«Танк, стоящий в музейном зале, пах, как поленница дров, как клеверный стог, как сухие ягоды малины».

Это Иван Ядринцев, который занимается дизайном военной техники на танковом заводе, собрал из бересты, соломы и еловых шишек «милый танк» — полноразмерный макет настоящей машины смерти. Его замысел — одомашнить смерть, превратить убийцу в уютного зверя. Он верит: если окружить войну запахом сена и малины, она отступит, потеряет свою чудовищную силу, не проникнет в обожаемую им Россию.

Но разъярённая толпа под руководством галериста Ушаца уничтожает инсталляцию — с наслаждением разрывает на части, топчет ногами, крушит. Так и не спасённая им Россия идёт войной на Украину. Грохочут настоящие танки, льётся кровь. Художник отправляется на войну, которую не смог предотвратить.

В романе творится то, что у Проханова получается лучше всего: танки слушают оперу и поют псалмы, розовый фламинго взлетает над разбитым Харьковом, хоровод с картины Матисса оживает, и танцоры превращаются в освежёванные туши. «Милый танк» — это классический прохановский манифест гиперпафоса и абсурда, не дающий ответов, но ставящий очень много вопросов. И как всегда у Александра Андреевича — абсолютно не ясно, что это: восторженное пророчество юродивого у храма Василия Блаженного о кровавой искупительной жертве, несущей стране освобождение и скорое величие, или злое шутовство, чёрный гротеск, сатира, растаптывающая в пыль «русские скрепы». Это сочное, многоголосое повествование, полное отсылок к недавним событиям, эвфемизмов и блестящих, но навязчиво повторяющихся, почти компульсивных метафор, нежности, восторга и сарказма.

В отличие от вышедшего почти одновременно с ним «Лемнера» (в котором Проханов спутывал добро и зло до полной неразличимости, непрерывно менял местами палачей и жертв, а Россия настоящая и «Россия мнимая» — мечта о подгонке «не того народа» под прогрессивный западный стандарт — были в глазах рассказчика одинаково притягательны и одинаково же ужасающи), в «Милом танке» тот же автор поступает противоположным образом: он нарочито, демонстративно разводит полюса «правых» и «неправых», «наших» и «ненаших».

Проханов неожиданно полностью отказывается от привычного ему нравственного релятивизма в пользу иконописной ясности: ангелы в золоте с крыльями, бесы в чёрном и с рогами-копытами. Буквально, даже не стесняясь называть реальных людей: «Здесь сидел шахматист Гарри Каспаров, чёрный от ненависти, превращённый в стручок ядовитой акации. Михаил Ходорковский, лимонного малярийного цвета. Анатолий Чубайс с неусыпными глазами чернокнижника. Виктор Шендерович, в ком неутолимая злоба зверька вызвала мутации, и у него появился влажный хоботок муравьеда. Евгения Альбац сотрудничала с американской разведкой. Сергей Пархоменко был завод по производству сажи. Дмитрий Муратов то и дело пробовал на зубок нобелевскую золотую медаль. Алексей Венедиктов с тропическими зарослями на голове, где кричали попугаи и скакали мартышки. Писатель Дмитрий Быков — у него под языком жила большая чёрная жаба. Писательница Улицкая когтистой лапкой сладко почёсывала старую спину». Весь конгресс беглецов из России превращается у Проханова в босхово полотно: у одних появляются клювы и бивни, другие сдают назад на несколько витков эволюции, становясь моллюсками, инфузориями и даже вирусами, третьи превращаются в газы и запахи — в креслах никого нет, но от пустых мест пахнет испорченной рыбой и серой. А когда министры теневого правительства обещают публичные казни, гости приходят в исступление: у Шендеровича обнажаются отточенные зубики, розовые от выпитой крови, Пархоменко достаёт набор пыточных инструментов, на Альбац появляются галифе и маузер, у Макаревича вырастает клюв, в котором белеет оторванная ручка ребёнка. Все они ждут казней и ссорятся из-за билетов в первых рядах.

Ушац превращается из галериста и эстета, приверженца «магического конструктивизма», мечтающего «пересобрать Россию», в голого беса из адского пекла — пытает прикованного к подбитому танку Ядринцева: «Ушац прыгнул навстречу этим глазам и стал бить Ядринцева в лицо кулаками, с обеих рук: „А так? А так?” Он хотел погасить жаркий, молодой ненавидящий взгляд. Бил в глаза, в переносицу, в губы костяшками пальцев. Голова Ядринцева моталась из стороны в сторону. Брызгала кровь. Ушац сшиб Ядринцева со стула и бил ногами в пах, выбивал его мужскую силу, обрекал на бессилие, на бесплодие, на прекращение рода».

По другую же сторону баррикад встают рыцари без страха и упрёка. Даже фамилию главного героя Проханов делает говорящей: Ядринцев — от слова «ядро», стержень России. Как и его реальный прототип — Николай Михайлович Ядринцев, исследователь Сибири, открывший Каракорум, древнюю столицу Чингисхана, — романный Ядринцев тоже копает курганы скифских царей и собирает гербарии в Саянах. Только если реальный учёный исследовал сибирские древности, то прохановский герой коллекционирует осколки хрупкого, неуловимого мира, чтобы сложить из них «русскую мечту». Фамилия задумана как формула: пока есть такое «ядро» — человек, верящий в красоту труда и святость жертвы, — Россия жива.

Именно эта кричащая лубочная однозначность — «свет», танцующий в кокошниках «Лебединое озеро», против «тьмы» со звериными рылами — делает «Милый танк» откровенной самопародией. Проханов настолько гиперболизирует «русскую мечту», что она превращается в кич, а «русский ад, русский путь искупления» — в дешёвую кровавую буффонаду. И тем не менее «Милый танк» — это масштабная, поражающая воображение конструкция. Хотя это «поражение» иногда сродни поражению болезнью — свидетельству о том, как захватывающая дух, величественная идея оборачивается кромешным, беспросветным хождением по кругу из утрат и страданий. Уходит со страниц романа в мутные воды Невы ледокол «Россия». Уходит как метафора ковчега, несущего в себе «русскую мечту», но обречённого на бесконечную, мучительную инерцию русского исторического пути, на вечное движение вокруг северного полюса, даже если никому на борту не ясно, куда и зачем этот ковчег плывёт.