Почему люди продолжают самоотверженно воевать, когда давно уже понимают, что война проиграна, а сопротивление противникам разрушает их собственную страну всё сильнее? Почему готовы закрывать глаза на преступления своего режима, даже зная о них, даже их не одобряя?

Николас Старгардт ищет ответы там, где военные историки ищут их редко: в семейных архивах — дневниках и личной переписке солдат Вермахта с их оставшимися в тылу друзьями и роднёй. Во введении он так формулирует критерий отбора:

«... я хотел читать собрания писем, в которых сохранены обе стороны переписки и которые продолжались по крайней мере несколько лет, чтобы можно было увидеть, как личные отношения между корреспондентами… развивались и изменялись на протяжении войны».

Одни и те же люди от главы к главе на страницах «Мобилизованной нации» спорят, успокаивают друг друга, старательно обходят или пытаются обесценить, обшутить неудобные темы — а их отношение к окружающей действительности постепенно меняется. Эту картину дополняют секретные отчёты нацистских спецслужб о настроениях населения, материалы из архивов военной цензуры и газетные статьи. Получается масштабный рассказ о том, как большая политика становилась частью домашних разговоров, оседала и трансформировалась в головах обывателей, прорастала в коллективных целях и страхах.

Первое, что поражает меня в этих дневниках и письмах, — искренняя уверенность, что Германия защищается. Люди не просто пересказывают государственную пропаганду, они говорят о защите немецких интересов своими словами, через призму собственного опыта. Например, католический учитель Вильм Хозенфельд 1 сентября 1939 года, в день нападения на Польшу, пишет сыну:

«Теперь жребий брошен. Ужасная неопределённость закончилась. Мы знаем, что нас ждёт. На Востоке поднимается буря».

И тут же называет требования Гитлера к Польше «приемлемыми, скромными и служащими сохранению мира». Когда война кажется навязанной извне, вынужденной — вопрос «а зачем мы воюем» просто не возникает.

Йохен Клеппер, писатель, муж еврейки, антифашист, слушает речь Гитлера в тот же день 1 сентября 1939 и записывает в своём дневнике:

«Немецкий Восток слишком важен для нас, чтобы нам не нужно было понимать, что там сейчас решается».

К этому моменту он уже знает о притеснениях евреев и о том, что режим грозит уничтожением его собственной семье, но принимает оборонительную логику, разделяет её со своими политическими противниками.

В целом, и это понимать ещё тревожнее, немцы знали о преступлениях своей страны гораздо больше, чем принято думать. Об убийствах мирных жителей на оккупированных территориях Польши и Советского Союза рассказывали солдатские письма, фотографии, слухи. Солдаты, приезжавшие с фронта в отпуск, делились с близкими впечатлениям в доверительных личных беседах. Да и сам режим не слишком скрывал их. В октябре 1942 года Герман Геринг объявил:

«Эта война не есть Вторая мировая война, эта война есть Великая расовая война. Если проиграем войну, тебя уничтожат».

После разрушительной бомбардировки Гамбурга в 1943 году люди связывали авианалёты с тем, «что мы сделали с евреями». Старгардт приводит типичную для того времени дневниковую запись:

«Теперь уж всё точно зашло так далеко, что они сделают с нами то же, что мы делали с ними, если мы проиграем войну».

Но это знание рождало не раскаяние, а страх. Если «они сделают с нами то же, что мы делали с ними», сдаваться нельзя. Соучастие само по себе становилось причиной воевать дальше.

В книге отведено много места тому, как можно одновременно знать и «не знать» факты, способные разрушить убеждения человека. Как можно оставлять их на самой переферии своего внимания, как бы на безопасном расстоянии от своей картины мира. Рабочий военного завода из слухов черпает информацию о том, что евреев массово уничтожают. Его шурин, вернувшийся с Восточного фронта, подтверждает это и оправдывает убийства:

«Если не мы — их, то они — нас.»

Рабочий начинает спорить, но замолкает. Боится он не доноса, а семейной ссоры. Некое общее понимание ситуации есть, но его не проговаривают. Недомолвки и самоцензура позволяют жить рядом с преступлением, не признавая его.

Старгардт пишет: «Геббельс будто сознательно позволял информации просачиваться и культивировать в массах чувство соучастия».

Есть и ещё одна причина, по которой страна продолжала сражаться и обслуживать военные нужды даже без веры в победу — государство продолжало работать: платило пособия, соблюдало законы, поддерживало привычный порядок. Солдаты чувствовали долг перед семьями, а многие считали, что войну надо довести до конца сейчас, чтобы детям не пришлось воевать снова. Уже к началу 1944 года разочарование в режиме было массовым, но оно так и не превратилось в отказ сражаться.

Собранные Старгардтом дневники и письма иллюстрируют, как все эти причины действуют вместе. Уверенность в обороне от внешнего мира отвечает на вопрос, за что воевать. Знание о преступлениях «своих» делает поражение страшным, грозящим расплатой, которую Германия не сможет пережить. Привычный порядок жизни позволяет сохранять иллюзию нормальности, когда уже рушатся убеждения и представления о роли своей страны в мире.

Примечательно, что, рефлексируя на тему уничтожения евреев, немцы (по крайней мере, авторы и фигуранты собранных Старгардом свидетельств) вообще не оценивали славян — особенно советских граждан — как жертв своего режима или своих собственных, персональных преступлений. В тогдашнем немецком общественном сознании выстроилась своеобразная иерархия жертв: наверху — собственные страдания от американских бомбардировок и вынужденного бегства от наступающей Красной Армии, ниже — евреи, чья гибель воспринималась скорее как причина немецких бед, чем как самостоятельная трагедия, а в самом низу — славяне, которые вообще не попадали в категорию жертв войны и режима.

Старгардт приводит донесение чиновника из Швабии: «часто приходится слышать мнение, что мы тоже уничтожили всех враждебных элементов на Востоке, особенно евреев, без всякого снисхождения». В Швайнфурте люди говорили открыто: «если бы мы не обращались с евреями так плохо, нам не пришлось бы так страдать от террористических атак». Жертва здесь — немцы, причина бед — евреи, а преступления против славян здесь даже не упоминаются — они тут только «враждебные элементы». И это при том, что книга наводнена письмами и фотографиями с Восточного фронта, где уничтожение гражданского населения, грабежи, изнасилования, угон на работы в Германию, изъятие детей арийской наружности не скрываются и, более того, оправдываются. Остарбайтеры и изъятые дети живут и бок о бок с немцами в тылу. Но остаются абсолютно «невидимыми» в собранных автором эго-документах.

Этот аспект собранных Старгардтом материалов — то, как в них выстроена иерархия страданий, — даёт повод применить метод поиска нарративной асимметрии к самому автору книги. Насилие советских солдат, особенно массовые изнасилования в Берлине, Старгардт описывает очень подробно. В книге приведены даже истории о «медных затычках», автор цитирует Хильде Радуш: по её растиражированному в западной прессе утверждению, женщины покупали у сантехников и вставляли во влагалище медные затычки для труб, чтобы порезать насильника. «И тогда русский выходил с воем… И с этого момента дом называли "домом сумасшедших женщин"».

Такие свидетельства получают голос и подробности — и Старгардт даже не упоминает, что это сомнительный послевоенный апокриф, пересказ городских легенд. Рассказ Радуш записан тридцать шесть лет спустя, в 1981 году, и не является дневниковой записью или письмом военного времени. Но автор не видит проблемы ни в источнике, ни в его достоверности, не маркирует текст Радуш как берлинский оборонительный фольклор — он подаёт его в книге как историческое свидетельство.

Насилие американских солдат на занятых ими землях вообще не попадает в поле зрения, хотя оно началось с момента оккупации территории Германии в 1944 году и носило массовый, системный характер. Криминолог Дж. Роберт Лилли в книге «Взятые силой» на основе военных архивов и судебных протоколов оценивает число изнасилований, совершённых американскими солдатами в Европе и дошедших до военных судов, примерно в 14 000 случаев. Историк Мириам Гебхардт в книге «Когда пришли солдаты» на основе анализа послевоенных архивов приходит к оценке в 190 000 случаев изнасилований со стороны американских военнослужащих. Она описывает характер этих преступлений: «американские солдаты обычно начинали с обыска дома, затем грабили, забирали продовольствие и ценные вещи, а потом очень часто коллективно насиловали женщин». В дневниках и хрониках немецких священников того времени зафиксированы свидетельства этих преступлений. Например, в баварском Моосбурге пастор записал в церковной хронике, что 17 девушек и женщин подверглись нападению в первый же день прихода американцев. Однако эти дневники и хроники, как и сама тема, вообще не отражены в книге Старгардта.

«Мобилизованной нация» написана внутри устоявшегося западного историографического канона. Уже во введении Старгардт очерчивает рамки немецкой национальной травмы через оппозиционную пару: разрушительные бомбардировки англо-американской авиации на западе и тотальное физическое насилие со стороны советских солдат на востоке. Упоминая её трижды на двух страницах. И эта связка принимается автором как аксиома, от которой он даже минимально не дистанцируется.

С точки зрения методологии Старгардта это объяснимо: основная база его исследования — непрерывная почтовая переписка военного времени. Нацистская пропаганда просто не успела институционализировать американское насилие в массовом сознании так, как она сделала это с «восточной угрозой». Но Старгардт даже не пытается как-то обговорить, объяснить это умолчание, принимая послевоенную иерархию памяти как историческую данность.

Старгардт рассказывает, что отбирал переписки и дневники для своей книги по их сохранности и длительности, а не по репрезентативности, не по тому, насколько они представляют всё тогдашнее немецкое общество или отражают известные современным историкам явления. Но он никак не артикулирует и не объясняет «асимметрию внимания». Книга о границе между знанием и молчанием невольно показывает, что эта граница проходит и через мировоззрение самого историка. Этот монументальный труд иллюстрирует в том числе и послевоенную иерархию памяти, в которой одни жертвы стали центральными, а другие — периферийными, преступления одних победителей Рейха были табуированы и замалчивались, а других — были гиперболизированы, стали пропагандистскими штампами в информационной борьбе, частью идеологического обоснования Холодной войны.

Поэтому «Мобилизованная нация» полезна вдвойне. Она убедительно объясняет механизмы солидаризации с вызывающим отторжение режимом, истоки готовности бороться на его стороне против того, что человек считает ещё большим злом, ещё большей угрозой. И при этом заставляет читателя проверить себя: а не видит ли и он вслед не только за жителями Третьего Рейха, но и за самим автором книги, одно насилие отчётливее другого? Не выстраивает ли сам иерархию жертв, в которой страдания одних стоят внимания и сочувствия, получают огласку, а другие остаются в тени?