Федосеева в принципе, я прочитал «Злого духа Ямбуя». Повесть меня поразила. Я и сейчас считаю её самой впечатляющей, самой совершенной из повестей Федосеева, а в масштабе всего прочитанного в своей жизни – одной из лучших вещей. Детективный сюжет с мистической, таинственной составляющей, с ярко выраженной идеей, что человек сильнее обстоятельств, сильнее природы, сильнее всякого демона – и тем не менее парадоксально, от обратного, пугающий странными тонкими совпадениями, будто не бывает никаких злых духов, но, однако же, во всём этом есть что-то нераскрытое, таинственное, страшное… И потрясающая красота, суровость природы, тревога за будущее лесных кочевников, сила дружбы и сила нервов, поставленные против непредсказуемых обстоятельств и опасных положений среди нехоженых мест. Да, это одна из лучших вещей, что я читал в жизни.

Остальные вещи иные, но и они впечатляют. Более дневниковые описания работы в нехоженых труднодоступных местах Приохотского края, но и они по-своему великолепны. Удивительное умение у автора – вся эта работа, все герои, от проводника Улукиткана (пожалуй, главного героя всего цикла – он и в «Злом духе Ямбуя» есть, хоть и мельком) до простых рабочих и даже верных друзей-собак сразу становятся очень близкими, и от этого всё что здесь происходит вызывает настоящий душевный отклик. А происходит тут многое. И особенно много опасностей – встречи с диким зверем, голодное блуждание в тумане, бураны, обморожения, лесные пожары, трудные сплавы – многое на волосок от гибели, с ощутимым чувством рока, случайностей, очень часто немилостивых к человеку. «Смерть меня подождет» в этом плане, пожалуй, самая драматичная вещь, доходящая временами до душераздирающего отчаяния… А последняя часть, «Последний костер», прощание с Улукитканом, чуть слабее – но и это я готов понять, будто автору тяжело расстаться с ним, своим другом и мудрым проводником, вынужденный где-то додумать, представить мир глазами старого эвенкийского охотника, всё никак не может он отпустить его, исподволь затягивает его последний миг на земле. Но в этой же части, по совпадению, ставшей и последней книгой для самого автора, много мистического – примет, видений, призраков и суеверий – и это кажется неожиданным поворотом в творчестве, а может быть и в самом мировоззрении автора.

Во время чтения иногда думалось: как-то вот воспела литература жертв Гулага, страдальцев зеков в суровой Сибири, довела литературу о них до высот школьных хрестоматий, а вот такие вещи – о тружениках, положивших свою жизнь ради того, чтобы не было на карте родины белых пятен – будто забыла. Да, это был выбор этих людей, продиктованный их любовью к подобной жизни (в первую очередь любовью, а потом уже долгом, автор этого не скрывает – он вообще во многом лишен пафоса, и от этого ему безоговорочно веришь), но там ты один против холода и природы; не скупой паёк зоны, а не добыл себе зверя – умер, сходя с ума от голода; не теснота бараков, а сломал на камнях ногу, да или попросту отвалилась подошва – и опять мучительная одинокая смерть, ведь до людей многие километры, а подмогу не вызвать… Как-то несправедливо, что эта сторона жизни осталась в тени. И ведь с художественной точки зрения – это ведь отличные вещи, достойные упоминания в школьных курсах литературы. Сочные живые описания. Тонкая наблюдательность. И ведь автор за четыре повести кажется ни разу не повторился в описании природы. С прожилкой тревоги за будущее – с эвенкийской мудростью и тонкой по уходящей натуре истинных кочевников. Это вещи с любовью в каждом слове – суровой, чуть скупой, но отчетливо ощущаемой. И от этого всё в них становится невероятно близкими. И сам герой – не выпячивающий себя во всех этих историях, он кажется больше готов рассказывать о своём псе или встреченном олене альбиносе – и его друзья; они и мне становятся близки, становиться друзьями. Будто всё это – весь этот долгий путь – я прошел вместе с ними. А забыть такой путь просто нельзя.

Прощание с Улукитканом.

Прощание с Улукитканом и прощание автор с Приохотским краем, которому в большом опасном труде отдано шесть лет. И – так уж случилось – прощание его с читателями. «Последний костер» оказался последней законченной вещью автора. Само по себе в этом есть какая-то грусть…

Ещё и самая мистическая повесть Федосеева. И дело даже не в тех видениях, что испытывает Улукиткан в конце. Во всей повести чувствуется неумолимое присутствие рока, тех недобрых стихийных духов, которых так упорно отрицал автор (а в романе «Злой дух Ямбуя» это отрицание странным образом действовало наоборот, создавая тревожное суеверное чувство потустороннего зла), но в которых Улукиткан верит безоговорочно. И тут, читая, сложно в них не поверить – так поразительно мистически складываются обстоятельства,

И в самом начале, в ветре, не дающем закончить работу, даже суровые астрономы видят злых горных духов. Да и вообще здесь много примет, хороших и дурных знаков, видений, воспоминаний и снов. Интересный поворот в творчестве – и, возможно, мировоззрении – Федосеева.

И все же, несмотря на всю эту грусть, на знакомую и любимую уже у автора красоту суровой природа, на напряжение отчаянных положений, в которых не раз оказываются герои – есть какое-то легкое «не то». Чувствуется, что вынужденный додумывать и дорисовывать события глазами Улукиткана, он слишком скован, что дается ему это не так легко. Возможно даже особая ответственность давит на него и особе чувство заставляет его вдруг тянуть в самом конце, мысленно удлинять эту последнюю ночь в жизни героя, оттягивать полное и безоговорочное прощание с ним – оттого оно такое тяжелое, наводнённое повторениями и зыбкими видениями. Но, прочитав все произведения, в которых Улукиткан сопровождал автора, зная, как он был ему дорог, это по-человечески даже можно понять.