"Я и не подозревал, что этот неопрятный, простоватый на вид старик — всемирно известный писатель. Но пронзительный взгляд и прикосновение больших теплых рук я отчётливо помню и по сей день...".(с) 1975.

Да, бывают неожиданные "кросс-культурные" встречи. Довелось вот прочесть на днях один перевод под названием "Старик Толстой", где в центре внимания великий "старый барин". Встретить рассказ из 1970-х азиатского автора, где действие происходит не на горячих источниках и не среди вокзальной суеты Уэно, а в запорошенной рождественскими снегами Ясной Поляне царских времён — редкость. Это сейчас каких только не делают насильственных "сращиваний", а вот тогда...И, пусть речь и пойдет об убийстве, рассказ наполнен трогательной вежливой почтительностью к Толстому, прямо диву даёшься.

Повествование ведётся от лица Киеси (Кёскея) Оидзуми, писателя. Ход сам по себе не редкий, но обычно используют вымышленных персон. Этот же человек действительно существовал (пусть и известен единицам), он автор некоторых исторических сочинений и сборника ужасов "Рука госпожи Хуан"; соответственно, и факты биографии используются реальные, отчасти. Отец Оидзуми -Александр Вахович служил при консульстве в Тяньцзине, умер в Ясной Поляне. Жена из Нагасаки бежала к нему во время визита Ваховича в Японию в составе свиты цесаревича.

Дядя подростка привозит его погостить в Россию перед праздниками (упомянута дата выхода "Воскресения" в "Ниве", стало быть, год 1899-й). Толстой представлен мудрецом "с лицом, напоминавшим морду корейского льва-стража комаину", он раскроет обстоятельства смерти соседа-крестьянина. Тадао Соно скрыл здесь два, а то и три "дна". Несмотря на наличие в рассказе человека с азиатской кровью (пусть и наполовину), акцент именно на "старом барине" — что выглядит неожиданным, учитывая происхождение автора. Однако, вот незадача — раскрытый Толстым трюк совершенно японский по духу. Он напоминает ловушку из ранней повести Сейчи Екомидзо "Хондзин сацудзин дзикэн ~ Убийства на постоялом дворе" (1946), т.е. автор ретроактивно переселяет японскую механику хонкаку в Россию 1899 года. Толстой и Екомидзо — казалось бы что общего? Разница есть. Толстой представлен верующим, душевным человеком, который руководствуется внутренним кодексом. Получается, что старый Толстой разгадал данный трюк в 1899-м, а молодой Кесуке Киндаити — только в 1940-х гг. Соответственно, Толстой в мире рассказа становится детективом раньше, чем японские детективы XX века становятся оными в реальной истории жанра. Вот так фокус. Правда, Тадао кое в чем перегнул палку и несколько увлёкся японизацией русской героини: её физическая сноровка выглядит скорее как реконструкция “женщины-воительницы”, чем правдоподобная характеристика крестьянки того времени, лазающей по деревьям. Но возможно, он честно поверил Некрасову про ту, что "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет"...

Остается вопрос, откуда же у Соно появился этот интерес к "толстовству", ведь Лев Николаевич, несмотря на пацифистскую позицию в Русско-японской войне, авторитетом у них был много ниже Достоевского? Даже "Война и мир" в первом переводе была сжата до размера повести в сотню страниц. Ответ прост, если обратиться к библиографическим источникам. Как раз в 1975-м Kodansha выпустила очередной комментированный том "Sekai Bungaku Zenshū", куда и вошёл перевод упомянутого Соно романа "Воскресение". Кроме того, в начале того же года Shinchō переиздала в недорогой серии "Путь жизни" (人生論). Вероятно, Соно с увлечением прочёл оба этих томика и, далее, сотворить свой рассказ было для него уже делом техники.

Итого: 7.5 из 10.0. Соно сделал наглую, но симпатичную вещь. Смесь биографической легенды Оидзуми Кокусэки, толстовской мифологии и японской детективной механики. Коли автор представил всё так, что хоть на один процент во всё это можно поверить — значит, то фантастика и есть. Не знаю, что сказал бы сам Лев Николаевич, родись такой рассказ при его жизни. Но, предполагаю, над тем, как, почему, и за какие грехи японский детектив оказался вдруг в его родной Ясной Поляне, он бы, как минимум, задумался. Скорее всего, одно ему пришлось бы по душе точно: преступление здесь в итоге оказывается поводом поговорить вовсе не о преступлении.