Елена Хаецкая

ТУРАГЕНТСТВО ТРОЛЛЯ

книга четвертая

ПОЛКОВОДЕЦ

(Дорога на Калимегдан)

Глава первая

Золотой замок стоял посреди равнины, и орды нелюдей штурмовали его. Существа эти были намного сильнее и отвратительнее, чем те тролли, с которыми Броэрек привык сражаться «наверху».

«Наверху». Так назывался тот мир, откуда все они пришли, и защитники золотого замка, и их враги. Нормальный мир, где жизнь течет по привычным законам и где видимость хотя бы иногда соответствует действительности. Здесь, «внизу», твердо судить о чем-либо или о ком-либо можно было лишь по местоположению. Например, защитники замка, — «свои», а те, кто атакует их, — «чужие». И совершенно не имеет значения, как они все выглядят.

«Наверху», в привычной жизни, люди и другие существа обладают постоянными отличительными признаками, и по этим внешним признакам можно с первого взгляда распознать: вот человек, вот эльф, а вот это — тролль с серой кожей и длинными мускулистыми ручищами.

«Внизу» любая видимость утратила изначальный смысл. Порой Броэрек не в состоянии был определить, с кем вообще имеет дело: с кем-то знакомым или же с человеком (человеком ли?), которого встречает впервые. У него хватало здравомыслия не тратить времени на выяснение личности и просто принимать происходящее как есть.

Таково уж было место, где он очутился.

Об этом месте говорили «внизу» для того, чтобы не употреблять слова «преисподняя». Потому что все, кто оказался здесь, были еще живы. Запертые в тоннелях, которые заканчиваются ничем, — тупиком или пустотой, — загнанные в ловушку непрекращающейся войны, они оставались живыми до тех пор, пока их не настигала бессмысленная смерть. Вот тогда им даровалась свобода.

И, как и «наверху», никто не знал наверняка, куда уходят погибшие. Непреложным оставалось одно: они уходили навсегда. Как и полагается мертвым.

Когда Броэрек только-только появился здесь, поначалу он даже не ощутил разницы. В мир вечной войны Броэрек попал в разгар битвы за замок Гонэл. Все, что он помнил из своей прошлой жизни, было — кровавый туман, застилавший рощу, и тролли, выскакивавшие из тумана со всех сторон, и стрелы, впивавшиеся в стволы деревьев. И еще властный свет, засиявший вдруг впереди.

В этом сиянии заключалась великая жизненная сила. Евтихий, оруженосец Броэрека, показал на источник света рукой и выговорил: «Туда!» Броэрек разобрал слово лишь по движению его губ.

Броэрек едва держался на ногах. Туман душил его, заползал под веки, выжимал кусачие слезы из глаз. Разболелись раны, которые вроде бы успели зажить.

Неожиданно Броэрек понял, что Ратхис — фэйри, в которую он влюблен, — вряд ли отвечает ему взаимностью. Она попросту смеялась над ним. И в замке наверняка об этом все знали. Все, кроме самого Броэрека.

«Конечно, я глуповат, — с болью в сердце думал он, пробираясь вперед в густом сером мраке. — Я незаконнорожденный, я никто. Если бы не великодушие Геранна, моего брата и господина, я так и остался бы сыном безвестной служанки. Что я могу дать женщине? Ратхис не любит меня. Она меня дразнит. Фэйри всегда так поступают. Раньше я в такое не верил. Но теперь верю».

— Вперед! — кричал поблизости невидимый в густом тумане Евтихий. — Вперед, туда, к ней!

«К ней?» — недоуменно повторил про себя Броэрек. Он по-прежнему думал о фэйри.

При расставании Ратхис подарила ему пестрый лоскут ткани — свою одежду. Броэрек постоянно носил подарок возлюбленной с собой. Маленький комочек тончайшего шелка, пригревшийся за пазухой, точно щенок. «Когда ты станешь из сводного брата родным, подними мое платье как стяг, и самая красивая женщина твоего племени станет твоей союзницей», — сказала фэйри.

Что означала эта странная фраза? Чем она являлась в действительности: советом, обетованием, насмешкой?.. Проявлением сострадания к влюбленному недотепе? А самое печальное — то, что невозможно спросить об этом саму Ратхис. Потому что фэйри, скорее всего, вообще не помнит собственных слов.

Туман начал постепенно рассеиваться, в тяжелых кровавых лужах засверкали золотые искры. Величественная женская фигура высотой в два с половиной человеческих роста, с алмазным мечом в руке, с копной роскошных белых волос, ниспадающих на плечи и спину, отбивалась от сотен троллей. Они наскакивали на нее и падали во множестве — меч и свет уничтожали их.

Броэрек помчался к чудесной воительнице в твердой уверенности, что Евтихий — где-то неподалеку.

…Имя Евтихия было первым, которое Броэрек произнес, очнувшись.

Его никто не услышал. Броэрек с трудом открыл глаза. Туман опять сгустился, приближалась ночь. В такой пасмурный день трудно было определить, долго ли до заката. Часа два, быть может. Битва уже закончилась. В воздухе сгустилась тишина, и слышно было, как по листьям бродит мелкий дождик.

Броэрек попробовал встать, но понял, что прирос к земле. Вся правая сторона груди налилась тяжестью. Бывают же на свете такие люди, которых судьба предпочитает изводить постепенно!.. Нет чтобы сразу стрелу между бровей — и в геройскую могилу… Сперва Броэреку распороли левый бок, а потом, не дав толком оправиться от прежней раны, ударили мечом в грудь и, кажется, задели правое легкое.

И все-таки он был еще жив.

Он долго собирался с силами, чтобы приподняться. Темнело на глазах, и все же Броэрек сумел различить склон холма и башню наверху. Он не узнавал местность, однако сейчас это не имело значения. Ему следовало добраться до башни и дать о себе знать.

Очень медленно Броэрек перевернулся так, чтобы опираться на локоть, и сделал первый коротенький шаг — на четвереньках. А потом упал и долго лежал лицом вниз.

Неожиданно тучи расступились, и долгий луч протянулся к замку. Должно быть, закатный свет создал удивительную иллюзию: Броэреку вдруг показалось, что замковая башня выстроена из чистого золота. Она вся горела победительным пламенем, возвышаясь над равниной, залитой жидкой грязью и забросанной обломками телег, доспехов и оружия. На какой-то миг Броэрек подумал, что перед ним — та чудесная великанша из света.

— Евтихий! — снова позвал Броэрек.

Но ответа не последовало.

Он передвинулся еще чуть-чуть и снова упал. На сей раз он явственно ощутил на себе чей-то взгляд. Собравшись с силами, Броэрек поглядел по сторонам. Никого. Пустое поле боя, жалкие клочья земной жизни — и над ними царственное солнце, исчезающее в пышных тучах.

Еще один маленький рывок вперед и вверх, к башне. Наверху зажегся огонь.

Ночь застала Броэрека на середине склона, а тусклый рассвет — у самых ворот. И когда Броэрек израсходовал последнюю каплю силы, ворота башни раскрылись, оттуда вышли незнакомые люди и подобрали раненого.

* * *

Они совершенно не были приспособлены для той жизни, которую здесь вели. Броэрек начал это понимать, едва лишь оправился настолько, чтобы вставать с постели. В первые дни он вообще ничего не замечал, молча и бессильно принимал все заботы о себе, немного ел, немного пил и очень много спал.

К общему удивлению, он постепенно набирался сил. Печальная девушка с родинкой на кончике носа, которая приносила ему умывание, так и сказала.

— Это чудо, что вы еще живы, мой господин.

Из-за родинки казалось, что носик у нее грустно смотрит насторону.

— Насколько я могу судить, никакого чуда не случилось, — возразил Броэрек. — Ты очень хорошо за мной ухаживала, вот и все.

Она была маленькая, худенькая, с неестественно большими желтоватыми глазами; при желании их можно было назвать светло-карими.

— В замке нет лекаря, — пояснила девушка. — Всех раненых просто укладывают в постель и хорошо кормят. Кому суждено жить — тот живет.

— Нет лекаря? — Броэрек уставился на девушку. — Но ведь это невозможно…

— Была одна женщина, повитуха, но она умерла от болезни живота, — добавила девушка. — Теперь все исцеляются только сами. Вот вы исцелились сами, например.

Броэрек спросил:

— Как же вы здесь воюете? Без лекаря?

— Мы в замке, мой господин, — проговорила девушка. — Здесь есть настоящая еда. Даже мясо. У тех, кто нас штурмует, еды нет. Они выкапывают какие-то коренья. Им приходится гораздо хуже. Я знаю, потому что раньше была с ними. С теми. — Она махнула в сторону окна и вдруг заплакала. — Я совсем не хотела никакой войны.

Броэрек хотел было обтереть ее слезы, но не смог поднять руку. Сил у него хватило лишь на то, чтобы сказать:

— Никто не хочет войны. Во всяком случае, не такие, как ты или я. Не плачь.

— Вы добры, — сказала она. — Вы знатный человек, это очевидно…

Меньше всего Броэреку хотелось обсуждать с ней свое происхождение, поэтому он просто кивнул.

Но девушка решила уточнить — откуда взялось такое мнение:

— Только очень знатный человек обладает подобной наружностью.

Броэрек нахмурился:

— Какой?

— Принести вам зеркало? — улыбнулась служанка.

— Просто объясни, — потребовал он. — Словами.

— У вас широкие плечи, мой господин, — сказала девушка и прикоснулась к его руке. — Они хорошо приспособлены для тяжелого доспеха. У вас грубое и жестокое лицо, как у настоящего воина, и грустные глаза, как у нежного кавалера. Ваш рот обладает способностью широко открываться, — я заметила это, когда вы кричали во сне, — а это означает, что вы хорошо кушаете.

— Ты фэйри? — спросил Броэрек.

Безумное подозрение вдруг закралось в его мысли, но девушка отрицательно покачала головой и продолжила свое описание:

— А главное, мой господин, у вас зеленые волосы.

Броэрек вздрогнул.

— Зеленые?

— Они достаточно длинные, чтобы вы сами могли убедиться в этом. Даже и без зеркала. — Она помолчала и прибавила: — Здесь многие почему-то избегают видеть свое отражение. Боятся зеркал, знаете? Многие, но только не я.

— Почему?

— Такова уж моя натура, — ответила девушка. — Я всегда была храброй.

— Ладно, — сказал Броэрек. — Неси зеркало. Я тоже решил быть храбрым.

— Я же говорила, что вы знатного происхождения! — обрадовалась девушка, поднимаясь, чтобы идти.

Броэрек задержал ее:

— А ты? Разве ты не знатного происхождения?

— Я? — Она пожала плечами. — Нет, мой господин. Я храбрая от рождения, а вы — через силу. Это и отличает настоящего аристократа. Приверженность условностям.

— Смелость — это условность?

— В некоторых условиях. В таких, как эти, например.

Она выскользнула из комнаты и вскоре вернулась с большим зеркалом на длинной медной ручке. Девушка взялась за зеркало двумя руками и с усилием подняла его так, чтобы Броэрек получил возможность, не поднимаясь с постели, увидеть собственное отражение.

Все оказалось в точности, как она говорила: грубое лицо с резкими, как старые шрамы, морщинами, темные задумчивые глаза, большой рот. И длинные пряди невозможных ярко-зеленых волос.

Несколько секунд Броэрек ошеломленно рассматривал себя. Сомнений не было: тот, в зеркале, повторял все его движения, водил пальцами по морщинам, прикусывал ноготь, щурился, поднимал брови.

Девушка внимательно наблюдала за Броэреком и наконец сказала, убирая зеркало:

— Я думаю, именно вы возглавите оборону нашего замка.

Так и произошло. Зеленоволосый в кожаном доспехе с медными бляшками, с настоящим мечом в руке, стал командовать гарнизоном. Он расставлял часовых и лично следил за тем, чтобы все его распоряжения неукоснительно выполнялись. Он занимался тренировками солдат.

Ну и солдаты же ему попались! Те немногие, кто годился для военной службы, не без оснований называли этих бедолаг «вислобрюхими лавочниками», и каждая грубость, каждое пренебрежительное прозвище было теми заслужено. Но Броэрек заставлял их стрелять из лука, биться на мечах, метать копья. Он никому не давал поблажки, и за это его обожали и ненавидели одновременно.

— Будь ты проклят! — кричали «вислобрюхие» на тренировках, а потом, утирая пот и обмениваясь героическими рассказами за кружкой холодной воды, прибавляли: — С нашим зеленоволосым не пропадешь; мы любого врага одолеем!

Золотой замок был окружен со всех сторон, и к осаждающим то и дело приходило подкрепление.

А забот у Броэрека становилось все больше, и даже в спальне он не мог отдохнуть, потому что по ночам его преследовал один и тот же сон: будто он командует гарнизоном где-то в другом месте. И то место немногим отличалось от золотого замка, разве что было куда грязнее и хуже устроено. И обороняться там было гораздо труднее, потому что осаждающие, голодные и злые, как волки, кидались на штурм через день, а Броэреку приходилось отбивать их яростные атаки с горсткой необученных, истощенных воинов, большинство которых вообще не напоминало людей. У этих солдат были тонкие руки, короткие кривые ноги, вытянутые черепа.

Вторая крепость, ночная забота Броэрека, была совсем небольшой. Холм, на котором ее возвели, окружали поля. Мертвые черные колосья были втоптаны в грязь — настоящие озера темной глины. Обломки таранов, сгоревшие палатки, непогребенные трупы валялись на поле и на склоне холма.

Крепостные стены, сложенные из камней на высоту в полтора, а кое-где и в два человеческих роста, зияли наскоро залатанными дырами: защитники закрыли бреши бревнами или просто залепили их комьями глины. Кое-где на камнях остались черные потеки — там во время штурма на головы атакующих проливалась горячая смола.

С каждой ночью видения этого второго замка становились все более отчетливыми и болезненными. Броэрек не просто наблюдал за происходящим, он постепенно вовлекался в события собственных снов и начинал управлять ими. Когда наставало время принять очередное важное решение, все останавливались и смотрели на него выжидательно — точь-в-точь как в золотом замке его дневного бытия.

Ни на миг Броэрек не переставал отдавать приказы, распоряжаться судьбами людей (или нелюдей — сейчас для него это не имело значения), рисковать жизнью, своей и чужой. Он занимался этим днем и ночью, без передышки.

По утрам он чувствовал себя совершенно разбитым. Казалось, девушка, которая прислуживала ему, догадывалась, в чем дело.

— Я ведь говорила, что вы — настоящий аристократ, — твердила она, подавая ему умывание. — Только аристократы сражаются и наяву, и во сне.

— Откуда ты знаешь, что я сражаюсь во сне? — спросил Броэрек. — Я что, беспокойно сплю?

— Да, — кивнула она.

— А ты подглядываешь за мной? — Он нахмурился.

— Я иногда сплю в вашей постели, мой господин, — объяснила девушка.

— Почему?

— Она теплая и мягкая… Здесь хватает места для двоих, — она улыбнулась. — Я ведь не мешаю вам, мой господин? Я привыкла спать с мужчиной.

— Что значит — «привыкла спать с мужчиной»?

Броэреку все меньше нравилось, какой оборот принимают откровения служанки.

— Только то, что я сказала, — вздохнула девушка. — Мне нравится, когда поблизости находится кто-то сильный. Кто-то, кто в любую минуту может встать, взять меч и кого-нибудь убить.

— По-твоему, в этом и заключается роль мужчины?

— Нет, но мужчины сами заключили себя в эту роль.

Она убрала кувшин с водой, перебросила через плечо полотенце и уже собралась уходить. Броэрек сделал ей знак остаться.

— Я хочу побольше узнать о том, втором замке, где я оказываюсь в моих снах. Тебе о нем что-нибудь известно?

Она поставила кувшин на столик и улеглась в кровать рядом со своим господином. Он погладил ее по волосам.

— Рассказывай.

— Здесь все избегают слова «преисподняя», — начала девушка.

— Да, потому что мы еще живы, — сказал Броэрек, прибегая к привычной формулировке как к убежищу от лишних объяснений.

— Как будто живые не могут оказаться в преисподней! — горячо возразила девушка. — Но как же еще назвать это место, если не преисподней? Здесь все скомкано, смято, искажено. Зная дорогу через тоннели, можно за несколько часов пройти от гор до пустыни, от города Гоэбихона до троллиной крепости Гарагар, и никто из тех, кто живет наверху, не поймет, как ты это проделал. Беда только в том, что никто не знает дороги.

— Я просил рассказать про второй замок, — напомнил Броэрек. — Про замок из моих снов.

— Он существует в действительности, — сказала девушка просто. — И вы находитесь там точно так же, как и здесь. — Она приподнялась на локте, посмотрела в лицо Броэреку. — Знаете, почему я назвала вас аристократом?

— Ты привела мне уже несколько доводов, и все они в равной мере неубедительны, — ответил Броэрек.

Она прикоснулась прохладным пальцем к его губам.

— Тише… Слушайте. Пространство здесь скомкано, как тряпка, и прошито тоннелями в произвольных направлениях. Те, кто оказывается здесь, претерпевают большие искажения. В первую очередь меняется внешность. Ведь вы в этом уже убедились?

— Да, но…

— Тише, — повторила она. — Слушайте-ка получше. Для большинства жизнь здесь — как в тюрьме, в одних и тех же обстоятельствах, в одной и той же клетке. Это как узелок на нитке. Застрял — и все, ни с места. Для некоторых жизнь в тоннелях — бессмысленные странствия из одного места в другое. Эти похожи на нитку без узелка. А у вас — два узла. Где бы вы ни оказались, вы везде равны себе. У вас даже внешность неизменна.

— Это не так, — возразил Броэрек, — там, наверху, я вовсе не…

Она отмахнулась, не дав ему закончить:

— То, как вы выглядели наверху, не имеет больше ровным счетом никакого значения. Здесь, внизу, у вас зеленые волосы. И в золотом замке, и в замке из грязи. Подумайте об этом.

Она выбралась из постели Броэрека и убежала. Он на миг опустил ресницы и, кажется, погрузился в короткий сон, всего на несколько секунд. Он успел увидеть телегу и женщину в растрепанных юбках, сидящую на ней и болтающую ногами. Затем откуда-то прилетела стрела. Броэрек открыл глаза, встряхнулся и встал с кровати. Ему пора было идти командовать гарнизоном.

* * *

Штурм начался на рассвете. Стоя на стене, Броэрек смотрел, как, скрываясь под щитами, бежит к замку «черепаха»: несколько солдат с тяжелым тараном. Там, куда они целили, стена была нарушена и залатана кое-как. Броэрек несколько раз предпринимал попытки заделать прореху, но камни осыпались, раствор высыхал мгновенно и крошился, а бревна сгнивали в считаные дни, и их поедали древоточцы.

На стене как раз над дырой были установлены котлы со смолой, но — странное дело — смола присыхала к стенкам котлов и изливалась очень нескоро длинными вязкими лентами, которые мало кому могли повредить.

И все же Броэрек постоянно чинил стену. Каждый день он пригонял сюда десяток солдат, и люди, проклиная своего командира, укладывали камни, таскали глину, песок, палки.

Все это рухнуло при первом же ударе тарана. Враги прорвались в крепость, где встретили ожесточенный отпор. Броэрек был в самой гуще сражения. Так тяжело ему еще никогда не приходилось. Он как будто ворочал здоровенные булыжники, а не сражался.

Несколько раз гарнизонным солдатам удавалось отбросить неприятелей обратно за стену. Лицо у Броэрека горело от пота, зеленые волосы рассыпались по плечам, они цеплялись за чужие доспехи, лезли в рот, в глаза. Броэрек отхватил ножом несколько прядей и бросил себе под ноги.

Он побежал к башне, чтобы оценить обстановку.

Теплый комочек шелка лежал у него за пазухой. Одежда Ратхис. «Если меня убьют, я испачкаю ее кровью», — подумал Броэрек и тут увидел девушку, которая ему прислуживала. Она стояла в дверях башни и, щурясь, смотрела на своего господина. Озабоченно, но спокойно, — как будто прикидывая, не подать ли на обед гороховый суп. Или уместнее будет грудинка?

Броэрек вытащил пеструю ткань и бросил девушке на руки.

— Что это? — Она развернула платье, приложила к себе. — Что это такое, мой господин? Подарок?

Ее глаза засияли, на лице появилась улыбка. Сейчас она совершенно преобразилась, и Броэреку подумалось, что ни одна женщина в мире не может быть красивее этой простой служанки. Впрочем, длилось это лишь миг, до тех самых пор, пока Броэрек не сказал:

— Это мое знамя. Мой собственный, личный стяг. Помнишь, ты все твердила, что я — аристократ? Сегодня я в это поверил. Я понял, что ты имела в виду. Да, я аристократ, и это мое знамя. Поднимись на башню, на самый верх. Я хочу, чтобы мое знамя видели все, и друзья, и враги. Сделаешь?

Она кивнула и скрылась в дверях.

Десять лучших воинов Броэрека пытались отбросить врагов, прорвавшихся в замок. Те рвались к одной цели — к воротам. Если им удастся открыть тяжелые створки, битва за золотую башню будет проиграна.

— Держаться! — кричал Броэрек.

Его не слышали, но видели. Он врубился в толпу врагов и убил двоих, напоминавших троллей низшей касты, — серокожих, широкоскулых, низкорослых.

Однако затем шум возле бреши в стене привлек внимание Броэрека, и он вернулся обратно. У пролома было не протолкнуться: люди врывались в замок. Путь им преграждала встречная волна вооруженных людей. Солдаты сталкивались, били друг друга, кричали, падали. Некоторых так сдавило в толчее, что было не поднять руки. Повсюду гремело оружие, а эхо отражало каждый звук. Повсюду — в переходах, на маленькой площади перед башней, на мосту, на ступенях, ведущих на стены, — везде кипели схватки.

Броэрек поднял голову. Девушка выполнила его приказ, и теперь над башней развевалось пестрое знамя. Оно переливалось и сверкало в солнечных лучах. И тут Броэреку почудилось, что никакого знамени наверху нет, что это не лоскутное платье фэйри парит над золотым замком, но сама фэйри. Он отчетливо различал маленькую женскую фигурку, распущенные красные волосы, зеленые глаза… Она раскинула руки и кружила над полем боя — не так, как это делают стервятники в ожидании поживы, и не так, как это делают призраки, оплакивающие гибель воинов, и не так, как это делает сама смерть, выискивающая добычу, — нет, она делала это радостно. Фэйри попросту не понимала смысла происходящего. Ей нравилось, что там, внизу, собралось так много народу, что все шумят, кричат, толкаются.

Броэрек сдвинул шлем на затылок, убрал от лица слипшуюся от пота зеленую прядку и остановился у входа в башню. «Здесь слишком мало людей. Нужно сюда направить солдат, — подумал он. — Хотя бы „вислобрюхих лавочников“. Не так уж они и бесполезны — пару раз треснуть по голове сумеют даже они…»

Неожиданно Броэрек встретился глазами с одним из неприятелей. Тот, коренастый, с плоской рожей и огромными торчащими изо рта желтыми клыками, зарычал, угрожающе выпятил нижнюю челюсть и ринулся прямо на него. Отлично. Фэйри смотрит на них с высоты. В присутствии своей дамы Броэрек не мог ударить лицом в грязь.

Он улыбнулся и выставил меч, готовясь встретить неприятеля. С громким утробным воем клыкастый нанес первый удар. Броэрек без видимого усилия отбил его. Урод дернулся, присел и зашевелил челюстью. Броэрек не сомневался в том, что убьет врага. Трусы предсказуемы, а урод явно трусил. Броэрек поднял меч и атаковал. Урод вскрикнул и метнулся в сторону.

Броэрек погнался за ним. Он намеревался убить этого врага, убить во что бы то ни стало, убить, даже если он будет молить о пощаде. Хватит с него нелюдей!

Сейчас Броэреку было безразлично все, что он успел узнать о здешнем мире и, в частности, об искажении облика, которым подвергаются все, кто сюда попал. Если «преисподняя» извратила облик человека столь гнусным образом, значит, человек сам заслужил этого. Пока он жил мирной жизнью «наверху», среди других честных людей, никто и не подозревал о том, какая тварь скрывается за благообразной внешностью. И только «нижний» мир выявил всю мерзость, что годами вызревала в душе. Теперь нарыв готов лопнуть. И очень хорошо. Одной гадиной на свете станет меньше. А фэйри, парящая в небесах, увидит очищение мира.

Очутившись возле самой стены, убегающий нелюдь остановился и обернулся, оскалившись. Спиной он жался к камням, а краем глаза примечал ступени, по которым можно было подняться. По проходам наверху стены бежали воины гарнизона.

Клыкастый уклонился от выпада, и меч Броэрека выбил искры из камня. Взмахнув мечом, урод одновременно с тем выбросил вперед руку с ножом.

И в этот миг Броэрек узнал его.

Произошло нечто совершенно неожиданное. Смятое проистранство «преисподней» вдруг разгладилось, «складка скомканной ткани», о которой говорила девушка-служанка, как будто на миг расправилась, и перед Броэреком возникло давно знакомое лицо.

«Евтихий!» — подумал Броэрек.

Может быть, возле замка из грязи этот возглас прозвучал сейчас громко, но здесь, у золотой башни, он так и остался безмолвным.

Евтихий. Оруженосец и друг, тот, кто преданно защищал Броэрека в битве у кровавого ручья, кто принимал на себя удары, предназначенные его господину. В первые дни Броэрек не сомневался в том, что Евтихий ищет его и в конце концов найдет, но потом совершенно перестал об этом думать. Новая жизнь и многочисленные заботы поглотили Броэрека.

А Евтихий действительно нашел его…

И вместо того, чтобы отбить удар или уклониться в сторону, Броэрек повернулся к атакующему, но улыбнуться уже не успел.

Нож вошел ему в бок, очень холодный и какой-то невероятно тяжелый. Броэрек устало опустился на ступени, потом повалился набок, коснулся пальцами твердых, пыльных сапог своего убийцы, вздохнул и умер.

* * *

— Снимите эту тряпку! — приказал Арванд, новый командир гарнизона.

Евтихий сдернул пеструю ткань, служившую защитникам золотой башни знаменем, но вместо того, чтобы бросить ее на землю, бережно свернул — комочек оказался на удивление маленьким — и сунул за пазуху.

Изголодавшиеся за время осады солдаты первым делом бросились к складам, где хранились припасы, так что Арванду пришлось организовать там настоящую оборону.

— Назад! — кричал Евтихий, отбрасывая наиболее ретивых тычками. — А ну, назад!

Рядом с ним размахивала кулаками мощная женщина, одна из тех, кто был в таранной команде. За эти несколько часов они с Евтихием научились понимать друг друга с одного взгляда.

Пленники подбирали умерших и выносили их из замка. Предстояло много работы: следовало возвести новые гробницы. Погибших с честью хоронили, уложив на золотые колеса, сходные с теми, что в других краях используются для пыток и мучительной казни. Для Броэрека выбрали самое большое, роскошно украшенное колесо и установили его перед входом в замок.

Прислугу согнали на кухню — готовить пир для победителей. Арванд позволил тем, кто оборонял склады, выпить по большой кружке эля.

Евтихий допивал свою кружку, когда заметил неподалеку знакомую уродливую фигурку: похожее на большую лягушку существо. Глаза-плошки под морщинистыми веками глядели умоляюще.

— Хочешь пить? — спросил Евтихий.

Существо кивнуло.

Евтихий протянул ему кружку, и оно проглотило эль единым махом, а затем улыбнулось, растягивая безгубый рот. Нос-хоботок зашевелился.

— Отменно вкусно.

Женщина — новая приятельница Евтихия — поморщилась:

— Как ты можешь пить из одной кружки с… этим?

Евтихий повернул к ней клыкастую морду.

— По-твоему, я выгляжу лучше?

Она с широкой улыбкой кивнула:

— Мне такие всегда нравились…

Евтихий ошеломленно уставился на нее, и внезапно его осенило:

— Там, «наверху», — ты была троллихой?

— Я и осталась троллихой, — объявила его приятельница. — А это… — Она пренебрежительно глянула в сторону тощего уродца. — Это… Я даже не знаю, как назвать.

Фихан был эльфом. Троллиха не могла видеть этого — истинный облик возвращался к Фихану очень ненадолго и лишь при определенных условиях, — но обмануть естество невозможно: близость эльфа вызывала у троллей дрожь отвращения.

Впрочем, Фихан чувствовал себя в ее присутствии не лучше. Он поспешил уйти.

Долгожданное пиршество закончилось быстрее, чем все надеялись. Изголодавшиеся по нормальной пище солдаты опьянели мгновенно. Многие заснули прямо там, где сидели.

В их числе был и Евтихий. Он даже не слышал, как пленники, отправленные хоронить погибших, пытаются войти обратно в замок. Ворота оказались закрытыми. Напрасно бывшие солдаты гарнизона стучали и умоляли впустить их; Арванд приказал не отвечать. Еды в замке хватит только на один гарнизон. Те, кого разбили в честном бою, обречены теперь прозябать на болотах и предпринимать штурм за штурмом в попытке вновь овладеть утраченной некогда твердыней.

Глава вторая

В том, что касается упрямства и мрачных афоризмов, учитель русского языка и литературы Николай Иванович Симаков оказался достойным соперником Джурича Морана, что бы ни воображал по этому поводу сам Джурич Моран. Второй визит педагога произошел спустя несколько дней после первого. Моран ужасно не хотел ему открывать и долго препирался через дверь под непрекращающийся лай собаки.

— Послушайте, говорят же вам, что Джурича Морана нет дома, — уверял тролль. — Убедительно вас прошу перестать.

— Да идите вы к чертовой матери, — отвечал Николай Иванович. — Это вы сами Джурич Моран и есть. Свинья вы эдакая.

— Сами вы свинья! — возмущался Моран. — Ломитесь в частную квартиру, да еще и обзываетесь!

— Послушайте, я ведь к домоуправу схожу, — сказал Николай Иванович. — Заодно и объясните, как вы ухитрились завладеть этой квартирой.

— Я ее купил! — рявкнул Моран. — Кстати, не пытайтесь взять меня на понт. «Домоуправы» остались только в советских комедиях.

— Выражение «взять на понт» — тоже, — ответил Николай Иванович.

— Не имеет значения, коль скоро вы меня поняли.

— Намекаете на то, что я — персонаж советской кинокомедии? — осведомился Николай Иванович.

— Говорю это прямым текстом! — прокричал Моран.

Собака еще раз тявкнула и сделала перерыв, чтобы почесаться. Потом лай возобновился.

— Открывайте, — сказал Николай Иванович. — Я же знаю, что вы дома. У меня отмычка с собой, кстати.

— Проникновение со взломом, — зарычал Моран. — Я вас в кутузку упеку. И, кстати, дам показания, что это вы научили Авденаго плохому. Вы у него литературу преподавали.

— Ну и что?

— А то, что учитель литературы есть заодно и обучатель нравственности… В нашем случае — безнравственности! Вы хоть знаете, как мы познакомились? За Авденаго гнались! Это все плоды вашего воспитания. Да, я вырвал бедного ребенка из лап закона. А вы толкнули его в эти лапы. И теперь сами доказали это своей угрозой применить отмычку.

Николай Иванович сказал:

— Все, я вхожу.

И принялся тыкать в замочную скважину ключом от собственной квартиры.

— Погодите вы, варвар, зазря только замок мне сломаете, — сказал Моран с досадой и отодвинул щеколду.

Прямо перед ним возникло возмущенное, кирпично-красное лицо Николая Ивановича.

— Добились своего? — произнес Моран, наклоняясь так низко, что кончик его острого носа клюнул Николая Ивановича в скулу. — Бесчестно ворвались в честный дом?

Не отвечая, Николай Иванович втиснулся в узкую щель и прислонился спиной к двери. Теперь выдавить его из квартиры не было никакой возможности. Пес прекратил лаять и начал обнюхивать брюки гостя. Щенку определенно было весело.

— Что, опять вам чаю с бутербродами? — поморщился Моран.

— Одного только чаю, и желательно горячего и свежего. — Николай Иванович показал коробку, которую держал в руках. — Я принес пирожные.

— С кремом? — Моран вдруг плюнул. — Да ну вас, у меня слюни потекли!.. Входите в гостиную. Уличную обувь снимите. У меня собака молодая, может подхватить какую-нибудь заразу, особенно если с вас грязная лужа натечет.

— Да я, пожалуй, еще и от пальто избавлюсь, — заявил Николай Иванович, снимая пальто и устраивая его на вешалку.

Моран всплеснул руками:

— Беда с людьми! Сперва навязываются в гости, потом прямо на пороге раздеваются и под конец ты уже видишь их у себя в гостиной, на любимом диванчике!

— Именно так все и происходит, — подтвердил Николай Иванович. — Ступайте, голубчик, готовить чай, а я пока и впрямь в гостиной подожду.

— Только пирожные без меня не ешьте, — предупредил Моран. — И собаку отгоняйте. Этот шельмец уже научился тягать со стола.

У Морана было на удивление уютно. Сам Николай Иванович принадлежал к числу тех холостяков, которые превращают свою квартиру в берлогу, где установлены причудливые правила для вещей и где нет места ни для одного человека, кроме самого хозяина и, может быть, пары его ближайших друзей. Но вообще в подобных местах находиться бывает тягостно. Там кресло служит заменителем шкафа, одновременно и платяного, и книжного, и притом лишь для определенных книг и определенных предметов туалета; под столом обитают кассеты и диски, но тоже не всякие, а, к примеру, исключительно с непристойным содержанием; что до ванной, то там непременно сыщется штук пять-шесть зубных щеток на разных стадиях облысения, и лишь одна из них предназначена непосредственно для чистки зубов, а смысл прочих — сущая загадка: одной, например, чистят нечто из медной посуды, второй — нечто из замшевой обуви; для чего оставлены третья, четвертая и пятая — позабыл даже сам хозяин.

Разумеется, любое другое существо, будь то человек или тролль (не говоря уж об эльфе), помимо Николая Ивановича, в таком месте обитать просто не сможет.

В противоположность Николаю Ивановичу, Джурич Моран ценил самые простые радости мещанского уюта. В мире холостяков такие, как Моран, больше всего напоминают старую почтенную вдову.

Не способный создать нечто похожее у себя дома, Николай Иванович тем не менее с удовольствием пользовался чужим комфортом, если выпадала такая возможность. Он поставил коробку с пирожными на кружевную скатерть, а сам расположился на диване и погрузил ноги в теплые домашние тапочки. Тапочек у Морана имелось много, всех размеров, включая детские. И все — почти новые. Николай Иванович выбрал мягкие, похожие на игрушку. Аляповатая мордочка принадлежала не то собачке, не то мышонку. Это еще предстояло выяснить.

Явился Моран, с деревянной подставкой под чайник в одной руке и горячим чайником — в другой.

— Помогите, — пропыхтел он.

Николай Иванович извлек из пальцев Морана подставку и положил ее на скатерть. Чайник бухнулся сверху, и сразу же комната наполнилась ароматом горячего можжевельника.

— Отменная штука, — Моран указал на подставку. — Купил тут по случаю у бабки с рук. Сразу и защита от повреждения скатерти, и ароматизатор помещения. У меня ведь, знаете, случаются довольно вонючие клиенты.

— От людей вообще смердит, — согласился Николай Иванович.

Моран покосился на него с подозрением.

— Не пытайтесь подольститься.

— И в мыслях не было, добрейший господин Джурич, — заверил его Николай Иванович. — Принесите, голубчик, чашки и блюдца под пирожные. Да и заварку нехудо бы подать.

— Тогда уж и ложки, — сказал Моран. — А? Или вы пальцами есть собираетесь?

— Может, у вас и салфетки в заводе?

— Завод — это такая дура с трубой, которая портит воздух и обнесена забором с колючей проволокой, чтобы рабы не разбежались, — сообщил Моран. — А у меня просто имеются салфетки.

— Уел, — сказал Николай Иванович.

Когда стол был накрыт, Моран торжественно уселся и налил себе чаю.

— Давайте же уедим эти пирожные, — провозгласил он. — Жаль, стол у меня круглый, иначе вы бы сразу поняли, что я сижу во главе стола.

— Да я это уже давно понял, — заверил его Николай Иванович. — Я ведь все-таки не варвар, как вы изволили выразиться, а преподаватель русского языка и литературы.

Моран скептически хмыкнул, но промолчал. Щенок занял боевой пост возле ног хозяина в надежде, что у того дрогнет рука, и какой-нибудь фрагмент пирожного упадет ему в пасть. Пока что, впрочем, чуда не случилось.

— Расскажите об Истинном мире, — попросил Николай Иванович.

Моран сунул пирожное в рот целиком.

— Истинный мир? — переспросил он и обтер крем с губы. — Для начала, там опасно. Весьма даже опасно.

Николай Иванович кивнул.

Морана это почему-то рассердило.

— Ну, и почему вы тут киваете, точно болванчик? Что такого забавного я сказал?

— Забавного — ничего, — ответил Николай Иванович задумчиво. — Мой жест был вызван, скорее, удовлетворением от услышанного.

— Вас удовлетворяет то обстоятельство, что в Истинном мире опасно?

— Да.

— Любите неприятности?

— А вы разве нет? — удивился Николай Иванович.

Моран предпринял попытку поковырять в зубах чайной ложкой, но после нескольких неудачных опытов отказался от этого намерения.

Наконец он сказал:

— Я — тролль. Ни один тролль не бежит от неприятностей. Напротив, в большинстве случаев мы сами их и вызываем. Добровольно.

— Это именно то, что я имел в виду, — подтвердил Николай Иванович.

Моран насупился.

— Намерены выставить меня дураком?

— До тех пор, пока вы сами этого не сделаете, я даже и пытаться не буду, — заверил его учитель.

— А я уже сделал?

— А сами вы как считаете?

Моран не ответил. Налил себе еще чаю и буркнул:

— Могли бы и поухаживать за хозяином. Расселись тут, как на именинах!

— Между прочим, это хозяину положено ухаживать за гостем, а не наоборот, — заметил Николай Иванович и протянул ему свою чашку.

— В книге «Кулинарные секреты» в главе «Этикет за столом» другое написано, — сказал Моран. — Уберите пальцы с чашки, обожгу. У меня сегодня нетвердый глаз и неверная рука.

— Где вы нашли такую странную книгу? — удивился Николай Иванович.

— Украл в районной библиотеке, — сообщил Моран.

— Там не могло быть такого написано.

— Почему? — прищурился Моран.

— Потому что районные библиотеки не комплектуются книгами, содержащими описание альтернативных правил поведения за столом, — отрезал Николай Иванович.

— Ну вы и ловкач! — восхитился Моран. — Впервые вижу, чтобы так ловко выкручивались из совершенно безнадежного положения.

— Что же в моем положении было безнадежного? — удивился Николай Иванович.

— То, что вы сморозили сверхчеловеческую глупость. Архиглупость вы сморозили, батенька! И все же нашли способ выставить дураками других. Конечно, этому обучают в педагогическом вузе. Как из умного человека сделать идиота, да еще и нажить на этом моральный капитал.

— Откуда вы знаете, чему обучают в педагогических вузах? — улыбнулся Николай Иванович.

— Откуда? — Моран растянул рот в ядовитой ухмылке. — Педагогический мир чрезвычайно тесен, дражайший мой учитель русской словесности… Кстати, вы намерены уедать последнее буше, или оставляете его на мои милости?

— Пожалуй, уем, — поразмыслив, решил Николай Иванович и забрал пирожное под сожалеющими взорами Морана и его собаки.

— Скажите, — после долгой паузы заговорил опять Моран, — а почему вас так интересует Истинный мир?

— Вы отправили туда моего ученика, — напомнил Николай Иванович.

Моран сморщил нос.

— Авденаго в той же мере мой ученик, что и ваш. Другие причины?

— Вы сами назвали. Я люблю неприятности.

— Что, серьезно?

— Вполне.

Моран побарабанил пальцами по столу и просвистел для ясности несколько знаменитых тактов из «Ленинградской симфонии» Шостаковича. Наконец он произнес:

— Могу я поинтересоваться — почему?

— Извольте, — тотчас отозвался Николай Иванович. Казалось, он ожидал этого вопроса. — Я и сам посвятил этой теме некоторое время… Вас ведь — виноват! — не было здесь в восьмидесятые?

— Где это меня не было? — надулся Моран. — В Питере, что ли?

— Вообще — здесь, — Николай Иванович сделал неопределенный жест, как бы пытаясь охватить весь вообразимый мир. — На планете Земля.

— По-вашему, я — инопланетяшка вонючий? — вспыхнул Моран.

— Я этого не утверждаю.

— Нет, утверждаете… Это обидно, знаете ли. А вот, положим, сказал бы кто Пушкину, что он инопланетяшка? Да за такое сразу же к барьеру! В девятнадцатом веке все порядочные люди так и поступали. Положим, Лермонтов… Я имею в виду дуэль с де Барантом, — прибавил Моран многозначительно и застыл, подняв палец.

— Экий вы вспыльчивый, — сказал Николай Иванович без улыбки. — Ну так и вызывали бы. А я бы с охотой принял ваш вызов.

— Лучше вам этого не делать, — покачал головой Моран. — Я лучше вашего и шпагой владею, и пистолетом. Убью ведь.

— …я бы принял вызов, — повторил Николай Иванович, — да все это пустое. Ничего обидного для вашей чести я в виду не имел.

— Да? А «инопланетяшка»?

— А вы разве не..?

— Не! — отрезал Моран. — Истинный мир — здесь, на той же самой планете, что и неистинный. То есть ваш.

— Теперь вы обзываетесь, — указал Николай Иванович. — Наш мир — тоже истинный. Не хуже вашего.

— Да? — прищурился Моран. — А почему же он не называется «истинным»?

— Потому что он считается единственным. Нет противопоставления, нет альтернативы. Просто «мир» — как таковой. Один для всех.

— Что с неизбежностью доказывает узость ваших взглядов.

Николай Иванович развел руками:

— Увы!

— Вернемся к восьмидесятым, когда меня не было в вашем «единственном» мире, — предложил Моран. — Пропустим такие важные подробности, как «к барьеру!» — «желаете драться?» — «поэт роняет молча пистолет»… Поэт — это вы, между прочим. Я бы вас убил, — он облизнул губы кончиком длинного языка и вздохнул. — Ну так что же восьмидесятые?

— Тухлое время, — сказал Николай Иванович. — Некоторые воображают, что оно являлось таковым только для России, поскольку у нас тут была эпоха застоя, но вот что я вам скажу: оно во всем мире было отвратительным. Нечто вроде отрыжки шестидесятых. Протухло абсолютно все: этические ценности, эстетические… — Он покачал головой. — Я мог бы приводить примеры, но вам они мало что скажут.

Моран надулся.

— Я читал литературу!

— Одной литературы мало, — вздохнул Николай Иванович. — Лица, одежда, приветствуемые модели поведения, даже дурацкие телесериалы… Здесь все важно.

— А говорили еще, что русская культура литературоцентрична, — упрекнул Моран.

— Сейчас мы с вами обсуждаем не русскую культуру, а общую атмосферу восьмидесятых годов двадцатого века, — напомнил Николай Иванович. — И я вам говорю, я, живой свидетель, что время это было омерзительным.

— Что ж, было и прошло, — пожал плечами Моран. — Какое значение это имеет теперь?

— Я вам скажу.

— Ну так говорите. Что вы смотрите на меня и безмолвствуете?

— Я был в те годы молод, — произнес Николай Иванович.

— Не убедили! Все когда-то были молоды. Даже домоуправ.

— Моя молодость пришлась на восьмидесятые, — повторил Николай Иванович.

— Ну и что? — демонстративно не понимал Моран.

— На тухлые восьмидесятые, — с нажимом добавил Николай Иванович.

— Иными словами, у вас была тухлая молодость?

— Да.

— И что теперь с этим прикажете делать?

— С этим — уже ничего… Но с той самой поры я полюбил неприятности.

Моран вымазал пальцем остатки крема с блюдца и позволил псу облизать.

— Поэтому вам и хотелось бы очутиться в Истинном мире? — спросил наконец Моран.

* * *

Все сходились во мнении, что за последнее время Ирина Сергеевна Ковалева сильно сдала. Теперь иногда даже удавалось разглядеть, что ей основательно за тридцать. (Если уж честно сознаваться в худшем, то — около пятидесяти.) Она по-прежнему оставалась ухоженной, уверенной в себе деловой женщиной, но выражение глаз выдавало возраст. Исчезновение дочери подкосило ее.

Дианочка Ковалева ушла из дома так внезапно! И ведь ничто не предвещало подобного поворота событий. Ирина Сергеевна всегда была уверена в своей девочке. Диана хорошо, с интересом училась, готовилась к поступлению в вуз… Конечно, эти ее увлечения, всякое рукоделие, фантазии, вышивки, попытки стать «настоящей мастерицей, как в средние века» отвлекали Диану от ее основного занятия, от учебы. И все же Ирина Сергеевна готова была признать, что хобби — мелочь, с которой вполне можно смириться. Потом, когда хаос поступления в институт останется позади, вполне допустимо будет уделять некоторое время рукоделию — чтобы отдохнуть и расслабиться.

Вместе с тем мать никогда не отрицала того факта, что она лично выступала против дианиных многочасовых сидений над пяльцами, особенно если именно сейчас решается судьба и необходимо полным ходом готовиться к ЕГЭ. Случалось, Ирина Сергеевна бывала резка в своих высказываниях, и Диана обижалась. Но ведь и Дианочка прекрасно понимала, что все делается для ее же блага.

В конце концов, Диана осознала необходимость подналечь на учебу. Сама озаботилась и нашла репетитора. Серьезного человека, профессора из Университета экономики и финансов. В свободное время консультирует абитуриентов — так это называется. Ирине Сергеевне понравилось, что профессор Джурич лично пришел к ней познакомиться. Вообще он произвел весьма приятное впечатление.

А потом произошло нечто необъяснимое. Диана не вернулась ночевать. Часы ожидания состарили Ирину Сергеевну на несколько десятков лет. Ничего более тяжелого и страшного не выпадало на долю Ирины Сергеевны.

— Больше всего я боялась, — признавалась она потом мужу, — даже не того, что Дианочка… ушла… — Она использовала обычное суррогатное слово, слово-заменитель, чтобы не произносить простого и ясного «погибла». — А того, что я никогда не узнаю, что с ней случилось. Пропала без вести. Похищена, утонула и не была найдена… Не знаю. Просто исчезла. Такое ведь бывает.

Ее муж, Артем Сергеевич, тихо гладил жену по волосам. Да, такое бывает. Случается с несчастными людьми. Мы глубоко, невероятно глубоко им сочувствуем — и вместе с тем мы жутко рады тому, что нас это не коснулось. Поверь, Иринушка, не коснулось. С нами все по-другому. Нам не придется расклеивать по стенам и водосточным трубам безнадежные полуслепые фотографии «Пропала девушка, ушла из дома в синей куртке, волосы светлые…»

Это не о нас. Не о Диане.

Хорошо, что Джурич Моран зашел оповестить. Ирина Сергеевна с ним, правда, не разговаривала: ночного гостя принимал на кухне Артем Сергеевич. Мужской разговор. Артем Сергеевич никогда не пересказывал жене подробности. Сообщил лишь кратко ошеломляющую весть: оказывается, их Дианка — кто бы мог предположить! — влюбилась в какого-то популярного певца и уехала с ним на гастроли. Разумеется, репетитор был очень огорчен легкомыслием своей подопечной. Он оставил ее фотокарточку.

Странный снимок: Диана в костюме опереточной селянки на фоне грубо намалеванного сценического задника. Наверное, это где-то в театре.

Передавая карточку, Джурич Моран посоветовал Артему Сергеевичу поставить ее в рамку, под стекло. И хранить подальше от солнечного света, чтобы не выцвела. Как будто о таких вещах нужно предупреждать! Разумеется, память Дианочки была строго соблюдена. Фото девушки в рамочке висело над супружеской кроватью Ковалевых. Пропавшая Диана со странной шальной улыбкой взирала на своих родителей.

Время от времени Ирину Сереевну посещало одно и то же озарение: муж ей нарочно солгал, чтобы от горя она не утратила рассудок. Диана мертва. Наверняка мертва. Нужно только подловить момент, когда Артем утратит самоконтроль и проболтается. Выдаст страшную тайну.

Для чего Ирине Сергеевне было знать эту тайну — она бы и сама не смогла объяснить. Но периодически она проверяла супруга на прочность и предпринимала различные, довольно грубые, провокации.

Например, недавно она сказал:

— Грустно без Дианочки.

— Да, — охотно согласился муж.

— Где-то она сейчас… на каких еще гастролях…

— У нее теперь своя жизнь, Ира, — сказал Артем Сергеевич. — Ничего не поделаешь, дети вырастают.

— Да, но так внезапно!

— Такое всегда происходит внезапно. Это для нас с тобой она навсегда останется маленькой девочкой, а для других…

— Навсегда? — перебила Ирина Сергеевна, высоко поднимая брови. — Что ты хочешь сказать этим «навсегда»?

— Только то, что уже сказал.

— Так говорят об умерших.

— Почему?

— «Навеки молодые»…

— Глупости! — рассердился Артем Сергеевич. — Диана жива, ничего с ней не случилось. Просто валяет дурака… со своим дураком. Года через два вернется к нам. Хорошо еще, если в подоле не принесет.

— А хоть бы и принесла, — вздохнула Ирина Сергеевна и мечтательно затуманилась. — Вот я и стану бабушкой.

Артем Сергеевич понимал, что творится с Ириной Сергеевной, даже лучше, чем она сама. Он обнял ее, прижал к себе, показал на снимок Дианы.

— Джурич Моран сказал, что с нашей девочкой все в порядке. Я склонен верить ему. А ты верь мне. Если бы что-то случилось непоправимое, мы с тобой оба бы почувствовали. Верно?

— Верно, — кивнула Ирина Сергеевна.

И солгала. У нее вовсе не было телепатической связи с дочерью. Ее материнское сердце было любящим и, вероятно, достаточно добрым, но не вещим. Иногда она стеснялась этого. «Я плохая мать, — думала в такие минуты Ирина Сергеевна. — Настоящая мать все бы чувствовала, все!..» Ей приходилось скрывать свою ущербность даже от мужа.

— Ты веришь, что она вернется? — спросила она у Артема Сергеевича.

— Да.

— Потому что так сказал Джурич Моран?

— Я просто знаю, что рано или поздно Диана даст о себе знать. Может быть, потом она опять уедет, но мы вовсе не потеряли ее навеки, как ты считаешь.

Уличенная в пессимизме, Ирина Сергеевна попыталась солгать еще раз:

— Вовсе я так не считаю…

Муж не отвечал. Он тосковал по дочери больше, чем признавался.

Иногда Ирина Сергеевна вдруг начинала во всем обвинять именно его.

— Ты же обещал, что она вернется! Ну, и где же она?

Артем Сергеевич в такие минуты просто отмалчивался, и в конце концов «Иринушка» начинала плакать. Тогда он осторожно обнимал ее и прижимал к себе.

Но он по-прежнему утверждал, что Диана жива и когда-нибудь возвратится в родительский дом.

Спустя год карточка начала выцветать. Что поделать! Это неизбежно. Полароид дает не слишком хорошее качество. Ирина Сергеевна с грустью рассматривала личико девушки. Вон, уже и глаза совсем белые стали, скоро вместо лица останется слепое пятно с черными точками на месте зрачков, ноздрей и уголков рта.

Ирина Сергеевна вынула снимок из рамки, поднесла к губам. «Моя маленькая», — прошептала она. Вспоминались милые мелочи из дианкиного детства. Как она, к примеру, резала бумагу и рисовала цифры с огромным количеством нулей. Говорила, что это — деньги, на которые мама купит ей… далее следовал бесконечный перечень игрушек и разных расчудесненьких вещичек. Диана настаивала, чтобы мама непременно брала эти деньги с собой. «Если не будет купальничка для Барби, ты просто купи себе покушать что-нибудь вкусное», — добавляла девочка. А Ирина Сергеевна, выйдя из дома, выгребала исписанные детской рукой бумажки в ближайшую же урну…

Она вздохнула, подавляя слезы. Сунула фотографию в сумочку. Естественно, она не допустит, чтобы дианочкина память была в таком состоянии. На работе есть хороший сканер. Фотографию можно поднять буквально «с нуля». И, кстати, с этим делом стоит поторопиться, пока снимок не выцвел окончательно, так что даже самый чувствительный сканер не сумеет правильно его распознать.

* * *

Если бы Диана Ковалева — такая, какой она стала теперь, — заглянула сейчас в старинное трюмо, что стоит в квартире ее родителей, то зеркало, вероятно, наотрез отказалось бы ее отражать. Деянира, полноправный член гильдии гобеленщиков города Гоэбихона, мало напоминала прежнюю девочку Дианочку. Вместо джинсов и свитера она носила длинные многослойные юбки и туго затянутый корсаж; ее лицо, неизменно бледное и кислое, было замкнуто в тугой накрахмаленной рамке барбетты. В общем, Деянира представляла собой практически совершенный образец благопристойности — на средневековый, неудобный лад. Настоящая страшилка для современной спортивной девочки.

Никогда, за всю свою шестидесятилетнюю историю, старое зеркало не отражало ничего подобного. Советские девочки, к которым оно привыкло, носили забавные свободные платьица. Этих девочек коротко стригли и крепили к их здоровым округлым макушкам здоровенные банты-пропеллеры. Очень быстро — с точки зрения зеркала, конечно, — эти девочки вырастали в прехорошеньких девиц с модными прическами, после чего рядом с ними появлялся некий молодой человек со счастливым лицом… и вскоре перед старым зеркалом уже кривлялась и корчила рожицы новая девочка с бантом-пропеллером на макушке.

Диана-Деянира была первой, кто нарушил традицию. Она прятала волосы под чепец, а рядом с ней не маячило смущенное создание мужского пола. Деянира строго блюла свое одиночество.

Мастер Дахатан несколько раз пытался предложить ей руку, сердце и свою мастерскую, но Деянира неизменно отказывала. Деликатно, но твердо. Она считала обмен неравноценным. Дахатан был бездарен, Деянира — талантлива. Для того, чтобы «выбиться в люди», ей вовсе не требовался муж. Напротив. Семейные узы лишь послужат препятствием.

Одно время Деянира полагала, что ее цель в Истинном мире — добиться в правлении гильдий дисквалификации Дахатана и передачи всех прав ей, подмастерью. Хорош подмастерье, который уже сейчас один выполняет все заказы, какие только перепадают мастерской! Дахатан месяцами не прикасается к станку. Чахнет потихоньку. Так не свергнуть ли бессильное иго и не сделаться ли самой полноправным мастером? Шансы велики, в городе и в гильдиях ее уважают.

Не исключено, что Деянира действительно обосновалась бы в Гоэбихоне навсегда, если бы тот человек, который тронул ее сердце, по-прежнему оставался бы с ней. Но Евтихий бесследно пропал. И девушка так и не выяснила, что же с ним, в конце концов, произошло. Вот тогда-то она и решила отказаться от личной жизни и маленькой, хотя и верной карьеры в Гоэбихоне, и идти дальше.

Теперь ее честолюбие простиралось вплоть до Калимегдана, одинакового в обоих мирах, таинственной обители высших Мастеров. Из их числа, между прочим, происходил сам Джурич Моран. Моран Изгой, Моран Преступник, Моран Бродяга, Моран Тролль с Екатерининского канала.

А чем это, спрашивается, Деянира хуже Морана? В конце концов, она ведь тоже с Екатерининского… И воображения, и мастерства, и таланта у нее хватает.

Что помешает ей покорить Калимегдан? В переносном, конечно, смысле, — как другие «покоряют» Голливуд или Лас-Вегас…

Деянира никогда не слышала о том, чтобы кто-то из здешних мастеров хотя бы в мыслях замахивался на подобное. И все же это вовсе не означает, что план «покорить Калимегдан» такой уж невозможный. Скорее всего, людей останавливает самый обыкновенный страх перед Мастерами и их волшебной крепостью. А вдруг достаточно всего лишь явиться туда, под стены белых башен, и крикнуть: «Я — Деянира, я — Мастер, меня признает сам Джурич Моран, и я ровня вам!» И ворота распахнутся, и Мастера выйдут к ней и охотно признают ее одной из своих.

Как-то ведь должно увеличиваться число этих самых Мастеров, верно? Где же еще они находят себе преемников, если не среди молодых, самоуверенных, одаренных? Таких, как Деянира, к примеру.

Но сначала она в любом случае должна закончить все дела в Гоэбихоне. Иначе она попросту не сможет себя уважать.

Хранитель уставов Тиокан оказал Деянире величайшее доверие — раскрыл девушке одну из тайн, составляющих основу всего здешнего мироустройства. Тайну гобелена. Еще одно великое творение морановских рук, очередное детище его творческого гения. Любое изменение, внесенное в рисунок этого гобелена, приводит к непредсказуемым переменам в реальности. Ткань материального бытия и ткань, созданная Джуричем Мораном, оказались опасно связаны между собой.

И вот теперь, когда гобелен пропал, одна лишь Деянира в состоянии спасти мир.

Почему выбор пал на Деяниру — Тиокан объяснил девушке очень просто и без обиняков:

«Коль скоро в городе ты чужая, значит, и твоих предков здесь никогда не было. Следовательно, никакое изменение, внесенное в картину гобелена, не сможет отразиться на тебе и твоей судьбе. Какой ты была, такой и останешься. Ты не превратишься из знатной женщины в простолюдинку, из нищенки — в почтенную мать семейства. И память твоя тоже сохранится в неприкосновенности…»

Чего нельзя сказать о других гражданах Гоэбихона, и особенно — потомках двух старинных соперничающих родов, Гампилов и Таваци. Если кто-то из Гампилов выкрал гобелен, он сейчас трудится над изменением картинки в свою пользу. И скоро весь город проснется с твердым убеждением, что некогда Гампилы оказали своему отечеству неоценимые услуги и попутно сумели невероятно разбогатеть. И никого не удивит процветание и благоденствие всех нынешних Гампилов… Никто не задаст ни одного вопроса. Никому даже в голову не придет задавать вопросы. Ведь настоящее — пусть даже в искаженном, извращенном виде, — выросло из прошлого. Из ДРУГОГО ВАРИАНТА ПРОШЛОГО. А о возможности любых других вариантов горожане попросту не будут помнить.

Истинное положение вещей будет открыто одной лишь Деянире, которая никак не связана ни с Гоэбихоном, ни с роковым гобеленом. И именно поэтому одна лишь Деянира в состоянии восстановить нарушенную правду, вернуть на трон истинные события — и изъять у преступника артефакт, манипуляции с которым чреваты столь ужасными последствиями.

Прямота Тиокана была даже немножко жестокой, и Деянира сразу прониклась мужественностью возложенной на нее роли. Лаконично, как подобает воину, уходящему в бой, она спросила хранителя уставов:

«Какова моя задача?»

«Найти гобелен и уничтожить его», — сказал Тиокан.

Найти и уничтожить. Деянира в жизни никогда не подведет человека, который разговаривал с ней так откровенно и сурово.

Глава третья

Гарнизон золотого замка сменился — победители заняли место побежденных; но общее положение дел осталось прежним: осажденные имели вдоволь еды и питья и тщетно пытались залатать пробоину в стене, а осаждающие голодали и готовились к очередному штурму.

Евтихий с каждым днем все более тесно сживался с оболочкой клыкастого урода. Он не видел себя в зеркало — хотя бы потому, что у солдат не принято пялиться в зеркала, — но этого и не требовалось. Ежеминутно он ощущал себя тем, кем стал, — клыкастым уродом. Теперь Евтихий даже двигался по-новому, по-другому произносил слова, иначе ел и пил. Понадобится совсем немного времени, чтобы он бесповоротно превратился в чудовище, и Евтихий осознавал это, сперва с горечью, потом равнодушно.

В замке его уважали. Здесь ценили его физическую мощь и ту безропотность, с которой он брался за самую тяжелую работу. Он был ручным монстром. В конце концов, по сравнению с рабством у троллей, теперешнее положение Евтихия было не в пример предпочтительнее.

Фихану же приходилось плохо. Его избегали. Никто, кроме Евтихия, не заговаривал с ним и не отвечал на его вопросы. Слабое, тощее создание не годилось для гарнизонной службы. Если его терпели, то даже не из милости, а просто потому, что не всякий день вспоминали о его существовании. У людей, искаженных извращенной природой «преисподней», облик и поведение Фихана, даже его запах — все вызывало непреодолимую гадливость. И день ото дня это неприятие становилось все более острым.

Даже Евтихий начал поддаваться общему настроению. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что Фихан на самом деле совершенно не такой, каким видится. Он говорил себе, что не следует забывать и о том, как они с Фиханом вместе искали выход из тоннелей «нижнего мира». Разве они не стали друзьями?

Но все эти рассуждения замечательно действовали до тех самых пор, пока Фихан не появлялся перед очами своего друга и не принимался виновато моргать морщинистыми полупрозрачными веками, сквозь которые ярко светили оранжевые глаза-плошки. Острая мордочка с хоботком приобрела нездоровый землистый цвет. Фихан напоминал мертвеца. Дохлое чудовище, у которого то сужаются, то расширяются вертикально разрезанные ноздри. Дохлое чудовище, которое дышит.

Самым отвратительным в Фихане было отсутствие явных признаков пола. Женщина-троллиха, новая приятельница Евтихия, признавалась в этом прямо; да и Евтихий в последнее время не мог скрывать дрожи омерзения.

— Меня прямо с души воротит, как его увижу, — заявляла троллиха. — До чего паскудная тварь!

Фихан жил не с солдатами — они бы этого, понятное дело, не потерпели. Эльф прятался среди завалов рухнувшей стены. Камни, которыми то и дело пытались заделать пробоину, были навалены таким образом, что возникло нечто вроде небольшой пещерки, куда могло заползти одно очень тощее и очень грустное существо.

Командир гарнизона, разумеется, знал об этом, но не препятствовал. В конце концов, как бы ни выглядел Фихан, он принадлежал гарнизону и ел пищу гарнизона. Евтихий, добрая душа, приносил своему приятелю раз в два-три дня горшок с остатками солдатской трапезы и оставлял возле пещерки. Понятное дело, сидеть рядом и смотреть, как тварь хватает объедки своими длинными пальцами-червяками и лихорадочно запихивает их в рот, Евтихий не удосуживался. Еще стошнит от такого, пожалуй. Но все же без Евтихия Фихан бы точно умер с голоду. Никто другой из солдат гарнизона не взял бы на себя заботы о мерзком уродце.

Командир гарнизона так и сказал Евтихию. Похвалил его за добросердечие и небрезгливость, а потом прибавил:

— В конце концов, от этого Фихана есть кое-какая польза. Он охраняет пролом. Ты объясни ему в следующий раз, как увидишь: он должен следить за всем, что происходит возле пролома. Мы здорово порушили стену, когда брали замок, так что вражеский лазутчик, вероятнее всего, попробует проникнуть в замок именно таким путем.

— Лазутчик? — переспросил Евтихий. — Почему непременно лазутчик?

Командир окинул его с ног до головы восхищенным взглядом.

— Ты прекрасен! Мышцы, мощный череп, здоровенные кулачищи и прочнейшие клыки. Не спрашивай — почему, зачем. Просто делай. Это у тебя получается как у бога.

Евтихий кивнул и ушел, счастливый.

Ночью он пришел к пещерке Фихана и, как уже было заведено, поставил горшок с едой на землю. Потом уселся рядом на корточки и позвал:

— Фихан!

В развалинах зашевелились. Скоро в ответ послышался тихий голос:

— Я Фихан.

— Это я, Евтихий.

— Я тебя узнал.

— Разве ты видишь в темноте? — насторожился Евтихий.

— Я узнал тебя по голосу, — объяснил Фихан.

Евтихий сразу успокоился.

— Я принес тебе еды.

— Спасибо.

Помолчали.

Затем Фихан спросил:

— Почему ты не уходишь?

— Я должен с тобой поговорить. Выходи ко мне.

— Ты ведь не можешь больше меня видеть, — сказал Фихан. — Никто не может.

— Я и не собираюсь видеть тебя, — отозвался Евтихий. — Поэтому и пришел ночью. Я еще глаза закрою. Вообще-то от тебя пахнет… Я принес платок. Завяжу лицо.

— Это мало помогает от запахов.

— Ничего, я буду дышать ртом.

Вдруг все смолкло. Евтихий прислушался, затем насторожился, вытянул шею и позвал:

— Фихан… Ты где? Сбежал? — Не получив ответа, он не на шутку всполошился: — Сбежал?! — выкрикнул он в темноту.

— Я здесь, — раздался голос у него над ухом. — Закрывай глаза. Я совсем близко.

Евтихий увидел плывущие во мраке светящиеся желтоватые пятна — круглые глаза монстра. Но глаз закрывать не стал.

— Да ну, в самом деле, — проворчал он. — Надоело. Это хуже рабства. Туда не смотри, этого не делай. Даже дышать — и то приходится с условностями. Ты, конечно, воняешь, — прибавил он искренне, — но почему это должно меня так сильно заботить? Я выше предрассудков.

Желтые пятна сместились: существо уселось на камни в пяти шагах от Евтихия.

— Ты уже разобрался, почему одни изменили облик, а другие остались прежними? — спросил Евтихий.

Фихан покачал головой — пятна двинулись влево-вправо и опять остановились на месте.

— Изменились все. Только большинство людей и троллей изменились одинаково, а некоторые бедолаги — как-то по-своему, не похоже на остальных. Ты, например.

— Или ты, — добавил Евтихий.

— Или я. — Кивок, желтые плошки качнулись вверх-вниз. — Но я эльф… Наверное, таким, как я, приходится хуже всех.

— Наверное, — не стал спорить Евтихий.

— Сегодня еда более свежая, — Фихан вдруг заговорил о другом. — Почему?

— Для тебя отложили отдельную порцию.

— Почему?

— Ну, это правильнее, чем пичкать тебя объедками, — затрудняясь, ответил Евтихий.

— Это твое мнение?

— Ну, и мое тоже.

— А еще чье? Командира?

— Он хочет, чтобы ты нес вахту у пролома в стене, — сознался Евтихий. — Для этого и прислал меня. Коль скоро ты все равно уж здесь живешь…

— Теперь у меня есть задание, а вместе с заданием я начал получать нормальную пищу?

— Да.

Евтихий замер, не дыша: он понятия не имел, как отреагирует эльф. Не сочтет ли, к примеру, подобное отношение унизительным.

Но Фихан сказал:

— Что ж, это справедливо.

Евтихий помялся немного и наконец высказался:

— Я все хочу спросить тебя… Почему ты на меня не злишься?

— Потому что это все — неправда, — тотчас прозвучал ответ. — Это все не на самом деле. Вроде сна. Если я увижу во сне, что старый друг меня как-нибудь обозвал или подвел, — разве наяву я стану обижаться?

— Ты не веришь снам?

— Нет.

— Но умирают здесь не как во сне, — напомнил Евтихий. — Умирают здесь по-настоящему.

— Смерть — единственное, что здесь происходит по-настоящему, — сказал Фихан. — Я думал над этим. Тоннели Кохаги — истинная преисподняя, Евтихий, потому что даже любовь не имеет здесь никакой силы.

— Почему? — спросил Евтихий.

— Потому что для любви — что бы там ни утверждали идеалисты, — имеет значение внешность. То, что видишь глазами. Если любишь некрасивого — значит, видишь его прекрасную душу сквозь непривлекательные для других черты. Если любишь искалеченного — значит, учишься смотреть сквозь шрамы и увечья. Любишь — целиком, и душу, и тело. И отзывается на любовь не только душа, но и тело. Без этого невозможно.

— Довольно распространенное и, в общем, не оригинальное утверждение, — пожал плечами Евтихий.

— В здешнем мире все, что относится к жизни тела, — ложь, — продолжал Фихан. — Поэтому ни у кого из нас не возникает телесного влечения. Поэтому наши души постепенно превращаются в усохшие трупики… Смерти же безразлично, как мы выглядим, истинные мы или ложные, красивы мы, или уродливы, или были красивы, но потом покалечились. Смерть — это не притяжение и не отторжение, это прекращение… А прекратить можно все, что угодно.

— Кроме любви, да? — сказал Евтихий.

— Да, но любви-то здесь и нет, — ответил Фихан.

Они опять помолчали, затем Евтихий встал и собрался уходить.

— Здорово ты все разложил по полочкам, — признался он эльфу. — Стало быть, то — так, а это — эдак… И все причины собрал и выставил… В общем, следи за проломом в стене, и если кто полезет — хватай и тащи к командиру. А он уж разберется, какую порцию и какой любви выдать.

* * *

То-то хохоту было, когда один монстр поволок другого на веревке через весь замковый двор!.. Солдаты бросали свои дела и выходили поглазеть, а увидев, что происходит, уже не могли оторваться от зрелища и смеялись так, что животы у них начинали болеть. В самом деле, картина была такой забавной, что защитники золотого замка даже позабыли о своей неприязни к Фихану. Сейчас уродец даже не казался им таким уж омерзительным.

Общее мнение выразил лучник по имени Соста:

— А что мы, в самом деле, от него нос воротили? Рожа у него, конечно, гадкая, не отнимешь, но ужимки — уморительные.

И крикнул, обращаясь к Фихану:

— Эй, ублюдок! Помни: отныне я — на твоей стороне! Если тебя кто обидит, только скажи Состе.

— Много на себя берешь, — заворчали другие, — можно подумать, мы против этого парня.

Шум и гомон голосов привлек Евтихия. В первые минуты он испугался: неужели Фихана опять хотят забить насмерть, как уже случилось однажды в замке из грязи? Евтихий знал: для того, чтобы из урода превратиться в красивое, вызывающее симпатию существо, Фихану требуется некоторое время. Раненый до крови, он не сразу возвращает себе приятное обличье. Сперва ему нужно отлежаться и прийти в себя. И только потом…

Евтихий боялся, что не успеет. Он бежал изо всех сил, заранее зная: если толпа вошла в раж, то отнимать у нее жертву и небезопасно, и, наверное, уже бесполезно. Фихан, скорее всего, мертв.

Перепрыгивая через три ступеньки, он несся к месту предполагаемой потасовки… Но увидел нечто совершенно неожиданное.

Впереди, медленно переставляя ноги, тащился Фихан. Его клонило к земле. Слишком крупная голова на тонкой длинной шее бессильно свешивалась на грудь. Одна рука болталась, почти доставая до камней, которыми был вымощен замковый двор. Другая прижималась к груди.

Вокруг запястья Фихан обмотал веревку. Она впивалась ему в кожу, оставляя синеватые ссадины. Запястье распухло и причиняло Фихану немалую боль. Он затянул в пасть верхнюю «губу» — часть хоботка — и прикусил ее.

Второй конец веревки был наброшен на шею пленнику. Это было костлявое человекообразное существо с растрепанными белыми волосами. Широченные штаны удерживались на талии не поясом, а грязной полоской, оторванной от какой-то ненужной тряпки. Босые ноги кровоточили, связанные за спиной руки напоминали клешни. Существо мычало и страдальчески мотало головой.

А потом оно всем телом подалось назад и резко дернуло веревку.

— Фихан! — взвыло существо.

От неожиданного толчка Фихан повалился, а существо попробовало сбежать. Высоко задирая ноги, оно поскакало назад, к пролому в стене, через который, очевидно, и пробралось в замок. Фихана потянуло вслед за существом: эльфу не удалось вовремя освободиться от веревки, впившейся ему в запястье.

— Соста! — закричал он. — Соста! Спаси меня!

Евтихий накинулся на беглеца, ухватил костлявые плечи своими ручищами и, приблизив к его лицу клыкастую морду, прорычал:

— Стоять! Тварь!

Существо метнулось в сторону, белая прядь волос на миг залепила Евтихию глаза. Резкий запах, исходивший от этих волос, мгновенно пробудил в Евтихии воспоминания. Запах прогорклого жира, коптящего костра, немытого тела, болота. Запах старого — заскорузлого — страдания.

— Геврон, — произнес он, выпуская пленника. Точнее, пленницу. — Ты.

Она попробовала было пробежать еще несколько шагов, и тут Соста поднял лук и выстрелил.

Стрела вошла в ладонь Геврон. Девушка хрипло закричала и повалилась на землю. Держа раненую руку на отлете, она принялась мотать головой из стороны в сторону и лупить по камням ногами, словно в отчаянном намерении переломать себе кости. Евтихий наступил ей на волосы, чтобы она лежала тихо.

Затем, убедившись в том, что Геврон больше не бьется, Евтихий отошел от нее, приблизился к Фихану и избавил его от веревочной петли. Глаза-плошки жалобно моргали.

— Я не могу так больше, — прошептал Фихан.

Не отвечая, Евтихий полоснул его ножом по запястью, повыше шрама от веревки. Потом отхватил лоскут от пестрого знамени Броэрека, которое теперь постоянно носил за пазухой, и перетянул рану.

— Терпи, — сказал Евтихий шепотом. — Скоро все закончится.

— Она лазутчица, — сказал Фихан.

— Это Геврон.

— Да. Это Геврон. И скоро все увидят, что она… Геврон. Ее сильно ранили?

— Тебя это не должно заботить, но — нет, не особенно. Поболит и перестанет.

— У меня тоже.

Командир гарнизона, Арванд, величественно спускался с башни по наружной лестнице. Он остановился возле Фихана, мельком глянул вниз, на простертого на камнях эльфа.

— Я слышал, ты задержал лазутчика. Молодец.

— Я отрабатываю свою тухлую кашу, — ответил Фихан.

— Молодец, — повторил Арванд и направился к пленнице.

Ее подняли, и теперь Геврон висела на руках удерживающих ее солдат. Один из них потянул ее за спутанные волосы и заставил поднять лицо.

— Женщина, — произнес Арванд, рассматривая пленницу. — И довольно хорошенькая… Как тебя зовут, милая?

— Он назвал ее Геврон, — вмешался Соста, подходя с луком.

Арванд резко обернулся к нему:

— Кто ее назвал «Геврон»?

— Евтихий. А потом и Фихан. Они оба узнали ее. Они знали ее раньше, — сказал Соста.

Арванд встретился глазами с Евтихием и сделал ему знак приблизиться. Евтихий подчинился.

— Да, я встречался с ней в другом тоннеле, — предупреждая вопрос, заявил Евтихий. — Возле замка из грязи. В болотах.

— Подробнее, — потребовал Арванд.

— Там везде одно и то же, — сказал Евтихий безнадежным тоном. — Я оказался здесь, «внизу», в том тоннеле. Это был мой первый тоннель и мой первый замок. Жидкая грязь повсюду. И эта девушка. Она со мной разговаривала. Она и Моревиль.

— Моревиль мертв, — хрипло проговорила Геврон. Она улыбнулась. Женщины иногда улыбаются так — отвратительной, истеричной улыбкой, выставляя зубы и десны, словно примеряя на себя смертельный оскал. — Моревиля убили. Гезира стал командовать.

Евтихию не понравилась ее улыбка. Он растопырил пальцы, схватил Геврон за лицо и заставил ее стянуть губы.

— Не делай так больше, — попросил он. И добавил, обращаясь к Арванду: — Моревиль был самый старший из нас. Он прожил «внизу» дольше остальных. Он очень много знал.

— Ничего он не знал! — закричала Геврон с рыданием. — Ничего! Он только одно и знал, как ползать на брюхе по этому проклятому гнилому болоту! Как выживать! — Это слово она произнесла с явным отвращением. — Для чего выживать? Почему бы просто не жить? Невозможно, невозможно… — Она плюнула себе под ноги. — Теперь его убили. Он не выжил. Он учил нас, как разводить костер под непрерывным дождем, он учил нас, какие травы и коренья съедобные, он показывал нам, как подходить к замку и бить в ворота. Он даже объяснял нам, кто обречен, а кому удастся выжить. — Она скрипнула зубами. — Это он обрек на смерть зеленоволосого, а зеленоволосый стал командовать гарнизоном!

— Зеленоволосый? — удивился Арванд.

Девушка глянула ему в глаза. Она хорошела и молодела с каждым мгновением.

— Да, был такой человек в замке из грязи. Но он умер. Мы захватили его твердыню. И потеряли Моревиля. А Гезира — он жестокий.

— Наверное, этот Гезира любит дисциплину? — осведомился Арванд. — Что ж, если ты ушла от жестокого командира потому, что он заставлял тебя подчиняться, то…

Он сделал выразительную паузу.

Геврон затрясла головой.

— Нет, нет! Я ушла потому, что не могла больше выносить… Болото, болото, болото.

— Ты выглядела просто отвратительно, когда Фихан поймал тебя, — сообщил Арванд. — Это из-за болота?

— Никто не знает, даже Моревиль, — криво ухмыльнулась девушка. — Я тоже сперва не узнала Фихана. Конечно, он и тогда, в нашем тоннеле, был омерзительным гаденышем, но то, во что он превратился здесь…

Стройный человек в пыльной одежде подошел к пленнице и солдатам. Лохмотья болтались на его плечах. Ни оружия, ни украшений, ни даже пояса он не носил. Длинные светлые ресницы затеняли кобальтово-синие глаза. Это было существо одновременно древнее и невероятно юное, с удлиненным овалом лица и золотистыми волосами.

Он рассматривал Геврон со спокойным состраданием. Потом протянул руку и сломал стрелу, торчавшую у девушки из ладони.

— Ей нужен врач, — сказал он.

— У нас нет врача, — напомнил Арванд.

— В таком случае, позволь мне позабоиться о ней, — предложил он.

Арванд сдвинул брови и несколько секунд рассматривал незнакомца. Потом коснулся вздувшегося рубца у него на запястье:

— Фихан?

— Да.

— Ты был таким — в других тоннелях?

— Я не знаю, — честно ответил Фихан. — Я даже не представляю себе, каким выгляжу в твоих глазах.

Арванд распорядился:

— Ты и Евтихий — заберите пленницу. Остановите кровь, умойте ее, дайте ей поесть. Я хочу завтра поговорить с ней. Возможно, ей известно кое-что важное.

Он кивнул солдатам, которые толкнули Геврон в руки Фихану и, посмеиваясь, отошли в сторону. Никто не расходился: всем любопытно было посмотреть, как клыкастый приземистый Евтихий и невесомый красавец эльф вдвоем тащат полумертвую женщину к той самой убогой пещерке, где обитало похожее на жабу печальное чудовище.

* * *

Вечером к Геврон вполне вернулся тот облик, который запомнился обоим ее приятелям по тем временам, когда все они месили грязь у подножия холма, в лагере Моревиля. Евтихий и Фихан не без радости узнавали ее миловидное личико, испорченное злым и голодным выражением, и капризно-повелительные интонации в голосе.

— Когда ты бросила нас с Евтихием в лесу, — спросил Фихан, подавая ей ломоть хлеба с куском вываренного жира, — куда ты направилась?

— Ну, коль скоро я рассказывала про замок из грязи, то, очевидно, к замку из грязи, — огрызнулась Геврон.

— Это вовсе не очевидно, — отозвался Фихан.

А Евтихий попросил:

— Можно мне тоже хлеба с жиром?

Не дождавшись ответа, он схватил кусище потолще и сунул себе в рот. Откусывать деликатные кусочки Евтихий теперь не мог — из-за клыков.

Геврон сказала:

— Ну хорошо. Не к замку. Я пошла куда глаза глядят, а дороги сами вывели меня обратно. Дальше вы знаете, что было. Штурм, замок наш, Моревиль погиб. А я опять ушла.

— Хочешь остаться с нами?

— У меня больше никого нет. — Она вздохнула и принялась жевать с удвоенной силой. — Как вкусно! — выговорила наконец она. — Я дня два ничего не ела. Или три. Тут даже закатов не видать. Устала — смерть.

Раненая рука ее не слишком беспокоила: эльф ловко вытащил стрелу и перевязал девушке ладонь.

Он поглядывал на нее так тепло и ласково, что она в конце концов смутилась.

— Перестань на меня таращить свои эльфийские плошки! — сердито произнесла она. — Я не могу есть, когда ты так смотришь.

Фихан молча закрыл глаза. Геврон отложила еду и рассмеялась.

— Ладно, смотри. Не могу, когда ты вот так закрываешь глаза.

Фихан тотчас поднял веки и улыбнулся:

— А тебе полегче.

— Это очевидно, — буркнула она.

— Нет, не очевидно… — опять возразил эльф. — В этом мире не существует ничего очевидного. Ко всему следует относиться скептически.

— Как тебе удавалось выдерживать такое обличье? — поинтересовалась Геврон.

— Какое из двух? — уточнил Фихан.

— Не притворяйся, будто не понимаешь! Вроде жабы, только хуже, — объяснила девушка.

— По правде говоря, я был уже готов сорваться, — признался Фихан. — Терпел как мог. Ребят блевать тянуло при одном только моем появлении. Даже Евтихий старался поменьше смотреть в мою сторону.

Евтихий залился багровой краской.

Фихан поспешил успокоить его:

— Я не в обиде. Ты ведь не делал мне ничего плохого. Наоборот, приносил поесть, даже вытребовал у командира отдельную порцию для меня вместо объедков.

— Да ладно, все равно я себя вел по-свински, — вздохнул Евтихий.

— А ты почему остаешься… таким? — повернулась к нему Геврон. — Нет, я понимаю, что свои причины имеются, — спохватилась она, видя, как Евтихий насупился. — Внушительная внешность, ничего не скажешь. На тебя посмотреть — страх берет. Но вообще-то… Ты же на самом деле другой.

Евтихий потрогал свои клыки.

— А что именно тебе не нравится?

— Как бы это выразить… — Геврон задумалась на миг. — Просто ты перестал быть привлекательным молодым парнем, с которым я познакомилась на болотах… Но, в общем-то, ты мне, конечно, очень нравишься, — добавила она быстро.

— Боишься меня разозлить, — проницательно заметил Евтихий.

Она пожала плечами:

— Понимай как хочешь.

— Правильно боишься, — одобрил Евтихий. — У меня вообще портится характер.

Он клацнул зубами.

— Заметно, — храбро сказала Геврон.

— А все Фихан!.. — Евтихий вдруг усмехнулся, совсем не зло. — Это его идея.

— Какая идея? — нахмурилась Геврон. — Оставить тебя в обличье урода?

Она покраснела, сообразив, какой допустила промах, но исправлять было уже поздно.

— Я предположил, что перемена облика не идет на пользу, — вмешался Фихан.

— Да уж какая тут польза — выглядеть эдакой образиной, — пробурчала Геврон.

— Я имел в виду нечто иное, — откликнулся Фихан. — В тоннелях Кохаги я делаюсь похожим на… весьма неприятное существо. Если пустить мне кровь, я снова становлюсь тем, кем был, то есть эльфом. Эльфом в представлении Кохаги, надо полагать. Юным, прекрасным, стройным и все прочее.

— Бессмертным, — вставила Геврон тихонько.

— Возможно, — не стал отрицать Фихан. — Но — здесь начинаются всякие «но». Совершенно очевидно, что с каждым превращением я все больше утрачиваю связь с изначальной реальностью. С истиной, если угодно. С той истиной, к которой мы привыкли «наверху».

— То есть там, «наверху», ты не юный, прекрасный и стройный? — заинтересовалась Геврон. — А какой же?

— Для начала — не бессмертный, — сказал Фихан. — Волосы темнее. Рост ниже. Черты лица менее правильные. У меня есть морщина на лбу, над бровями. — Он показал пальцем — какая. — А в здешнем мире она пропала.

— В общих чертах понятно, — кивнула Геврон.

— С каждым новым превращением неприятный облик становится все отвратительнее, — продолжал Фихан. — И возвращается все быстрее. Подозреваю, что в конце концов то существо, в которое я превращусь, окажется вообще нежизнеспособным… Поэтому я и не советовал Евтихию прибегать к подобному способу манипуляций с наружностью.

Геврон помрачнела и посмотрела на свою раненую руку.

— Похоже, я ступила на ту же тропу, что и Фихан, — вздохнула она.

— Похоже, что так, Геврон.

Они помолчали, все трое. Старые друзья, вечер, тихая беседа.

Неожиданно Евтихий подумал обо всех переменах, которые случились с ним за последние годы. О нескольких жизнях, которые он прожил. О том, как примерял на себя, точно одежду, судьбу за судьбой — и все только ради того, чтобы отбросить предыдущую и взяться за следующую.

Пока что только одна участь представлялась ему желанной. Рассказать кому — засмеют. Ни честолюбивых стремлений не было у Евтихия. Даже обычное для безродного авантюриста желание разбогатеть не посещало его. Он всего лишь хотел бы жениться на Деянире и остаток дней прожить с ней под одной крышей — тихо, без особенных забот, без взлетов и падений.

Но Деянира теперь тоже осталась в прошлом. Там же, где и дни погони за Авденаго, служба у Геранна и Броэрека, рабство у троллей, крестьянская доля в родной деревне.

Теперь он — солдат из золотого замка. Но и это ненадолго. А что потом? Стоит ли задумываться?

Когда-то Евтихию казалось, что самыми дорогими друзьями останутся для него его сородичи, такие же крестьяне, как он сам. Потом, среди пленников, угнанных троллями в рабство, он разучился завязывать отношения. Авденаго пытался взломать его одиночество, но вряд ли преуспел. И только избавившись от рабства Евтихий снова начал подпускать к себе других людей. Сперва Броэрек, потом Деянира, теперь — Фихан и Геврон. И с каждым разом Евтихий все легче сходился с новыми знакомцами и все быстрее начинал считать их друзьями.

Он улыбался, думая об этом.

И тут Геврон тихонько спросила:

— А что ждет меня завтра?

* * *

Пленница молча смотрела на Арванда. Он медленно повторил:

— Еще раз спрашиваю: где они прячут осадные орудия?

Геврон, прикованная к кольцам в стене замкового подвала, вздрогнула всем телом, когда Арванд коснулся плетью ее скулы.

— Отвечай!

— Я не знаю ни о каких орудиях, — прошептала Геврон.

Арванд хлестнул ее наискось по лицу. Геврон успела отвернуться, иначе он мог бы выбить ей глаз.

— Где орудия? — монотонно твердил Арванд. — Ты ведь понимаешь, что я должен найти их и сжечь. Ты понимаешь? Ты поможешь мне?

Она больше не отвечала. На нее плескали холодной водой, били по плечам, даже угрожали поджарить ей ступни, — Геврон упорно продолжала молчать.

Наконец Арванд оставил ее в покое. Его трясло, зубы у него стучали, руки подергивались. Он швырнул плеть на пол и вышел из подвала, не закрыв за собой дверь. Все равно никто пленницу не выпустит — открыть эти кандалы невозможно. Ну а если кому-нибудь придет в голову напоить и накормить ее — мысль об эльфе приходила Арванду в голову, — что ж, пускай. Завтра предстоит еще один допрос. Нельзя допустить, чтобы пленница умерла.

* * *

Евтихий сказал:

— Она должна была уже вернуться.

— Может быть, разговор получился чересчур увлекательным? — предположил Фихан.

Евтихий покачал головой.

— Ты ведь сам в это не веришь. Какие у Геврон с Арвандом могут быть увлекательные разговоры?

— Возможно, ее увлек сам Арванд. Он ведь довольно притягательный мужчина — с точки зрения женщины, разумеется, — невозмутимо проговорил Фихан.

— Глупости, — взорвался Евтихий. — Не могу даже мысли об этом допустить!

— Придется.

— Почему?

— Послушай меня, Евтихий, и прежде чем ответить, подумай хорошенько. Что ты знаешь о Геврон?

Евтихий угрюмо отмолчался.

Эльф продолжал:

— Мы ничего с тобой о ней не знаем. Одну лишь видимость! Девушка, у которой был меч и которая при том не умела им пользоваться. Девушка властная, всеми недовольная. По-своему сильная и уж точно — упрямая.

— Своевольная, — прибавил Евтихий. — Что еще? Какие ты делаешь выводы?

— Она домохозяйка, — сказал Фихан. — Склонная видеть в мужчинах преимущественно ненасытную утробу и источник беспорядка и неприятностей. Она сварливая. Теперь понимаешь?

Евтихий потрясенно смотрел на Фихана. Тот продолжал:

— Оказавшись в тоннелях Кохаги, Геврон быстро поняла, что здесь ее видят совершенно не такой, какова она на самом деле. По какой-то причине она предстает постороннему взгляду молодой и привлекательной. Не спрашивай, почему так случилось. У меня нет объяснений… Полагаю, их нет ни у кого.

— Даже у Кохаги, — вставил Евтихий, потому что Фихан сделал паузу.

— Кохаги давным-давно уже умер…

Евтихий усмехнулся, криво и невесело:

— Кому об этом знать, как не мне… Я ведь участвовал в ограблении его гробницы. — Он махнул рукой. — Сейчас это не имеет значения. Давай лучше говорить о Геврон.

Фихан послушно продолжил:

— Геврон назвалась воином, хотя не обладает ни должной сноровкой, ни умением обращаться с оружием, ни даже простой выносливостью… Не говоря уж о способности подчиняться или командовать. Просто она сварливая, а статус воина позволяет ей давать волю языку и кулакам.

— Сварливая баба-домохозяйка, — потрясенно прошептал Евтихий. — Но почему же тогда мы ее любим?

— Над этим я еще не думал, — вздохнул Фихан. — Но, полагаю, дело в том, что она — наша Геврон… И меня тоже беспокоит ее долгое отсутствие.

Они обошли весь замок. Побывали на кухне — вдруг Геврон там и помыкает прислугой; но о новой девушке стряпуха даже не слышала. Заглянули в кладовку: возможно, Геврон решила самолично пересчитать припасы и составить какой-нибудь особо важный список, который затем вручить командиру.

Солдаты ее не видели, хотя и изъявляли желание познакомиться с красоткой поближе.

— Ты, Евтихий, замолви за меня словечко! — просил один, а лучник Соста прибавил:

— Или ты, Фихан. Скажи ей, что я добросердечен и умею держать слово.

— В этом я убедился, — кивнул Фихан. — Как только встречу Геврон, она об этом узнает.

— А что, — спросил третий солдат, подмигивая Евтихию, — хороша она, эта ваша Геврон? Вы оба ее пробовали?

— Наша Геврон — та еще штучка, — заявил Евтихий. — Одному парню она в порыве страсти откусила ухо.

Солдат восхищенно захохотал.

Фихан сказал Евтихию:

— Придется побеспокоить командира. Возможно, она все еще с ним.

— Не боишься неловкости? — осведомился Евтихий. И, смущаясь, прибавил: — Ну, если они оба… раздетые… и в постели…

— Я многократно видел людей раздетыми. Наблюдал их и в постели: по одиночке, вдвоем и даже в образе свального греха, — гордо заявил Фихан. — Ни один вариант конфигурации человеческих тел меня удивить никак не может. Эльфы, поверь мне, относятся к подобным вещам гораздо проще, чем люди.

Однако Евтихий заметил, что Фихан слегка покраснел.

Они вошли в башню и поднялись к покоям Арванда.

Командир находился там, подтянутый, бодрый. Он смотрел в окно и озабоченно морщил лоб. Услышав шаги, Арванд обернулся. Несколько секунд он недоуменно вглядывался в лицо Фихана, затем рассмеялся.

— Я еще не привык к тебе! Не сразу узнал, — сказал он, приветливо кивая. — Так ты выглядишь гораздо лучше. Наверное, и чувствуешь себя сильнее?

— Крепче во много раз, — кивнул Фихан. — Доброе утро, командир.

— Рад видеть вас обоих, — сказал Арванд. — Смотрите. — Он указал за окно.

Оба приятеля подошли ближе и выглянули. Лес, золотые колеса с телами мертвецов, вытоптанная трава на поле перед замком. Ничего нового они не увидели.

— Где-то там, в лесочке, — медленно проговорил Арванд, — наши враги прячут осадные орудия. Я уверен в этом.

— Да? — переспросил Фихан.

— Разумеется! — Арванд энергично кивнул. — Именно это сейчас и происходит. Они готовятся к штурму. Они намерены выбить нас из замка. Полагаю, это единственная их цель, и все свои усилия они направили на достижение этой цели.

— Разумно, — подтвердил Фихан.

Евтихий задумчиво двигал челюстью. Было очевидно, что его одолевают какие-то неоформленные мысли, и он мучительно подбирает для них подходящую словесную оболочку.

Наконец Евтихий выговорил:

— Но разве у них было время сделать орудия?

— Возможно, орудия были у них припрятаны еще с тех времен, когда они осаждали замок в первый раз! — объяснил Арванд.

— Это лишь предположение, — заметил Фихан.

Арванд резко повернулся к эльфу.

— Нет, это — твердая уверенность! Я убежден в этом! Иначе для чего же они заслали сюда лазутчицу?

Такого поворота Фихан не ожидал. Он удивленно поднял брови:

— Лазутчицу? Ты имеешь в виду эту девушку, Геврон?

— Кого же еще! — фыркнул Арванд. — Она шпионка.

— Она принадлежит к совершенно другому отряду, — указал Фихан. — Она пришла сюда из замка на болотах. Из другого тоннеля. Она вообще не отсюда.

— Как и вы, — медленно проговорил Арванд.

— Как и мы, — подтвердил Фихан.

Арванд отшатнулся от него, несколько секунд глядел то на Фихана, то на Евтихия. Взгляд командира метался, странные мысли одна за другой пролетали в его голове, заставляя несчастного трястись и стучать зубами. Наконец он прижался к стене, схватился руками за холодный камень и застыл.

— Вы оба — шпионы, — прошептал Арванд. — А эта женщина пришла к вам. Вы показали ей путь в замок через пролом, пропустили ее сюда… И скоро уже орудия, припрятанные в лесу, начнут бить по нашим уязвимым местам.

— Эти проломы и без того хорошо известны, — заговорил Евтихий. — Осаждающие ведь были в замке до того, как мы вышибли их отсюда. Они знают этот замок как свои пять пальцев. Им вовсе не нужны шпионы…

— А открыть ворота? — Арванд весь трясся. — Вы должны были открыть им ворота! Вот он, — командир медленно поднял дрожащую руку и указал на Фихана, — для чего он поменял свой облик? Зачем ему было становиться сильнее? Ты еще не понял? — Он громко засмеялся. — А я вот все понял! Вы все заодно. Вы сговорились. Но вам не провести Арванда. Я вел осаду десять лет. Я начинал еще подручным конюха. Да, да, я был подручным конюха, а моим господином был какой-то немытый солдат… Но теперь все изменилось. Теперь я — полноправный хозяин золотого замка. И никто не отнимет у меня… никто.

Он задохнулся.

Евтихий подошел к нему вплотную и взял за горло.

— Где Геврон? — спросил он.

— Эта предательница-шлюха? — завизжал Арванд.

Евтихий сжал его горло посильнее и через плечо глянул на Фихана. Эльф кивнул.

— Где Геврон? — повторил Евтихий.

— Ваша подстилка в подвале, — сказал Арванд.

Евтихий тряхнул его, приложив головой о стену.

— В подвале она! — захрипел Арванд.

Евтихий не выпускал его. Он мучительно пытался понять, о чем еще должен спросить. Проклятье на этот троллиный облик! Теперешний Евтихий гораздо мощнее прежнего, зато и намного тупее. Неужели все тролли соображают так туго? Неудивительно, что они такие раздражительные. Мерзко чувствовать себя недоразвитой скотиной. А эти эльфики с их тоненькими ручками-ножками, изящные мотылечки, уж конечно презирают мускулистых идиотов. Эльфики быстро понимают, что к чему.

— Ключи, — подсказал Фихан. — Забери у него ключи от подвала.

«Точно, — подумал Евтихий. — Ключи. Вот Фихан додумался сразу, о чем мы еще его не спросили. А я бы сдуру придушил засранца, не задав последнего вопроса».

Он сорвал с пояса Арванда связку ключей, отшвырнул свою жертву и двинулся к Фихану.

— Что будем с ним делать? — осведомился Евтихий.

Фихан молчал. Смотрел то на своего друга с воинственно выпяченной челюстью, то на кашляющего и плюющегося Арванда, который корчился в углу и проклинал подлых предателей.

— Издеваешься? — прошипел Евтихий.

Фихан удивленно вскинул на него синие глаза.

— Почему ты так решил, Евтихий? Когда это я над тобой издевался?

— Сейчас!

— Объясни.

— Будто ты не понимаешь! Ты же эльф, ты быстро все понимаешь.

— Я эльф, но соображаю вовсе не так быстро, как хотелось бы… Пожалуйста, Евтихий, мы теряем время. Говори, что хотел сказать, и пойдем выручать Геврон.

— Ты знаешь, что мы должны сделать с Арвандом?

— Нет…

— Ждешь, чтобы я сам догадался? Ну так вот тебе неприятная и горькая правда, остроухий: я понятия не имею, что с ним делать! — заявил Евтихий. — И мне все равно. Что ты скажешь, то я и сделаю. Сломать ему шею? Перегрызть горло? Выкинуть в окно? Разрезать на кусочки? Оставить в покое? Решай, а я выполню. Только быстро.

— Он безумен, — сказал Фихан. — Он определенно утратил рассудок.

— Ну да, — сердито кивнул Евтихий. — Об этом я тебе и толкую.

— Пусть с ним разбираются его солдаты, — заявил Фихан. — Ни ты, ни я этого делать не будем.

— Почему?

— Потому что мы уходим отсюда, — сказал Фихан.

— Таково твое решение?

— Да.

— И я должен подчиниться?

— Ты получил ответ, которого ждал?

— Да, — рявкнул Евтихий.

Они связали Арванда поясом, оставили его лежать в комнате и побежали вниз по лестнице.

Глава четвертая

— Музыки тоже разные бывают, — заявил Джурич Моран. — Учтите, я признаю только то, что называется у вас «классикой». Никаких «Бони-М».

— Вы и «Бони-М» знаете? — удивился Николай Иванович.

— Знаю? — Моран выглядел оскорбленным. — Знаю?! Учтите, я изучал законы гостеприимства…

— По книге «Кулинарные секреты»?

— Не язвите, вы ведь на грани полного истребления… Я изучал законы гостеприимства, и только по этой причине вы еще живы. Каким это образом я могу ЗНАТЬ такой кошмар, как «Бони-М»? Диско — это разложение.

— Это восьмидесятые, — сказал Николай Иванович. Он совершенно не выглядел испуганным. — Может быть, по временным рамкам и не строго восьмидесятые, но по духу… То, о чем я вам толковал. Тухлятина.

— Голубчик мой, с тухлятиной покончено! — заявил Моран. — Отныне мы говорим исключительно о классике!

Он заглянул в чайник, обнаружил, что кипяток закончился, но идти на кухню поленился. Просто высунул длинный язык и слизнул из своей чашки последние несколько капель.

— Хорошо, поговорим о классике, — согласился Николай Иванович. — Тема приятная. Наверняка «Кулинарные секреты» рекомендуют ее для лучшего пищеварения.

Моран задумчиво произнес:

— В последнее время я начал любить Шостаковича. И Прокофьева. Абсолютно тролльские композиторы. А вот от Шопена меня тошнит!

— Вы меня просто убиваете, — сказал Николай Иванович.

Моран радостно осклабился:

— Правда?

— Точно, — кивнул учитель русского языка и литературы. — Разите наповал. Поэт роняет молча пистолет. Поэт — это я.

— Данный факт нами уже был установлен, — напомнил Моран.

— Чем же так не угодил Шопен?

— Эльфийское булькание, а не музыка, — сказал Моран. — Классика — согласен. Музыка — согласен. Но эльфийское булькание убивает все. Оно убивает меня!

— Вы — это еще не «все». Каким бы необъятным вы ни были, всегда останется еще нечто, не вместившееся в границы, — сообщил Николай Иванович.

— Например, вы? — прищурился Моран.

— Напрасно иронизируете. Каким-то боком мы с вами соприкоснулись. И даже срослись. В мире человеческого общения это называется «общие интересы».

— Можно подумать, только люди умеют дружить, — сказал Джурич Моран. — Глубочайшее заблуждение! В искусстве дружбы и любви троллям нет равных.

— А как же эльфы? — напомнил Николай Иванович, стараясь не рассмеяться.

— А вы Шопена давно слушали? — возразил Моран.

— Хорошо, — после паузы произнес Николай Иванович. — Не Шопен. Что скажете о Чайковском?

— Стопроцентно человеческая музыка.

— Бах?

Моран болезненно сморщился.

— Бах… Мы об одном и том же Бахе говорим? Немец такой толстый, на органе играл?

Николай Иванович кивнул.

— Бах… Он… — Моран глянул на Николая Ивановича исподлобья. — Он больше, чем я, — наконец с трудом признался Моран. — В Калимегдане он был бы более одаренным Мастером, чем Джурич Моран. Хорошо, что Баха там никогда не было. Я бы ему, наверное, яду в пойло подсыпал.

— Моцарт? — тотчас спросил Николай Иванович.

— Для русского интеллигента вы довольно банальны в своих ассоциациях.

— Это признак вежливости. Банальные ассоциации позволяют выстраивать удобные переходы в разговоре.

— Удобные для кого? — сморщился Моран.

— Для обоих собеседников.

— Для меня банальные ходы неудобны, — отрезал Моран.

— Вы не человек, — вздохнул Николай Иванович.

— Только сейчас заметили? — огрызнулся Моран. — Скажу больше: я еще и не русский интеллигент.

— Вообще не интеллигент, — сказал Николай Иванович.

— Да. Но — интеллектуал. — Моран поднял палец. — Вы ощущаете разницу?

— Голубчик, вы — Джурич Моран, и этим интересны, — сказал Николай Иванович.

Моран испытующе взглянул на него:

— Не издеваетесь, часом?

— Нет.

— Почему?

— Я вежливый.

— Только поэтому?

— Вы мне нравитесь.

— Почему?

— Потому что я люблю неприятности.

— Извинение принято, — заявил Моран. — Моцарт — эльф, вот что я вам скажу. Поэтому все споры о его музыке бессмысленны. Он такая же абсолютная данность, как и любой другой остроухий.

— Так кто же, в результате, ваш любимый композитор?

— Прокофьев, — сказал Моран. — Вы что, не поняли? Особенно «Золушка». Без вариантов. Тролль.

— Как и Шостакович.

— Точно.

— Что ж, — сказал Николай Иванович, поднимаясь, — позвольте поблагодарить вас за вечер. Я давно уже не проводил время так приятно.

Моран остался сидеть. Он посмотрел на своего собеседника снизу вверх:

— Вы что же, намерены вот прямо сейчас от меня улизнуть?

— Разумеется. Час поздний, я и без того засиделся у вас в гостях.

— Ага, — сказал Моран, — я все понял.

— Простите? — вежливо удивился Николай Иванович.

— Ну, весь чай выпили, пирожные слопали — что ж еще тут торчать! — Моран распалялся все сильнее. — Все люди одинаковы. Пользователи. Пользуются друг другом. А как выжали напарника, так и отбрасывают. Как будто он не человек, а шкурка от лимона.

— Вы же сами настаивали на том, что вы — не человек, — напомнил Николай Иванович.

— Не человек! Но и не шкурка! — рявкнул Моран. — Вы хоть способны видеть различие?

Николай Иванович опять сел.

— Чего расселись? — напустился Моран. — Сперва обидели, а теперь расселись?

— Я пытаюсь понять, чего вы хотите.

— Поговорить. Мне скучно.

— Голубчик, я, пожалуй, все-таки пойду, — сказал Николай Иванович. — Вы раскапризничались, а я, виноват, вам не нянька.

— И напрасно, — пробурчал Моран. — Вы для чего приходили-то? Пообщаться?

— Если говорить честно, я приходил по делу, — сознался Николай Иванович.

— Ну так и говорил бы по делу, а то — «Моцарт, Моцарт»… — сказал Моран все еще сердито.

— Видите ли, — заговорил Николай Иванович, — я неспроста расспрашивал вас об Истинном мире…

— Хотите отправиться в экстремальное путешествие? — хмыкнул Моран. — Надоело двойки оболтусам ставить? Что, я угадал?

— Угадали, — признался Николай Иванович. — Сколько это будет стоить?

— Рублей четыреста. А сколько у вас есть?

Николай Иванович полез в карман пиджака и вытащил смятую сотенную, несколько десяток, три бумажки по пятьдесят рублей. Он выложил все это на кружевную скатерть и принялся отсчитывать мелочь. Моран жадно следил за каждой монеткой, а затем признался:

— Вот не поверите, здешние деньги вызывают у меня недоумение. Вы не думайте, я не дурак какой-нибудь. Умом я прекрасно понимаю, что вся эта резаная бумага в здешних условиях легко обменивается на материальные и духовные ценности. Но душа не принимает. Душа требует монеток, круглых, холодных, чтобы звенели в ладони…

— Ракушки и консервные банки были бы еще предпочтительнее, — рассеянно произнес Николай Иванович. — Увы, валюта у нас неказистая… Слушайте, у меня только триста семьдесят шесть набирается.

— Торговаться вздумали?

— Вовсе нет, просто называю ту сумму, которой располагаю.

— Ну так сходите домой и распотрошите чулок. Где вы храните деньги?

— В кармане…

— Хотите сказать, что это — вся ваша наличность?

— Да.

— В таком случае, этого довольно. Обычно я забираю у человека все деньги, какие у него есть. По двум причинам. Во-первых, это справедливо, ведь обмен должен быть честным: все на все. Все денежные средства в обмен на весь Истинный мир. А во-вторых…

Моран вдруг замолчал, пожевал губами и совсем другим тоном произнес:

— Ну вот, из-за вас забыл, что у меня было «во-вторых»! Положим, вторая причина в том, что у меня и без ваших четырехсот рублей денег куры не клюют, два чемодана наличности в шкаф упихано, но это — не та причина, которую я собирался вам называть, а какая-то другая.

— Вы ведь могли вообще не называть никаких причин, — заметил Николай Иванович. — Вас никто не принуждает.

— Вовсе нет! — возразил Моран. — Сразу видно, что вы ничего не смыслите в нашем кодексе чести. Если тролль решил объясниться, он непременно должен привести не менее двух аргументов. А коль скоро он объявил число мотивировок, то отступать считается позором. Вам что, так хочется, чтобы я покрыл себя позором? — Он с подозрением уставился на Николая Ивановича. — Я и без вас, знаете, запятнал себя… разными преступлениями. Точнее, это они называют мои поступки преступлениями, а с моей точки зрения это были добрые, продиктованные состраданием и вдохновленные порывами творческого гения…

— Я понял, — тихо произнес Николай Иванович, когда Моран задохнулся, не завершив фразы. — Все романтические герои так или иначе запятнали себя позором. Для литературного персонажа это более чем естественно.

— А что естественно — то не безобразно? — некрасиво сощурился Моран.

— Я бы не стал утверждать этого с полной ответственностью, — покачал головой Николай Иванович. — Поскольку знаю множество примеров обратного. Крыса с отъеденной головой, скажем…

Моран заткнул уши.

— Вы просто чудовище. Ужасные картины преследуют вас.

— Не преследуют, просто они при всей своей естественности безобразны. — Николай Иванович взял Морана за руку и заставил вынуть пальцы из ушей.

Моран спросил, чуть польщенно:

— Стало быть, я, по-вашему, — романтический герой?

— Стараетесь по мере сил.

— И вовсе не должен мучиться из-за приговора судей в Калимегдане?

— Отнюдь, — Николай Иванович с едва заметной улыбкой глядел на него. — Напротив, дорогой мой господин Джурич, вы обязаны мучиться. Страдать — ваше призвание. Иначе вы перестанете быть романтическим героем.

— Ну и пусть, — заявил Моран. — Охота мне страдать! Лучше уж я буду бизнесменом средней руки. Или даже низшей руки. Вы намерены отправляться в путешествие или желаете и дальше оскорблять меня различными предположениями?

* * *

Объективно — то есть, если глядеть равнодушными глазами, — исход Фихана, Евтихия и Геврон из золотого замка следовало бы назвать «шествием уродов». Но произнести эти неприятные слова было решительно некому. И уж всяко Джурич Моран не стал бы так обзываться — если бы он, конечно, смог увидеть друзей, заплутавших в тоннелях Кохаги. А между тем они действительно представляли собой довольно жалкое зрелище.

Как и говорил Фихан, обратная трансформация юных красавцев в жалких монстров произошла гораздо быстрее, чем раньше. И недели не минуло, как тело Фихана истончилось, руки повисли ниже колен, большая голова затряслась на тощей шее. Глаза-плошки теперь постоянно слезились и очень плохо видели, а ноги подкашивались от слабости. Кожа Геврон стала грубой, предплечья и бедра покрылись чешуйками, которые чесались, отслаивались, отрывались. Маленькие ранки тотчас принимались болеть и гноиться, и Геврон, плача, расчесывала их клешнями — назвать ее руки как-то иначе уже не получалось.

Евтихий тащил на себе припасы, которые беглецы прихватили из замка. Потом на его могучие плечи нагрузили еще и Фихана. Геврон пока что шла сама, но и она с каждым днем теряла силы.

На очередном привале Фихан сказал:

— Вот и все.

— В каком смысле — «все»? — Евтихий повернул к нему голову. В желтых клыках застрял кусок вяленого мяса, и Евтихий принялся выковыривать его пальцем.

— «Все» — в том смысле, что скоро я умру, — ответил Фихан. — Помнишь, я говорил о том, что в результате одной из трансформаций я стану нежизнеспособным?

— М-м, — промычал Евтихий. — Что-то такое я припоминаю.

На самом деле он ровным счетом ничего не помнил. У него имелась цель: идти. Причем не в одиночку, а с этими двоими. Один из двоих — женщина. Их надо не бросать, кормить, поить, следить, чтобы их не убили. Такова цель.

Наверное, Фихан понимал, что происходило с Евтихием. Это не имело большого значения.

Геврон сказала плаксиво:

— У меня все чешется и чешется!

— Давай помогу. — Евтихий повернулся к ней.

Она задрала юбку, открывая бедро. Евтихий поскреб ее воспаленную кожу твердыми когтями, оставляя длинные красные полосы.

— Так лучше?

— Ой, больно! Дурак! — заревела вдруг Геврон. Слезы потекли по ее лицу, она замахала клешнями, норовя распороть Евтихию лицо. — Дурак, дурак! Всюду свои лапы тянешь!

— Как хочешь, — сказал Евтихий и снова принялся ковырять в зубах.

Из них троих только Фихан помнил подробности бегства. Как они спустились в подвал и освободили Геврон, как Евтихий забирал припасы из кухни, как потом они вылезли через пролом в стене и припустили бежать через поле, мимо покойников и золотых колес, все глубже в лес. Они не знали, отрядил ли Арванд за ними погоню. Во всяком случае, никто не пытался их остановить. Осаждающих они тоже не видели.

Фихан предполагал, что им повезло и они с самого начала нырнули в какой-то другой тоннель. Границы между тоннелями, их перекрестки и ответвления оставались загадкой, которая, очевидно, никогда не будет разрешена. Кохаги не составил карту созданного им мира. Скорее всего, Кохаги, простодушный скороход, вообще не подозревал о том, что своими перемещениями сквозь пространство он создает какой-то новый мир.

Фихан пробовал рассуждать логически. Ухитрялся же Кохаги попадать сюда, а потом выбираться наружу, «наверх»! Неужели не осталось никаких лазеек? Не могли ведь они срастись, как срастается рассеченная ножом кожа?

Или?..

Чем дольше друзья шли по темным, одинаковым лесам, под низким небом, сквозь бесконечный дождь, тем больше Фихан убеждался в истинности своей догадки. Каким бы способом Кохаги ни возвращался из «преисподней» обратно в «наземный мир», — сейчас эти колодцы закрыты. Их больше не существует.

Еще один парадокс скомканного пространства. Попасть сюда возможно, выбраться отсюда — немыслимо.

Гнилая трава, пробирающая до костей влага, вечные сумерки и, если повезет, еще один замок, который безнадежно штурмуют отчаявшиеся люди.

Среди некоторых тролльских племен, особенно низших, бытует представление о некоем потустороннем мире, куда попадают после смерти наиболее храбрые и достойные. По их описанию, это место выглядит как поле непрекращающегося боя. Там постоянно кипят сражения, храбрые воины мутузят друг друга дубинами, булавами, кулаками, рубятся на мечах, бросают копья, стреляют из тяжелых луков — словом, развлекаются вовсю. Кровь льется рекой, все то и дело умирают, а потом опять восстают и отправляются пьянствовать и хватать за податливые сиськи хохочущих девиц. Словом, очень весело развлекаются.

Они называют это место «миром вечной войны» и полагают, в своей тролльской тупости, что там идет какая-то чрезвычайно интересная жизнь. Чудесная награда для отважных.

Фихану приятно было думать о том, что ни один тролль не выдержал бы и недели в настоящем мире вечной войны. Попали бы они сюда, эти самоуверенные громилы! И что бы они здесь делали, с их представлениями о счастье, с их кровожадностью, обжорством, драчливостью — всем тем, что они именуют «радостями бытия»? Перепугаются, небось, когда их телеса начнут гнить и видоизменяться, рожи сделаются неузнаваемыми, а богатырская силушка покинет руки-ноги и уйдет в мокрую землю! Да и подраться здесь особо не с кем. Нет ничего более скучного и тягомотного, чем осада. Вот и поглядим, как понравится троллям в их собственном раю.

С этими мыслями Фихан сладко заснул. Он нарочно злорадствовал насчет троллей — и не имело значения, прав он был или ошибался, — чтобы не думать о собственном печальном положении. Он вовсе не обманывался на свой счет: жить ему оставалось совсем недолго.

На рассвете Евтихий разбудил Фихана. Евтихию казалось, что он был весьма деликатен, как и подобает в обращении с безнадежно больным: он легонько тряхнул беднягу.

Фихан взвыл и слабо вцепился зубами в волосатую ручищу.

Евтихий ухмыльнулся:

— Кусаешься, немочь?

Фихан не ответил — глотая слезы, он зло смотрел на своего мучителя. Евтихий, сам того не желая, едва не вывихнул ему плечо.

— Не будем… ссориться… — вымолвил наконец Фихан.

— Да уж, червячок, тебе со мной лучше не ссориться, — добродушно пророкотал Евтихий. — Иначе я тебя вот эдак двумя пальцами… Понял?

Фихан кивнул.

— Зачем ты разбудил меня?

— А что, тебе снилось что-то приятное? — Евтихий облизнулся. — Женщины? Голые? Расскажи!

— Мне ничего не снилось, я отдыхал, — заплакал Фихан. — Ты жестокая скотина, Евтихий! У меня осталось всего несколько дней жизни, а ты мучаешь меня!

— Несколько дней жизни? И ты намерен растранжирить их на сон? На бессознательное состояние, в которое ты скоро все равно впадешь, и притом навеки? Да ты хоть соображаешь, что говоришь? — возмутился Евтихий. — Я бы на твоем месте каждое мгновение старался бы прожить в полном сознании. Чтобы было, о чем вспомнить… потом.

— Потом? — криво улыбнулся Фихан.

Евтихий вдруг рассердился на него:

— Послушай, эльфийское отродье, ты не пытайся меня запутать! Я хоть и дурак, но умный.

Фихан молча свесил голову.

Евтихий схватил его за подбородок и заставил взглянуть себе в лицо.

— На меня смотри! Тупица! Помирать вздумал? Сны о вечном блаженстве смотришь? Грезить намереваешься? Не сметь! Я здесь командую! Я, может, и тупой, но сильный! Крестьяне все недалекие, ограниченные дурни — так вы считаете, но ох как вы ошибаетесь, остроухие умники, ох как вы ошибаетесь! Мы, крестьяне, — мы хитрые. Из нас получаются самые лучшие солдаты. Мы любим жить. Мы знаем землю, а человеки суть земля… А, не ожидал, что я такие слова знаю? — восторжествовал Евтихий. — Да я еще и не такие знаю! У меня подруга была, женщина. Прекраснейшая женщина. Мастерица. Она такие вещи руками делала! У нее умные руки. У других женщин руки красивые, или сильные, или ухоженные, или нежные, или красивые… ну, ты понимаешь, остроухий, о чем я говорю. Да? Понимаешь? Не притворяйся, что не понимаешь! Не падай в обморок, ты!.. Животное!.. А если по щекам тебя нахлестать? Ты бойся меня, Фихан, ты имей в виду: если я тебя по роже ударю, от рожи мало что останется. Я ведь дурак, хоть и умный, и силу удара рассчитывать еще на научился, потому что транс-формация…

Он замолчал, а потом спросил совсем другим тоном:

— Что, я сильно переменился?

— Да, — прошептал Фихан.

— Смотри. — Евтихий взял эльфа — или, точнее, то, что от него осталось, — на руки и развернул лицом в ту сторону, откуда истекал странный свет. — Смотри туда. Видишь?

Фихан не отвечал. Он привалился головой к могучей волосатой груди Евтихия и опять заснул. Евтихий подул ему на веки.

— Эй, очнись!

Фихан с трудом раскрыл глаза.

— Что?

— Погляди-ка вон туда.

— Свет, — сказал Фихан.

— Откуда свет?

— Сверху, — пробормотал Фихан.

— Точно! — заорал Евтихий так громко, что Фихан задрожал и съежился, а Геврон проснулась у потухшего костра, заскребла клешнями по земле и захныкала. — Точно! Свет — он сверху! Понял? А что у нас наверху?

Фихан молчал.

Евтихий встряхнул его, как тряпку.

— Что наверху? — повторил он.

— Небо, — выдавил Фихан.

— А разве здешнее небо дает свет?

— Корова дает молоко, — сказал Фихан, норовя опять впасть в небытие.

— Корова — пусть ее! К демонам корову! — завопил Евтихий. — Наверх смотри, на небо, ты, ушная сера! Ну?

— Небо, — повторил Фихан и вдруг напрягся, сжался. — Наверху небо, — повторил он медленно.

— Колодец, — сказал Евтихий. — Да? То, о чем ты говорил!

— О чем я говорил? — недоумевая, переспросил Фихан.

Евтихий поплевал ему на веки, чтобы эльф не вздумал опять провалиться в забытье.

— Колодец в земле. Способ выбраться отсюда. Ты говорил, что земля затянула раны. Что в тоннели Кохаги есть вход, но нет из них выхода. А теперь мы нашли колодец. Потому что не может ведь так быть, чтобы вход имелся, а выход — тю-тю. Да?

Евтихий говорил, не подбирая слов, и сам страдал от того, как некрасиво, как чуждо звучит его речь. Он еще не утратил способности отличать человеческий язык от троллиного — или, того хуже, псевдо-троллиного.

Скоро это не будет иметь никакого значения, утешал он себя. Ровным счетом никакого. Либо он навсегда превратится в худшую разновидность троллей — в тролля самого низкого происхождения, в тролля-подонка с серой кожей, тупой башкой и могучими мышцами, и тогда его вообще не будет волновать, насколько изящны и точны его высказывания. Либо же он выберется из «преисподней» и навсегда оставит мерзкое обличье. И ни разу не вспомнит об этом. Нарочно не вспомнит! Поубивает всех, кто сможет ему об этом рассказать. Или хотя бы намекнуть. Идея — отличная. Сперва он свернет шею Фихану, потом настанет черед Геврон… Чтобы ни одна козявка в этом мире не посмела даже в мыслях держать, что он, значит, Евтихий, был каким-то там желтоклыким тупорылым троллем…

— Колодец, — прошептал Фихан.

— Что? — Вырванный из своих раздумий, Евтихий наклонился над ним. Эльфа обдало зловонным дыханием. — О чем ты толкуешь, пища?

— Выход из тоннелей Кохаги… Во всяком случае, оно кажется выходом, — прошелестел мерзкий голосок Фихана. — Надо попробовать выбраться наверх.

— Значит, я пошел.

Евтихий выронил Фихана, так что хиляк грянулся о землю позвоночником. Могучий тролль даже не обратил на это внимания. Какое ему дело до полураздавленного уродца, который плавает в собственных слезах и слабенько шевелит ручками и ножками?

Геврон подползла к Фихану и уселась рядом на корточках. Она задрала голову наверх, вытянула губы в трубочку.

— Что там? — капризно спросила она.

— Выход. Я ухожу. — ответил Евтихий.

— Ты не можешь нас оставить! — заявила Геврон.

Евтихий очень удивился:

— Почему?

— Потому! — сказала Геврон.

Поразмыслив, Евтихий сказал:

— Ладно.

Он усадил Фихана к себе на плечи и велел держаться за уши.

— Тебе не будет больно? — спросил эльф.

— Какие мы деликатные! — фыркнул Евтихий. — Я не эльф какой-нибудь. У меня уши круглые и крепкие. Ты лучше за собой следи, чтобы тебе не упасть, потому что я второй раз в тоннели не полезу. Если мы действительно спасены, стану я возвращаться! Вдруг колодец закроется, пока я лазаю взад-вперед! Нет уж. Твое дело — усидеть.

Геврон обхватила Евтихия за крепкую шею и повисла у него на спине.

То, что Фихан назвал «колодцем», на самом деле представляло собой нечто вроде желоба. Высокий холм рассекал лес и выходил к дороге; по его склону тянулся длиннющий желоб. И, как вода, по этому желобу стекал солнечный свет. Приблизительно на середине пути он начинал рассеиваться, так что на саму лесную дорогу не проливалось уже ни единой сияющей капли, но выше все обстояло иначе. Казалось даже, что там, начиная с середины холма, вовсе нет дождя.

Евтихий, пыхтя, полз все выше и выше. Он хватался руками и зубами за малейший уступ. Сапоги он сбросил, чтобы удобнее было цепляться когтями ног. Несколько раз он срывался и вместе со своей ношей скатывался вниз, но, отлежавшись, поднимался и снова с молчаливым упорством карабкался навстречу свету.

Один раз он потерял равновесие из-за того, что Геврон утратила самообладание и принялась яростно расчесывать какую-то особенно злокозненную болячку. Она так ерзала на спине у Евтихия, что тот покачнулся и сверзился на землю. Он больно ударился о камень, поэтому, поднявшись, выказал намерение разорвать глупую женщину на кусочки.

Геврон вопила и ползала по земле, ускользая от шарящих рук тролля. К счастью, пальцы у Евтихия плохо смыкались — они стали совсем неловкими, толстыми и не в силах были удержать такую тонкую вещь, как одежда или волосы.

— Оставь ее, — попросил Фихан, который все еще сидел на плечах у тролля.

Евтихий отозвался невнятным рычанием.

— Я оставлю ее, — выговорил он наконец. — Я ее брошу в тоннелях! Пусть догнивает.

— Нет! — зарыдала Геврон.

Евтихий плюнул и простил ее.

Им удалось добраться до границы света и тумана только с шестой попытки. На самом краю освобождения Евтихий вдруг замер, всем телом прильнув к сырой земле «преисподней».

Фихан наклонился к красному уху своего приятеля.

— Что с тобой?

— Боюсь, — пробормотал Евтихий.

— Все боятся.

— Не утешение.

— Ты так и будешь здесь стоять? — спросила Геврон.

— Возможно, — ответил Евтихий.

Геврон стукнула его пяткой в поясницу.

— Лезь дальше!

— Ты обещала не трепыхаться, — напомнил Евтихий.

Геврон застыла.

Евтихий помедлил еще немного, а потом протянул руки наверх, ухватился за очередной корень, подтянулся и вместе со своими спутниками вошел в солнечный свет.

* * *

— Ты что-нибудь помнишь?

Евтихий открыл глаза. Рядом с ним сидел на земле человек… Нет, не человек, напомнил себе Евтихий, это эльф. Темно-русые волосы, слипшиеся от грязи, но все равно густые и красивые. Синие глаза. Морщинка над бровями, похожая на шрам. Или шрам, похожий на морщинку. Фихан — имя эльфа.

— Фихан, — проговорил Евтихий. — Помню.

Все тело у него болело, как будто кто-то избивал его дубинкой. Евтихий понял это, когда засмеялся. Он сразу перестал смеяться, но улыбаться — нет, не перестал.

В далеком небе сияло солнце. И трава под ладонями была сухой. Она испаряла влагу и одуряюще пахла, но все равно была сухой.

Евтихий облизал губы. Никаких клыков. В голове постепенно прояснялось. Евтихий никогда не подозревал, какое блаженство может испытывать человек, к которому возвращается, пусть и не сразу, способность соображать нормально. Нет больше необходимости мучительно подбирать ускользающие слова — просто для того, чтобы донести до собеседников самую примитивную мысль. Нет угнетающей горы понятий, для которых он вообще никогда не сумеет подобрать надлежащих слов.

Фихан с наслаждением потянулся, подставил лицо солнцу. Он чувствовал себя превосходно. Евтихий завистливо покосился на него. Ну да, прекрасному эльфу ведь не приходилось перенапрягаться! Весь трудный путь он проделал сидя на плечах у глупого тролля. Здорово придумано, ничего не скажешь. Остроухие всегда умели устраиваться с удобствами.

— А где Геврон? — Евтихий приподнялся на локте и сразу же увидел ту, о которой спрашивал.

Она сидела, подтянув колени к подбородку, и смотрела прямо перед собой. Очень грустная, очень бледная.

Юбка, которую Геврон пыталась перешить в штаны, окончательно превратилась в лохмотья. Лицо, руки, бедра женщины покрывали кровоточащие царапины и маленькие гнойнички, но чешуйки исчезли. Кисти ее рук больше не напоминали клешни. Обычные натруженные руки с обломанными ногтями.

Как и предполагал Фихан, ей было лет сорок. Обвисшие складки у рта, мешки под глазами, волосы с проседью.

Геврон поймала на себе взгляд Евтихия и сердито обернулась:

— Что уставился?

— Рад тебя видеть, — отозвался Евтихий.

— Да уж, вы оба страшно рады, — огрызнулась Геврон. — Добро пожаловать домой! И что мне здесь делать? Я старая. Понятно вам? Я старая!

— Ну так вернись обратно, — предложил Евтихий. — Если тоннели Кохаги больше соответствуют твоей натуре, то нет ничего проще, чем снова нырнуть в ту нору, откуда мы выбрались. Вообще могла бы предупредить заранее, не тащил бы тебя зазря.

— Ага, вернуться? И опять клешни и прочее? Фихан ведь правду говорил. Эти превращения до добра не доводят… — Она безнадежно махнула рукой. — Старуха на кухне. Котлы, чистка овощей, и каждую осень — заготовка свиных колбас. Отныне и до самой смерти. Вот и все. Жизненный путь прямой, как полет стрелы. И такой же увлекательный. И с таким же исходом, разумеется.

— Ты вовсе не старуха, — возразил Фихан. — У тебя есть муж?

— Ну вот, теперь о муже заговорили! — Она всплеснула руками. — Может, и есть. Что дальше? Нужен он мне!.. Детей-то не народилось. А для чего еще он мне сдался, этот самый муж?

— Для любви, — сказал Фихан.

— Эльфийские глупости, — отрезала Геврон. — Он-то сам знаете для чего меня завел?

— Завел? — не понял Фихан.

— Как собачку заводят или там плесень, — объяснила Геврон.

— Никто по доброй воле не заводит у себя плесень, — возразил Фихан.

— А вот и ошибся, остроухий! — с торжеством заявила Геврон. — Я знаю немало примеров обратного…

Фихан махнул рукой:

— Лучше расскажи про своего мужа.

— Очень интересно? — Геврон хохотнула, неприятно кривя рот. — Хорошо. Он завел жену, чтобы на прислугу не тратиться. Только и всего. Никакой любви.

— Так почему же ты за него вышла? Он что, был богачом? — спросил Евтихий.

— Нет, — сказала Геврон. — Так ведь и я не красавица. Возлюбленного у меня не было, замуж больше никто не звал… Да и возраст уже изрядный. Вот я и согласилась. Честный договор. Ну и доброхоты — родственники, соседи, подруги, — все кругом уговаривали. Мол, главное в браке — уважение, а любовь не обязательна. Мол, самые прочные браки — как раз по расчету, лишь бы расчет был верный. Ну так вот, мой расчет оказался совсем неверный!

Она что-то еще говорила, и ворчала, и поминала недобрыми словами своего мужа и соседей-доброхотов, а заодно костерила своих спутников за глупость и непонимание…

Евтихий довольно быстро перестал ее слушать и начал думать совершенно о другом.

Он думал об Авденаго и о том, как ненавидел своего бывшего хозяина за то, что тот обременил его, Евтихия, двумя самыми ненавистными на свете вещами: свободой и выбором. Свобода означала для Евтихия одиночество и необходимость заботиться о себе самому; право выбора заставляло его постоянно размышлять о тысяче непривычных вещей.

Медленно и мучительно привыкал к свободе Евтихий — и при первой же возможности переложил обязанность решать и выбирать на плечи Фихана.

А вот Геврон, хоть и была женщиной, напротив — ничуть не страшилась свободы. Ей хотелось отвечать за себя самостоятельно и ради этого она готова была терпеть даже тоннели Кохаги — обитель вечной войны.

Евтихий закрыл глаза и вдруг представил себе какое-то неопределенно отдаленное будущее. Он как будто въяве увидел комнату с низким потолком — полукруглый свод, сложенный из крупного булыжника; толстоногий, обильно накрытый стол; горящую глиняную лампу причудливой формы; увидел своих спутников — Фихана на скамье, Геврон у блюда с мясом… Себя самого он не увидел, но в собственном присутствии не сомневался. Да, он тоже был там, возле этого стола.

Геврон привиделась Евтихию уже совсем старенькой, седой, но бодрой и смешливой, а вот Фихан абсолютно не изменился. Очевидно, постарел и Евтихий, однако до какой степени — сейчас он определить не мог.

Все трое ужинали и вспоминали свое путешествие. Бережно перебирали в памяти разные подробности: как превращались то в красавцев, то в уродов, как освободили Геврон из оков и потом бежали из золотого замка, как пробирались через буреломы, как сидели на траве под солнцем, наслаждаясь ясным и теплым днем. Вот этим самым днем, который сейчас проходит. Вот этой самой минутой, в которой они сейчас находятся.

— Все будет хорошо, — проговорил Евтихий невпопад.

Геврон возмущенно уставилась на него с разинутым ртом, прерванная на полуслове. Она уже набрала в грудь побольше воздуху, чтобы напуститься на дурака с новыми силами, но тут Фихан взял ее за руку и негромко сказал:

— Довольно, Геврон. Хватит.

* * *

Путники находились в предгорьях — гораздо ближе к Калимегдану, чем предполагали изначально, когда только выбрались из тоннеля. Речки, бегущие через долину, сейчас были мелкими и приветливыми, однако весной они, совершенно очевидно, становились бурными, мощными; такими бывают тролли, когда, не рассчитав силу, дружеской затрещиной случайно ломают чужую шею. А потому что надо мышцы напрягать, когда тебя по уху хлопают. Ну и ладно, речь ведь не о троллях, верно?

Трава здесь росла по пояс, ослепительно-зеленая, оглушительно-пахучая, сногсшибательно-живая. Это, наверное, после мертвечины тоннелей так казалось.

Горы лежали впереди, как спящие медведи. За косматыми их спинами высились фиолетовые и синие пики, и на одном отчетливо различимы были тонкие белоснежные башни. Калимегдан, обитель величайших Мастеров. Утраченная родина Джурича Морана, Морана Злодея, Морана Бродяги, Морана Изгнанника.

Навстречу путникам бежали какие-то странные существа. В первые мгновения Евтихий принял их за лошадок — вроде тех, что разводят тролли: коротконогие, с косматыми гривами, широченной грудью. Они питаются сырым мясом и не ведают ни жалости, ни усталости.

Но иллюзия держалась недолго. Скоро даже Евтихий с его слабым зрением понял свою ошибку. Сминая траву, размахивая короткими, но чрезвычайно мускулистыми руками, к чужакам мчались человекоподобные создания. Они передвигались на удивление быстро, особенно если принимать во внимание их рост — самый высокий из них был на голову ниже, чем Геврон.

Лохматые волосы всех возможных цветов и оттенков, от белого до темно-синего, развевались на ветру. Эти существа казались детьми спящих медведей, плотью от их плоти, — так они были похожи сейчас на те заросшие лесом округлые горы, в которых обитали.

— Гномы, — молвил Фихан, останавливаясь.

Раньше Евтихию еще не приходилось видеть на лице эльфа такого выражения: Фихан был одновременно и потрясен, и перепуган.

Тот самый Фихан, которого несколько раз на памяти Евтихия пытались убить, которого забрасывали камнями, с презрением гнали от себя, против которого выходили с оружием… Фихану доводилось бывать и слабым, и растерянным, и огорченным, он даже иногда плакал от страха. Но только теперь Евтихий понял, что на самом деле ничего и никогда Фихан по-настоящему не боялся. Сплошь одни поверхностные эмоции. Эльф испытал подлинный ужас лишь в тот миг, когда увидел гномов.

Порождения гор неслись прямо на него. В их руках были дубинки и сети, их рты, полные желтых квадратных зубов, были раскрыты в угрожающем крике, их глаза пылали гневом. С каждой секундой Евтихий видел их все лучше и лучше — и все больше убеждался в том, что гномы представляют собой не столько «народ», сколько «стихию», а со стихией нельзя договориться. И до тех пор, пока несущаяся на путников лавина не рассыплется на отдельные личности, каждая с собственным характером и судьбой, — побороть ужас перед ними будет невозможно.

Фихан поднял руки, закрывая голову. Евтихий подошел к нему поближе, готовый защищать приятеля. Он знал, что это, скорее всего, бесполезно: гномов было десятка два, совладать с таким противником не под силу даже троллю.

А Геврон подбоченилась, широко расставила ноги и принялась разглядывать бегущих. Она улыбалась все шире — и все более шальной улыбкой.

Их окружили в мгновение ока, повалили на землю и скрутили им руки. Евтихий лежал лицом в траву и слушал, как поблизости топочут хозяева косматых гор. Краем глаза он видел их твердые сапожища. Затем на пленников набросили сети и опутали каждого своим коконом.

— Убийца Камней, — прогрохотал низкий голос, — переверни корнегрызов, чтобы не задохнулись.

— Не задохнутся, — отвечал Убийца Камней. — Они тайком дышат, я видел.

— Мы не уничтожаем бессловесных, — возразил первый. — По случайности они могут задохнуться.

— Жалеешь корнегрызов? — хмыкнул третий голос. — Становишься чувствительным, Дробитель.

— А ты становишься тупым, дражайший Молот, — парировал Дробитель. — Наши законы запрещают убивать обделенных интеллектом до особого разбирательства.

— Это какой-то новый закон, — сказал Молот. — Я не намерен придерживаться новых законов. С меня довольно старых законов.

— Старые законы вообще ничего не предписывают касательно обделенных интеллектом, — заметил Дробитель. — Потому что мы начали встречать обделенных лишь в последние двести лет, а прежде и понятия не имели о том, что таковые вообще существуют.

— Пагубное заблуждение.

— Просто переверни их лицом вверх! — сказал Дробитель, явно теряя терпение.

Очень сильные пальцы ухватили Евтихия за плечи и рывком подняли его. Совсем близко Евтихий увидел странную физиономию: смуглую, с большим носом, маленькими глазками и вывернутыми темными губами. Борода и волосы существа были оранжевого цвета, очевидно, крашеные: некоторые пряди сохраняли естественный черный цвет.

Затем Евтихия бросили на землю спиной вниз. Он ударился так, что аж дух из него вышел, и пришел в себя лишь спустя несколько минут.

Гномы по очереди останавливались над каждым из пленников и изучающе рассматривали их. Некоторые плевали Фихану в лицо, другие с любопытством толкали ногой в бок Евтихия и не без удовольствия слушали его оханье.

С Геврон обращались немного иначе: рядом с ней они усаживались на корточки, тыкали ее в живот и в щеки, щекотали под мышками, выдергивали у нее волосы и наматывали себе на пальцы. Наконец Дробитель, который, вероятно, был в этом отряде главным, счел нужным прекратить развлечение и велел подчиненным брать пленников и нести их в Центральную Усадьбу.

Связанных подхватили, точно кули с мукой, и взвалили на плечи трем самым сильным из гномов. Евтихию достался Убийца Камней — убежденный расист и ненавистник чужаков. Он то и дело больно щипал свою ношу и радостно смеялся, слыша, как Евтихий вскрикивает.

Гномы не шли, а бежали к горам, так что пленников раскачивало и трясло. Евтихий закрыл глаза, опасаясь, что его стошнит. Пару раз он все-таки приподнимал веки и сразу же снова зажмуривался: никогда в жизни ему не доводилось видеть, чтобы трава так подпрыгивала!

Наконец безумная скачка на плечах гномов закончилась; всех обступила внезапная прохлада, в которой угадывалась, даже сквозь закрытые веки, приятная полутьма.

Соприкосновение с твердой почвой было хоть и желанным, но в первые мгновения довольно болезненным: гномы бесцеремонно избавились от своей ноши, попросту покидав опутанных сетями пленников на землю.

Евтихий сел, с опаской приоткрыл глаза. Первое, что он увидел, было смертельно-бледное лицо Фихана. Геврон, напротив, была вся красная, распаренная, как будто она только что стирала белье в горячей воде. Они находились в большой каменной пещере, свет в которую проникал сквозь отверстия в потолке. Послышался скрежет — огромные каменные ворота закрылись.

После этого с пленников сняли сети, однако руки освободили только Геврон и Евтихию. Фихан остался связанным. Все трое, шатаясь, поднялись на ноги.

— Зря ты это делаешь, — сказал Дробителю гном, которого именовали «Покатыш». — Лучше бы оставить их в сетях, пока мы не прибудем к кхачковяру.

— Кхачковяр не одобрит жестокого обращения с бессловесными, — отозвался Дробитель. — Мне-то, думаешь, по душе такая мягкость? По мне так, лучше мгновенно в отвал! Но — могут быть полезными. Кроме того, суровость к бессловесным вредит натуре.

— По-моему, некоторые из них — словесные, — заметил Покатыш.

— Словесные? Это другое дело, — кивнул Дробитель. — Со словесными дозволена жестокость. Но сперва надлежит определить меру словесности. Возможно, иные обладают зачатком интеллекта.

Покатыш задумался:

— А как, согласно новым законам? Ну, если учитывать интеллект?

— По-моему, при наличии зачатка интеллекта следует развить интеллект до предельно возможного уровня, а затем уже дозволено применять жестокость, — сказал Дробитель.

— Умно, — присвистнул сквозь зубы Покатыш.

Он снял перчатки и хлестнул Фихана по плечам:

— Вперед! И ты, — он махнул в сторону Геврон, — тоже вперед!

Евтихий чуть было не спросил: «А я?», когда его толкнули в спину, так что он споткнулся и поневоле пробежал несколько шагов.

Их гнали по длинным переходам, которые, однако, ничем не напоминали тоннели Кохаги: здесь было сухо, светло благодаря колодцам в потолке и, главное, — это были просто подземные ходы, вырубленные в скальной породе. Они не выглядели ничем иным. Они не притворялись отдельным миром, со своими законами, со своей природой, лесами, полянами, замками.

У первого перекрестка большая часть гномов отделилась от отряда. С пленниками остались только шестеро: по двое на каждого.

Они миновали подземное озеро, переправились по мосту над темным водным потоком, затем, согнувшись, прошли по очень низкому коридору — низкому даже для гномов, — и наконец оказались в гигантской пещере, все стены которой были изрыты отдельными пещерками — жилищами. Вход в каждое из них закрывал пестрый лоскутный занавес. Многие, впрочем, стояли нараспашку: убранный в скатку занавес крепился к потолку ремнями. Это позволяло разглядеть внутреннее убранство: лежанки, состоящие из кучи одеял, вырубленные прямо в скальной породе полки со всяким добром, низкие каменные столики — и подушки, бесконечные подушки самых причудливых форм, разбросанные решительно повсюду.

Впрочем, долго глазеть по сторонам пленникам не пришлось. Дробитель вывел их в центр площади, где имелся большой каменный столб с множеством металлических колец. Этот столб оказался последним, что они увидели прежде, чем им завязали глаза.

Всем троим надели железные ошейники и посадили на цепь: не было сомнений в том, что столб как раз для того и служил, чтобы к нему приковывали пленников, чужаков и преступников. «Интересно, побывал ли здесь Моран? — подумал Евтихий. — Припомнить все, что о нем рассказывают, — так вполне возможно… А коли к этому столбу приковывали тролля из высших, из Мастеров, то для меня в том тем более никакого позора нет».

Евтихий услышал голос Дробителя:

— Мы не жестоки к бессловесным. Вот подушки, чтобы вам не стало холодно. Если вам зададут вопросы, отвечайте честно. Были ли к вам жестоки? Нет, к вам никто не проявлял жестокость, потому что вы были сочтены бессловесными и не доказали обратного. Ясно?

— Где? — хрипло спросил Евтихий, слепо водя лицом вправо-влево. — Где подушки?

— На полу. Нащупайте, если у вас хватит интеллекта, — строго произнес Дробитель.

Евтихий опустился на корточки и стал шарить вокруг себя руками. Он явственно ощущал на себе чужие взгляды. У него не было сомнений в том, что гномы пристально наблюдают за его поведением.

Евтихия чувствовал, как в нем закипает злоба. Кажется, они забавляются! Схватили ни в чем не повинного человека, посадили на цепь и устроили себе потеху! Здорово.

Он попытался приподнять повязку, закрывавшую ему глаза, чтобы рассмотреть происходящее, но гномы строго следили за соблюдением всех правил: едва лишь край повязки сдвинулся, как его больно ударили по пальцам. Затем гномы принялись переговариваться между собой. Совершенно явно они обсуждали пленников, сравнивали их между собой, оценивали их поведение и внешность.

До Евтихия доносились слова:

— Тощий!

— Патлы!

— Уши, несомненно… форма и запах.

— Сам понюхай, если не веришь.

— Пальцы легко ломаются.

— Кости плохо выдерживают такой рост.

— Сидит в кривой позе.

— Сидит, когда можно лежать.

— Лежит, скрючившись.

— Ляжки недурны, если подкормить.

Не столько слова, сколько интонации убедили Евтихия в том, что говорившие оценивали пленников не с точки зрения работорговли, а с какой-то совершенно другой точки зрения. Может быть, научной. Или юридической. Гномы честно пытались классифицировать добычу, чтобы подобрать для всех троих подходящее место на социальной лестнице. А вовсе не для того, чтобы повесить им на шею ценники и выставить на рынок. Во всяком случае, Евтихию очень хотелось бы в это верить.

Подушки были шелковые, набитые высушенной травой. Прикасаться к ним казалось Евтихию верхом блаженства. Он сперва действительно сидел, и притом в неловкой позе, а после расслабился и растянулся. Очевидно, это решение вызвало у наблюдателей одобрение: они весело загудели, один даже хлопнул другого по плечу.

Позднее пленникам принесли поесть. И не ерунду какую-нибудь, а сытный мясной суп с клецками. Неожиданно Евтихий поймал себя на мысли, что ему нравится эта игра: существовать вслепую. Не знать, что лежит в ложке, которую подносишь ко рту. Не видеть, куда садишься, пытаться угадать цвет подушки под рукой. Слышать голоса, но не подозревать о внешности говорящих. Мир звуков становился все богаче, оттенков и интонаций существовало в нем великое множество.

Странно, что Евтихий совсем не слышал Геврон и Фихана. Вроде бы, их всех приковали к одному столбу. Спрашивать о судьбе товарищей Евтихий не решался. Он не боялся возможного гнева тюремщиков — просто ему казалось неправильным нарушать правила игры.

Сытый, уставший, он задремал, а потом и крепко заснул. Но и во сне Евтихий слышал, как гномы подходили к нему, низко наклонялись к его лицу, щупали его волосы и пальцы, а затем горячо спорили о сущности странного жалкого существа, попавшего в их руки.

Глава пятая

«Хорошо бы все-таки завести в доме служанку, — думала Деянира, отправляясь на рынок за покупками. — Крепкую деревенскую девицу с минимумом мозгов, большими розовыми руками и широким лицом. Непременно добродушным. Я бы ею помыкала — совсем немножко, не переходя границ разумного. А она бы замешивала тесто и вообще таскала бы тяжести…»

В какой-то миг ей показалось, что у нее, вроде бы, некогда имелась такая служанка. Деревенская. Весьма крепкая и исполнительная. Правда, недолгое время… Что с ней случилось? Куда исчезла эта добрая, простая девушка? Какова ее судьба? Деянире почему-то подумалось, что участь этой забытой служанки, должно быть, весьма печальна, поэтому Деянира загрустила. Странно, что она ничего не может вспомнить. Никаких подробностей.

Деянира вздохнула, поправляя корзину на руке. Со стороны никто бы не заподозрил уважаемую госпожу, без пяти минут мастерицу, в том, что она предается каким-то странным фантазиям и грустит о безвестной девице, которая то ли была, то ли вообще является плодом фантазии.

Вот красивый дом с нарисованной на фасаде пляшущей козой. Деянире он всегда нравился. Она вдруг остановилась. Удивительное чувство охватило ее: она, несомненно, уже стояла здесь раньше. То есть, разумеется, госпожа Деянира проходила мимо этого дома бесчисленное количество раз… Но тогда, в тот раз, происходило что-то особенное.

«Я показывала его служанке, — подумала Деянира. — Эта сельская простушка никогда раньше не бывала в больших городах, вроде Гоэбихона. Ей все было в диковинку, вот я и водила ее по улицам. Дом с козой… А чуть дальше — колодец, украшенный маленькой разрисованной фигуркой лошади. Забавная такая лошадка, пестрая, с красными цветами на синем крупе. Моя дуреха глазела, разинув рот. Смешная…»

И вдруг Деянира вздрогнула всем телом.

«Смешной, — поправила она себя, медленно вникая в суть собственных мыслей, приходивших к ней как будто извне. — Не смешная, а смешной. Это был парень. — С каждым мгновением сомнений становилось все меньше. — Точно, моя пропавшая служанка — парень. Это он носил мои корзины, а потом сидел в мастерской у моих ног и смотрел, как я работаю. Бессловесный, преданный… влюбленный».

Она медленно прошла еще квартал. Имя молодого человека ускользало от нее. Вот здесь они стояли, разговаривали. Возле дома с круглыми окнами на верхнем этаже. Из окна всегда высовывается плетка плюща, как будто какой-то зверек живет на подоконнике и вывешивает на солнышко свой косматый зеленый хвост.

«Он, как ребенок, удивлялся тому, что в Гоэбихоне нет постоялых дворов. Он был голоден… и, кажется, ранен. Он искал кого-то… Своего бывшего хозяина…»

Одна за другой всплывали в памяти разные подробности.

«Евтихий».

Деянира улыбнулась, как будто вспомнив имя, она завладела ключом к судьбе пропавшего парня.

Но почему она вообще забыла о его существовании? Если между ними что-то было… а ведь было, несомненно… Не так уж много на свете парней, влюбленных в Деяниру. И тем более чрезвычайно ограничен круг лиц, сумевших добиться от нее взаимности.

«У нас был роман. Странный, короткий, но очень яркий роман. Очевидно, платонический, даже без поцелуев. А потом Евтихий пропал. Не бросил меня, не сбежал, не погиб… Случилось что-то еще, гораздо хуже бегства. Он куда-то… провалился. И это — из-за Джурича Морана! — вспыхнула догадка. — Какой-то очередной взрывающийся артефакт. Волшебная фиговина, „подарок“ Морана благодарному человечеству. И в результате я — старая дева. Очень мило».

— Евтихий, — произнесла она вслух, наслаждаясь звучанием имени.

— Простите, госпожа, вы кого-то звали?

Деянира обернулась. Мужчина средних лет, одежда из простой ткани, темная, с ярким поясом и яркой шляпой. Он почтительно поклонился ей.

— Я никого не звала, — холодно отозвалась Деянира. — Откуда у тебя подобные фантазии, милейший?

Она не ошиблась — это был чей-то слуга. И не чей-то, прибавила про себя девушка, а многочтимого господина Руфио Гампила. Это его цвета: черный и ядовито-красный. Всем известно, что Руфио Гампил держит в доме шестерых слуг — неслыханно! Ни у кого нет такого количества прислуги. И, по слухам, все эти лакеи, горничные и повара получают весьма высокую плату. Во всяком случае, живется им куда лучше, чем большинству мастеров в Гоэбихоне.

— Мне показалось, что вы назвали чье-то имя, госпожа, — проговорил слуга.

— Тебе почудилось, — фыркнула Деянира. — Впрочем, я сейчас занята обдумыванием нового узора. В таких случаях становишься рассеянной…

— Прошу меня извинить. — И слуга опять поклонился.

«Какая, однако, наглая демонстрация хороших манер», — подумала девушка. Она вздернула подбородок и высокомерно подняла брови.

«Что ж, когда-нибудь у меня будет служанка, и мне не придется ходить на рынок самой. И уж точно моя служанка не будет кланяться всем подряд и говорить чужим господам разные глупости. И вообще нахальничать не будет».

Деянира выбросила из головы мелкое происшествие и до конца дня была занята только мелкими насущными заботами: покупкой капусты, приготовлением ужина, работой с альбомом, куда девушка заносила свои новые идеи. И лишь перед сном она опять позволила себе погрузиться в раздумья о вещах, не имеющих прямого отношения к повседневности.

«Евтихий. Я влюблена в него. Можно потерять память, но сердце не обманешь: когда я произношу его имя, мне становится тепло. Я не вижу его лица, но… Да, я бы хотела его видеть. Можно даже не видеть, просто ощущать его близость…»

Она уселась в постели, подтянула колени к подбородку.

«Он жив. Он где-то живет, на этой же самой земле. Он рядом… И когда-нибудь я протяну руку в темноте и коснусь его щеки. Это будет самый теплый, самый лучший день в моей жизни».

Она отбросила волосы с лица.

«Я влюблена».

Деянира тихонько засмеялась. Влюблена в парня, о котором ухитрилась забыть!

Но как такое возможно?

Неожиданно ей стало холодно. КАК ТАКОЕ СТАЛО ВОЗМОЖНО? И что еще она забыла?

«Будем рассуждать логически, — сказала себе Деянира, пытаясь побороть растущий ужас. — Я не являюсь пупом земли, как ни обидно это признавать. Следовательно: если имело место некое… условно назовем это колдовством… Нет, не будем употреблять слово „колдовство“, даже условно, потому что это вопиюще ненаучный термин. Прибегнем к выражению „злая воля“. Итак, имела место злая воля. Чья-то. И направлена она была не столько на то, чтобы сделать меня несчастной, сколько… э… на что-то другое. Ну вот, все и прояснилось. Осталось только понять, на что, — и я у цели. Завтра схожу к господину Тиокану и попрошу у него книгу уставов. На свете нет ничего, что нельзя было бы распутать и разрешить при помощи устава. Любой подмастерье должен верить в это как в непреложную истину».

* * *

Своих товарищей по несчастью Евтихий увидел только на следующий день, когда всех троих привели в другую пещеру и там наконец избавили от повязок.

Их глазам предстало просторное помещение с низким потолком. Световых колодцев здесь не имелось; десятки ламп с разноцветными стеклами горели в нишах на стене. Яркие лучи — фиолетовые, желтые, красные, зеленые, — устремлялись к нишам в противоположной стене пещеры, где прямо из камня росли цветы. Приглядевшись, Евтихий понял, что некоторые из этих растений — живые, а другие — каменные.

— Мы считаем истинным не преобразование природы, но сотрудничество с ней, — объявил Дробитель. Он сопровождал всех троих пленников. — Смотрите на эти чудесные существа! Они образовались здесь за десятки лет вследствие особого распределения влаги, содержащей в себе растворенные минералы… Мы регулировали путь каждой капли — и добились наилучшего результата. Там, где человек или эльф искажал бы структуру породы с помощью острых железных инструментов, мы, гномы, творим чудеса при помощи терпения и умелого сотрудничества с самой сутью вещей. Правда, на создание шедевров нам требуется лет на двести больше, чем любому среднему мастеру… Да взять хотя бы Калимегдан!

Он вдруг осекся и ничего «брать» не стал. Молча подтолкнул ближайшего к нему пленника — Фихана — кулаком в поясницу.

— Шевелись! Кхачковяр приказал провести испытания здесь. Он считает, что созерцание красоты обостряет ощущения, и, как следствие, пытки в Цветочной Пещере будут для вас более мучительны, нежели в каком-либо неприглядном месте.

— Отвратительное подземелье с засохшей кровью на полу и осклизлыми цепями на стенах тоже обостряет ощущения, — пробормотал Фихан.

— Странное у эльфов представление о прекрасном, — удивился Дробитель. — Впрочем, кхачковяр предупреждал, что мы столкнемся с трудностями.

— Кхачковяр — это имя? — спросил Евтихий. Он с любопытством озирался по сторонам и, как ни удивительно, не испытывал ни малейшего страха.

— Это титул, — сказал Дробитель. Он остановил Евтихия, развернул его лицом к себе и долго всматривался ему в глаза. Затем вздохнул. — Хорошо, — объявил Дробитель. — Вы трое должны встать на колени, чтобы ваш рост не оскорблял эстетические чувства нашего народа. Вам будут предложены вопросы. Рекомендую отвечать. Впрочем, вы вправе молчать. Это не будет караться немедленным применением физических пыток. Хотя, вероятно, постепенно будут вводиться и физические меры. Кхачковяр не исключил подобной возможности — из уважения к традиции и как результат неукоснительного соблюдения законов.

Два кривоногих гнома (один из них, кажется, обладал еще и горбом) подхватили под руки Геврон и отвели ее к каменному растению, похожему на маленькую яблоню, под синий луч. Один гном взобрался на плечи другого и принялся обеими руками с силой давить Геврон на голову. Женщина некоторое время сопротивлялась, а потом сдалась и опустилась на колени. Она попробовала было сесть на пятки, но ей не позволили: «нижний» гном лягнул ее и сказал:

— Ты тут не рассиживайся! Не для того приведена!

Геврон поднялась.

Евтихию указали на фиолетовый луч. Наученный опытом Геврон, он не стал сопротивляться. Что до Фихана, то ему пришлось сесть на корточки: эльф показался слишком высоким.

Когда пленников водворили на место, Дробитель объявил:

— Кхачковяр то ли скоро придет, то ли предпочтет отсутствовать. Но это не означает, что мы не проведем экспертизу согласно установленной традиции и в полном соответствии с новым законом и не установим со всей достоверностью наличие или отсутствие интеллекта у этих трех существ.

Гномы все прибывали и прибывали. Определенно, процедура установления интеллекта была публичной, и большое число зрителей приветствовалось. Они шумели, переговаривались и вертели головами. Некоторые подходили вплотную к испытуемым и щупали их волосы, одежду, кожу, пытались сунуть пальцы им в глаза и ноздри. Пленники сердито отворачивались, а гномы заливались веселым смехом и возвращались на свое место, оживленно обмениваясь впечатлениями.

Наконец послышался удар гонга, и все сразу стихло. Процедура началась.

Началась она с долгой паузы, когда ровным счетом ничего не происходило. Никто из гномов, впрочем, не проявлял беспокойства. Они терпеливо ждали.

Чтобы отвлечься от тревоги, Фихан рассматривал их бороды: выкрашенные в самые невероятные цвета, тщательно расчесанные или жутко лохматые, со вплетенными в косицы металлическими фигурками несуществующих зверей, зачастую довольно массивными.

Геврон морщилась и ерзала: у нее затекали ноги. На лице Евтихия застыло выражение тупой покорности.

Наконец до собравшихся донеслось скандирование:

— Ух! Ух! Ух!

И слаженный топот.

Однако первым, кто возник в пещере сразу же вслед за этим, был вовсе не гном и не человек, и даже не кхачковяр, кем бы тот ни являлся. Первой оказалась огромная ящерица с огромным, воинственно поднятым гребнем на хребте. Ящерица была ярко-зеленой, гребень налился кровью и пылал алым. Короткие кривые лапы уверенно влекли мощное тело, морда рептилии была оскалена, глазки хищно высматривали добычу.

Гномы начали переглядываться. Поведение ящерицы показалось им агрессивным, а это бесспорно означало, что она чует близость интеллекта. Что ж! Испытание обещает стать более интересным, чем предполагалось. По крайней мере, у одного из захваченных имеются зачатки надлежащего разума. И если разум сей будет признан злокозненным, то к интеллектуальному существу применят дозволенную законодательством жестокость и скормят ящерице.

Выскочившие вслед за рептилией два гнома с острыми палками быстро отогнали ее от пленников и зрителей и умелыми подталкиваниями направили к специальной клетке в дальнем конце пещеры. Там она и устроилась, время от времени издавая недовольное шипение: она не вполне понимала, почему желанный и столь близкий завтрак откладывается.

Подождав, пока суета с ящерицей уляжется, в пещеру вступили еще три гнома. На них были длинные одеяния, сшитые из самых разнообразных лоскутков, от шелка и парчи до кусочков звериных шкур. В тяжелых церемониальных одеждах гномы ужасающе потели. Струи жгучего пота текли по их лицам. Следует добавить также, что эти трое избранных из числа наиболее уважаемых гномов демонстрировали свое исключительное мужество: перед тем, как облачиться для выхода, они съели огромное количество перца и выпили множество горячительных напитков. Поэтому их пот был не только изобилен, но и страшно кусач. И они все это терпели, являя пример для подражания.

Урок был наглядным — достаточно наглядным для того, чтобы проникнуть даже в душу лишенного интеллекта создания. Гномы — благородное племя. Они не оставляют без наставления даже самых безмозглых и готовы ради высокой цели нравоучительства жертвовать собой.

На головах трое избранных держали массивные золотые подносы. Еще один важный урок! Ибо как бы ни была велика тяжесть ноши, ни один из несущих ее не сгибал шеи.

А на подносах лежали предметы, отобранные тщательно и с глубоким смыслом. В осознании этого отбора и заключалось первое испытание.

— Внимайте, лишенные интеллекта! — провозгласил Дробитель, поворачиваясь к пленникам. — Ради вас лучшие умы великого и свободного народа потрудились и из бесконечного многообразия вещей извлекли три вещи. Вас трое, и вещей тоже три, однако в этом не следует искать символизма. Ибо если бы вас было четверо, или пятеро, или шестеро, или, упаси нас от этого небо, семеро, а то и десятеро, ну или, скажем, сто, — предметов все равно осталось бы ровно три. Такова традиция, потому что не в наших правилах брать десять там, где можно взять три. И не в наших правилах брать пятнадцать там, где можно взять три. И не в наших правилах брать тридцать пять там, где можно взять три. Итак, мы могли взять три, и мы взяли три, и эти три вещи — перед вами.

При последних словах Дробитель сделал знак, высоко взмахнув руками, и три золотых блюда опустились на пол перед пленниками. Зрители вытянули шеи, боясь упустить малейшую подробность.

Дробитель указал пальцем на Фихана:

— Отвечай! Одна из вещей здесь является лишней. Какая?

Фихан молча посмотрел на Дробителя, пытаясь угадать — чего же тот добивается. Какого ответа ожидает гном? Но Дробитель поджал губы и опустил веки. Он был непроницаем для любых догадок и предположений.

Фихан перевел взгляд на три предмета. Это были: кинжал, молот и скалка.

После короткого раздумья Фихан указал на скалку.

— Почему? — тотчас спросил Дробитель.

— Кинжал и молот по форме сопоставимы с фигурой креста, — сказал Фихан. — Скалка — нет.

Он прикусил губу, когда услышал, как по рядам гномов пробежало насмешливое шушуканье. Один или два зрителя даже подмигнули Фихану, а ближайший к нему гном в первом ряду, с ярко-оранжевыми волосами и темно-синей бородой, похлопал себя ладонью по голове, весело намекая пленнику на его явную умственную неполноценность.

Вторым испытуемым был Евтихий. Он безмолвно показал пальцем на скалку.

— Почему? — опять спросил Дробитель.

Стало очень тихо. Все затаили дыхание и пристально уставились на бедного Евтихия. Сперва ему стало жарко, а потом, сразу, — очень холодно. Показалось, кстати, что в пещере, кроме него и трех предметов, ничего больше нет. Ничего и никого. А под конец как будто исчез и сам Евтихий.

Издалека донесся чужой, спотыкающийся голос:

— Она не содержит в себе железных деталей. Она целиком и полностью деревянная. Вот.

Громовой хохот сотряс своды пещеры. Гномы смеялись так, что у многих слезы запрыгали по щекам, теряясь в бородах. Даже Дробитель слегка улыбнулся.

Геврон сказала:

— Слушайте, ноги болят. Я сяду, хорошо?

И уселась на полу, не дожидаясь разрешения.

Дробитель не счел необходимым добиваться от нее послушания: соблюсти порядок при проведении церемонии было куда важнее. А препирательство по ходу процедуры стало бы куда более серьезным нарушением, нежели развязная поза испытуемой.

Поэтому Дробитель просто дотронулся до плеча Геврон и кивнул ей на три предмета.

— Ну, скалка! — произнесла она с недовольным видом. — Вам ведь уже два раза сказали. Что еще?

— Почему скалка? — Дробитель продемонстрировал величайшее терпение, и гномы оценили это, загудев одобрительно.

— Слушайте, вы надоели! — закричала Геврон. — Хотите нас скормить ящеру — валяйте, только делайте это откровенно, а не по закону.

— Мы не знаем, как это делается в других местах, — сдержанно отозвался Дробитель, — но среди гномов все происходит исключительно согласно действующего законодательства. Мы не желаем иметь ничего общего с миром, где процветают ложь, обман, предательство, хитрости и другие изворотливости.

— Ясно, — проворчала Геврон. — Ну так что вам от меня надо?

— По какой причине ты решила, что скалка — лишний здесь предмет?

— Фихан так сказал, а Фихан умный, — буркнула Геврон.

— У тебя есть свои собственные соображения?

— Евтихий тоже так считает. Мы с ним — оба дураки, поэтому слушаем Фихана. Фихан еще ни разу не ошибся, хоть он и остроухий. Он даже когда в жабу превращался, оставался умным, только слабел.

— Есть причина, по которой ты предпочитаешь изъять из круга трех предметов скалку?

— Ну, это бабья штуковина, скалка, — ответила Геврон недовольно. — И мне бы она пригодилась. А такой тяжеленный молот и нож мне не нужны. Мужские вещи. Был бы кинжальчик полегче и потоньше — тогда, может быть, я бы его и захотела. А так мне все это совершенно без надобности.

Сделалось совсем тихо. В пещерах тишина чуткая, живая: у нее тысячи разных оттенков. Она уже бывала здесь и выжидательной, и насмешливой, и сердитой. Сейчас она стала одобрительной.

Рептилия стукнула хвостом по полу и заскребла когтями.

— Попытка умничать есть верный признак отсутствия интеллекта, — молвил Дробитель, указывая плавным жестом в сторону эльфа и Евтихия. — Что до женщины, то она проявила недюжинный ум, здравомыслие и простоту. Итак, женщина-человек, ты признана обладателем интеллекта первой степени. Твои безмозглые собратья пока что отстают на одно очко.

Он помолчал, чтобы зрители и пленники впитали в себя эту информацию и насладились ею в полной мере. Затем хлопнул в ладоши:

— Два!

Очевидно, те, кто подготовили второе испытание, уже стояли наготове возле входа в пещеру, потому что сразу же после выкрика «два!» раздался длинный гнусавый вой трубы, и в пещеру вошел очень низенький гном. Он толкал перед собой двухколесную тележку, на которой лежала гигантская труба. Остановившись перед Дробителем, гном опять наклонился к трубе. Щеки у него покраснели и страшно раздулись, редкая бородка встопорщилась, глаза выпучились. Оглушительный звук заполнил все пространство пещеры, выращенные из кристаллов цветы задрожали и отозвались тонким пением.

Наконец у маленького гнома закончился воздух в легких, и он с облегчением отвалился от трубы.

Вибрации медного звука еще не улеглись, когда четверо гномов в золотых доспехах внесли в пещеру паланкин. На паланкине стоял огромный сосуд причудливой формы, а из горлышка торчала гномья голова.

Голова эта была весьма красна, увенчанная копной красных же волос, поверх которых был нахлобучен медный колпак, по форме в точности повторяющий сосуд, только в десяток раз меньше.

Широко раздувая ноздри, голова прокричала:

— Сказание о Братьях!

Гномы пошебуршились, устраиваясь поудобнее, и голова, выждав, пока установится тишина — на сей раз почтительная, — принялась орать:

— Внимайте! Тупоголовые кретины! Сказанию о Братьях! Великому! — Он гулко вздохнул и вдруг испустил отчаянный вопль: — А-а-а!

Евтихий содрогнулся. Его пробрало, кажется, до самого нутра. Ящерица в своем загоне затихла — испугалась.

— Так кричала мать близнецов, когда они родились на свет! — сообщила голова. — Но мать не играет никакой роли. Покричала и довольно! Прочь, глупая женщина! Родила детей и отстань от них! А-а-а! Обидно ей.

Он помолчал. Слышно было, как он чешется в кувшине.

— Старший брат! — Рассказ возобновился так неожиданно, что Евтихий подскочил. — Старший брат-близнец! Умен! Красив! Никого не слушал! Любил женщин! Ну и дела-а! — напевно прокричал сказитель и снова умолк.

Его борода высунулась из кувшина и воинственно уставилась на слушателей.

— Младший брат! — пропел сказитель. — О-о-о! Беда-а-а! И некрасив, и глуп, и неталантлив, но так хитер, так хитер, что беда-а!.. И женщины его не любили, но он их воровал, и делал с ними, что хотел, и растлевал их, и им это нравилось. Глупые бабы. Беда!

Он опять помолчал и пожевал губами. Протяжно, словно вызывая кого-то издалека, сказитель опять повторил:

— Глупые бабы! Но им это нравилось. Глупые!

Геврон вдруг поняла, что среди слушателей нет ни одной женщины. Ни единой женщины-гномки! Трудно объяснить, почему, но она испытала облегчеие. С мужчинами ей всегда было проще.

— И вот выросли братья! — верещал сказитель. — Выросли и задумали поделить между собой весь мир! А мир состоит из верха и низа, и любой дурак это видит, потому что низ — внизу, а верх — вверху! Так? Так?! Так, я вас спрашиваю?! — надсаживался сказитель, подпрыгивая в своем кувшине.

— Так! Так! — загудели гномы и закивали бородами.

И Геврон на всякий случай тихонечко прибавила:

— Так.

А Евтихий вдруг понял, что изо всех сил сжимает кулаки и впивается ногтями себе в ладони. Он боялся. Он слишком хорошо знал, что скрыть свой страх не может — ни от самого себя, ни от других. Все видят, как боится Евтихий. Ну и пусть. Он глубоко вздохнул и разжал кулаки. Что будет, то и будет.

Искоса он посмотрел на светлое лицо Фихана, но плохо его разглядел в рассеянном пестром свете пещеры. Так, бледное пятно. Никакого облегчения.

— И мы всегда имеем возможность убедиться в том, что верх — вверху, а низ — внизу, так? — продолжал сказитель под общее поддакивание. — И одни камни растут сверху вниз, а другие — снизу вверх, но они никогда не встретятся, потому что братья разделены, и всегда были разделены, даже в материнской утробе. И особенно они стали разделены после рождения. А уж когда подросли, то вообще разделились! И сказал младший брат: «Эй, старший!» Так сказал младший из близнецов, нахал из нахалов, и женщина ластилась к его боку! «Эй, старший!»

Гномы хором повторили:

— Эй, старший! — и притом несколько раз.

— «Давай играть в игру, — продолжал хитрец. — Мы бросим с тобой две палочки, вот эти палочки, — и он подобрал с земли две палочки и показал их старшему брату, — и кто из нас двоих выбросит больше палочек, тому и достанется прекрасный верхний мир, и горы, и Калимегдан, где можно построить белые башни, и вообще все, что накрыто небом, и облаками, и тучами, и солнцем. А кто выбросит меньше палочек, тот будет владеть подземным миром, и всем, что внизу, и всем, что будет ниже самого глубокого низа, и тоннелями Кохаги, которых еще нет, но которые будут, и всеми, кто еще не родился, но непременно родится, достигнет зрелости и провалится в тоннели Кохаги, и даже не будет знать о том, что ими кто-то владеет. Все это достанется тому, кто проиграет в нашу игру. И еще он будет владеть недрами, и драгоценными камнями, и полезными ископаемыми, и всем, что будет выкопано, и всем, что накрыто каменным сводом».

— «Эй, старший, давай сыграем в игру…» — вразлад загудели гномы, повторяя, каждый, как запомнил, длинную речь меньшого брата.

Геврон тоже проборматывала отдельные слова:

— Провалились в тоннели Кохаги… Драгоценности и побрякушки… откопать их и владеть ими… и еще всяким золотом и деньгами из золота…

Наконец все выговорились до конца и замолкли, взирая на сказителя.

И он провозгласил:

— Они сыграли! И бросил две палочки старший брат-близнец! И выпали ему две палочки! И бросил палочки младший брат-близнец! И выпали ему три палочки! И сказал младший: «Я выиграл и буду владеть Калимегданом!» И стал Калимегдан обителью лжецов, самозванцев, гнусных Мастеров, неумех и нерях, и злодеев! И ничего путного не создали они, потому что мошенники! И предок их мошенник! И основатель их царства — мошенник! И муж их жен — мошенник! И жены их — мошенники! И все у них — мошенническое! Вот что такое Калимегдан и вот как он был заложен на вершинах гор, накрытых небом!

— У! У! У! — закричали гномы и принялись хлопать ладонями по земле.

А потом Дробитель щелкнул пальцами и призвал их к тишине, потому что не время выражать враждебность к Калимегдану — для того существуют особые празднества, именуемые Днями Ненависти и Презрения.

Наконец все успокоились и перевели дыхание. Видно было, что слушатели чрезвычайно взволнованы рассказом.

Дробитель хлопнул в ладоши. Ящерица отозвалась скрежетом когтей по камню. Слышно было еще, как служители тычут в нее палками и умоляют успокоиться.

— Итак, — провозгласил Дробитель, — испытуемые, вы слышали рассказ о том, как были заложены и окультурены подземный и наземный миры. Есть ли у вас вопросы? Задавайте свои вопросы без боязни, чтобы мы могли по достоинству оценить наличие либо отсутствие у вас какого-либо интеллекта.

Фихан быстро глянул на Евтихия, вздохнул и спросил:

— Как возможно, чтобы один из близнецов был старшим братом, а второй — младшим?

Дробитель так и застыл с раскрытым ртом. Некоторое время гномы только тем и занимались, что безмолвно разевали рты и обменивались изумленными взорами, а затем они дружно рассмеялись.

Сказитель подпрыгивал в кувшине, то и дело стукаясь подбородком о край, и вопил громче всех:

— Ха! Ха! Близнецы! Один родился раньше, а второй позже! Ты, безмозглый эльф! Тупица из тупиц! Ящерицу стошнит, если она откусит от тебя хоть кусочек! Ха! Старший брат родился раньше. И когда он родился, все силы, и духи, и боги, и демоны, и бесплотные создания, и мощные незримые существа, и даже пустые бабьи суеверия повыползали из своих нор, убежищ, укрытий, щелей, дырок и обиталищ и наделили младенца всем хорошим, что только сумели отыскать, украсть или придумать. Они дали ему невысокий рост, широкие плечи, кудрявую бороду, благородные залысины, мясистые ноздри, чтобы в случае голода он мог бы их отрезать и сварить в бульоне, и еще основательный ум, пристрастие к законам, благородный нрав, честность, желание трудиться и умение все на свете обращать себе на пользу. Все эти дары они вручили старшему брату, когда он оставил лоно глупой женщины — своей матери! Но известно ведь, что у благородных существ, наделенных интеллектом, крайне редко рождается двойня, вот никто из дарителей и не подозревал о том, что есть еще и второй. Второй брат, младший. И когда этот младший тоже решил выбраться на поверхность, все были крайне удивлены, а больше всех — их глупая мать. А-а-а! — отчаянно завопил сказитель. — Вот так она сказала, когда увидела второго. А-а-а! Но было уже поздно, младший брат также родился и захотел тех же даров, что достались старшему. Ан даров-то и не осталось! Тут младенец ка-ак закричит! А-а-а! И-и-и! И мать тоже надсаживатеся: а-а-а! Вот так они орали, и вопили, и верещали на пару, и у всех заложило уши. И тогда младшему брату всучили все те дары, что еще оставились в запасе: хитрость, подлость, коварство, высокий рост, тощие плечи, ловкие пальцы, кривую рожу, хрящеватый нос, колючий подбородок, вороватые глаза, один из которых смотрит прямо, а второй шарит по сторонам. Все это получил младший брат-близнец, пока старший сосал материнскую грудь и ни о чем даже не подозревал.

— Ты получил ответ на свой глупый вопрос, глупый эльф, — провозгласил Дробитель. На его физиономии появилось выражение глубочайшего презрения, и Фихан понял, что опять провалил испытание.

Евтихий тоже догадался об этом. Он весь сжался, предчувствуя, что сейчас и ему предстоит публично опозориться перед целым собранием. От ужаса он клацнул зубами и прикусил язык. Больно!

Дробитель между тем уже указывал на него пальцем.

— Ты. Задавай вопросы.

— Ну… — промямлил Евтихий. — Я не понял, как вышло, что младший брат обыграл старшего. И что это за игра такая — бросать две палочки? Как можно выиграть, если заранее знать, что палочек — всего две? И как получилось, что у младшего оказалось целых три палочки?

Гномы разразились рукоплесканиями.

Сперва Евтихий подумал, что сумел задать правильный вопрос и что слушатели выражают свое восхищение его умом и догадливостью. Но потом до него постепенно начало доходить нечто прямо противоположное. Их изумляла его глупость.

— Младший брат жульничал! — закричал сказитель. — Он ведь получил в дар хитрость! Он нарочно предложил игру, в которой, вроде бы, невозможно ни выиграть, ни проиграть, а сам спрятал третью палочку в ладони! Заранее спрятал, понял ты? Вот как он поступил! И вот почему в Калимегдане все — жулики!

Евтихий молча опустил голову. Ему ничего так не хотелось, как оказаться очень далеко отсюда. Но только не в золотом замке, прибавил он. Где угодно, только не там. В душе он сильно надеялся на то, что у гномов, как бы они ни провозглашали свою полную власть над подземными мирами, все-таки нет возможности отправить пленников обратно в тоннели Кохаги.

Когда настал черед Геврон, она спросила:

— А почему ваш сказитель сидит в кувшине?

Дробитель выразительно крякнул, а сказитель произнес:

— На этот вопрос ни у кого не найдется внятного ответа.

И долгий гнусавый звук трубы поставил точку во втором испытании пленников.

* * *

Усталость и нервное напряжение делали свое дело; возможно, кстати, сказались и издержки трансформации — не всякий день из могучего клыкастого существа человек превращается в обыкновенного парня двадцати шести лет, среднего сложения, не слишком высокого, не слишком здорового… В общем, в образчик тривиальности.

Евтихий почувствовал, что теряет силы. Что еще немного — и он просто растянется на полу. И сколько бы ни пинали его, сколько бы ни бранили, ни стыдили, ни били палками — он даже не пошевелится. Хорошо эльфу: из слабого он стал сильным. А вот с Евтихием произошло нечто прямо противоположное.

Он закрыл глаза, стараясь отвлечься, и вдруг увидел перед собой Деяниру. Так ясно и отчетливо он ее увидел, словно заснул и погрузился в ослепительный сон.

Девушка стояла перед домом, на фасаде которого была нарисована забавная танцующая козочка, и медленно произносила его имя. «Евтихий». Наверное, он улыбнулся. Во всяком случае, именно так тепло и весело становится на душе, когда улыбаешься. Он вспомнил, как осторожно прикасался к тонкой (будем честны — костлявой) талии, и тепло влилось в его ладони. Она морщила белый лобик над светлыми бровями. Остренький подбородочек, обтянутый повязкой, придавал ее бесцветному личику выражение непреклонности. Евтихия это умиляло и забавляло, потому что он знал, какая она на самом деле.

«Милая. Деянира. Моя госпожа».

В видении Евтихия Деянира вздрогнула всем телом, обернулась, стиснула пальцы и проговорила сама с собой:

«Евтихий. Боже, как я могла забыть парня, которого любила?»

А потом, без тени сомнения, позвала его вновь:

«Евтихий».

Ключ к человеку — его имя. Евтихий снова улыбнулся и открыл глаза. Он больше не боялся. Он опять стал Деянириным — то есть собой.

— …Мы могли бы принести и десять блюд, но не в наших правилах нести десять блюд, когда можно принести три. И мы могли бы принести и двадцать три различных блюда, но не в наших правилах нести двадцать три различных блюда, когда мы можем принести три, — вещал Дробитель.

Суть третьего и последнего испытания заключалась в том, что пленники должны были выбрать и съесть одно из трех блюд гномской кухни. Пробовать запрещалось, нюхать тоже. Для того, чтобы пленники не нарушили запрет и все-таки не понюхали, им обвязали носы тряпочками, пропитанными каким-то пахучим раствором.

Фихан протянул руку к одной из плошек, помедлил, затем взял вторую и медленно начал есть. Евтихий схватил ту, от которой отказался Фихан; что до Геврон, то она просто забрала оставшееся.

Как ни странно, еда оказалась сытной и вкусной. Никаких каверз, вроде запеченных червей, глиняных пирожков или соломы в супе не наблюдалось. Несколько неприглядный вид придавало пище то обстоятельство, что она вся была мелко нарезана или даже перемолота: крупа, мясо, какие-то коренья, приправы, так что на блюдах лежала кашица неопределенного цвета.

Когда пленники насытились и отставили пустые блюда, им позволили снять с носов повязки.

Наступал кульминационный момент всего разбирательства — оглашение результатов экспертизы. Торжественность была немного умалена тем, что кхачковяр так и не явился; но Дробитель с успехом заменял его. По правде говоря, никто из ныне живущих не умеет так громко и важно изрекать фразы, вроде: «Испытуемые провалились!» Или: «Глупость испытуемых вопиет!» Или даже: «Поскольку мы не мучаем бессловесных, ящерица не будет накормлена испытуемыми!»

— …кроме Геврон! — Дробитель простер руку, указуя на женщину. Он не счел возможным просто тыкать пальцем в существо, наделенное несомненным интеллектом, как поступал по отношению к ее безмозглым сотоварищам. — Эта девица обладает разумом. К ней могут быть применены пытки по всем нашим законам!

Гномы заревели, затопали ногами и забили в ладоши. Некоторые хлопали по голове себя или соседа, и возле десятка плешивцев возникла настоящая суматоха — каждому хотелось дотянуться до звонкой лысины и хотя бы раз приложиться ладонью.

Перекрывая гвалт, Дробитель продолжал:

— Итак, Геврон, ты признана дееспособной и интеллектуально полноценной. Ты получаешь право ходатайствовать о предоставлении тебе гномского гражданства. Желаешь ты этого?

— Да! — закричала Геврон. — Да, желаю! Желаю! Миленький!

Она бросилась к Дробителю и обхватила его за шею.

— И я могу жить здесь? Не возвращаться в деревню? Не быть стряпухой? Не прислуживать старому пню?

— Ни один пень не будет обслужен тобой, — важно произнес Дробитель.

Геврон метнула на Евтихия с Фиханом ликующий взгляд, а Евтихий вдруг снова увидел то, что пригрезилось ему сразу после выхода из тоннеля: комнатку с низким каменным потолком, стол с едой, постаревшую Геврон и их с Фиханом, у нее в гостях. И снова ощущение покоя, счастья, а главное — правильности всего происходящего — охватило Евтихия.

Он больше не испытывал страха.

Общие восторги по поводу решения Геврон, особы, наделенной недюжинным умом и прочими достоинствами, долго не могли еще улечься. Но в конце концов Дробитель поднял сжатую в кулак руку, приказывая согражданам угомониться и выслушать последнюю часть приговора.

— Испытание едой было последним. Как вы могли убедиться, оно не таило в себе никакого подвоха, потому что мы, гномы, никогда не шутим с едой. Нам это не свойственно. Это фундаментальный обычай нашего народа. Кто подсыплет железную стружку в кашу собрата — да будет казнен. Единственный случай применения смертной казни. И он ни разу не был применен.

— Она, — сказал Фихан. И пояснил: — Смертная казнь.

— Он, — возразил Дробитель, сердито хмурясь в сторону Фихана. — Случай.

В Фихана полетели рукавицы, пуговицы и пряжки.

— Эй, ты! Безмозглый! Заткнись!

Фихан получил пуговицей в глаз, охнул и замолчал, приложив ладонь к веку.

— Испытание едой показало вас во всей красе и поставило точку в наших наблюдениях за вами! — сказал Дробитель. (Пуговицы и рукавицы все еще летели в Фихана, а заодно перепадало и Евтихию). — Воображающий себя умником эльф выбирал — хотя любой выбор был равноценен. Завистник и дурак человек-мужчина схватил то, что отверг эльф. И только женщина спокойно дождалась, пока ей не оставят выбора, и тем самым сохранила свой душевный мир. Поэтому Геврон получает гражданство и становится полноправной гномкой, к которой — если она подсыплет железную стружку в кашу соседа — будет применена смертная казнь. А вы двое признаны бессловесными и потому ваша судьба нас больше не интересует.

Фихан и Евтихий медлили, не зная, как им теперь поступать. Гномы вообще перестали обращать на них внимание. Они толпились возле Геврон, что-то наперебой ей рассказывали, а она смеялась и охотно хлопала их по плечам. Наконец Фихан сказал своему другу:

— По-моему, если мы сейчас уйдем, никто не заметит.

Так они и поступили. И даже не простились с Геврон.

Глава шестая

Евтихий остановился у высохшего русла реки Маргэн. Когда-то, давным-давно, во времена великой вражды Таваци и Гампилов, Маргэн протекала под самыми стенами города и несколько месяцев в году была судоходной. По этой реке приплывали в город торговые суда, а иногда случались пиратские набеги.

Теперь от былого великолепия остался лишь широкий овраг, на дне которого росли кусты. Город виден был отсюда, как игрушечка: башенки, лесенки, зубчики стены. У Евтихия перехватило горло. Он сел на край оврага, чтобы перевести дыхание и вообще успокоиться. Хотя, наверное, следовало бы, напротив, поволноваться всласть и получить удовольствие от сильного чувства. Просто он к такому еще не привык.

Впервые в жизни Евтихий возвращался куда-то, где его ждали. Родная деревня — не в счет; ее он никогда не покидал на достаточно долгий срок, чтобы там успели по нему соскучиться. Да и кто бы? Родители? Они не были склонны к эмоциям. Что такого, если сын отсутствует пару дней? Когда Евтихий возвращался в родительский дом — с сенокоса или с рыбалки — отец только кивал ему, а мать буднично звала пообедать. Евтихий и сам не воспринимал эти отлучки как нечто существенное, такое, на что следовало бы обратить внимание.

А вот в Гоэбихоне живет женщина, которая при виде него вся вспыхнет от радости. «Евтихий!» — скажет она, и собственное имя покажется ему ключом к прекрасному миру, где полным-полно сундуков, и каждый набит счастьем доверху и с горкой.

— Женщина — существо волшебное, — сказал Евтихию Фихан, когда приятели прощались у последнего перекрестка: Фихан отправлялся далеко на север, в эльфийские леса, а Евтихий только к одной цели рвался, в Гоэбихон, к Деянире. — Сдается мне, неспроста наши хозяева-гномы признали Геврон существом разумным, а нам с тобой в этой привилегии отказали…

— Я ничего во всем этом не понял, — признался Евтихий.

За время их путешествия они заговорили на эту тему впервые: до того Фихан что-то обдумывал, а Евтихий попросту стеснялся. Что обсуждать-то! Полный провал да стыдобы — две лоханки. И толпа народу в свидетелях. Как они смеялись! Как потешались над дураками! У Евтихия мороз бежал по коже, когда он вспоминал хохот гномов в той пещере. Хорошо еще, что кхачковяра не было — кем бы он ни являлся. Кхачковяр, наверное, вообще мокрое место бы от них оставил.

— Чего же ты не понял? — спросил Фихан, улыбаясь.

— Положим, я на испытании все говорил неправильно, — объяснил Евтихий. — Я — деревенский, а остаток ума мне отшибли тролли. Но ты!.. Как они ухитрились признать глупым тебя? Ведь ты всегда правильно разгадывал происходящее…

— Гномская загадка оказалась самой трудной из всех, — признал Фихан. — И поначалу я и вправду здорово был задет. Но знаешь, что я теперь думаю? Я думаю, что для гномов моя способность разбираться в вещах и событиях не имеет ровным счетом никакой цены. Я просто анализировал и оценивал действительность. А вот Геврон, как и всякая настоящая женщина, — это сама действительность… Им не требовался некто, кто выносит суждения, пусть и безошибочные; они ценят лишь тех, кто сам представляет собой объект суждений.

Евтихий мало что понял из объяснений эльфа. Фихан и происшествию с гномами нашел приемлемое толкование. Вот и хорошо. Евтихий окончательно успокоился на сей счет.

Друзья простились без лишних слов.

Фихан, как и любой эльф, не давал себе труда беспокоиться о будущем. В долгой эльфийской жизни не бывает вечных разлук. По крайней мере, так считают сами эльфы.

Что до Евтихия, то он не сомневался в истинности своего видения: через много-много лет их ждет вечер в зажиточном и благополучном доме у постаревшей Геврон. Этот вечер твердо был обещан Евтихию. Что бы ни предстояло им в ближайшем и более отдаленном будущем, они все-таки проживут эти годы и сойдутся вновь под одной крышей, и будут есть и пить за одним столом и предаваться воспоминаниям.

И еще Евтихий подумал о том, что начиная с этого перекрестка общие воспоминания у них заканчиваются. Что ж, это сделает их встречу еще более увлекательной. И Евтихий непременно расскажет своим друзьям о том, как вернулся в Гоэбихон к своей возлюбленной и как был с ней счастлив.

Он улыбался. То, о чем он будет расказывать, еще не случилось, а он думал о будущем как о давно прошедшем — уверенно и с любовью.

Сейчас гоэбихонские обычаи не казались ему такими уж странными. Вход в город был открыт любому, но выйти оттуда можно было лишь заплатив пошлину — или прорвавшись с боем. А в самом Гоэбихоне — ни одного постоялого двора, ни одного угла, где чужак мог бы преклонить голову. Поэтому-то там и не бывает посторонних, лишних людей, людей, которым никто не рад, которых не ждут.

Он еще раз вздохнул, поднялся и пошел в город.

* * *

Деянира молча смотрела на оборванца, переминавшегося на пороге с ноги на ногу. Он постучал в дверь так уверенно, такой твердой рукой, что Деянира, спускаясь, чтобы открыть, ни мгновения не сомневалась: явился посланный от хранителя устава Тиокана, или кто-нибудь из знакомых подмастерьев с приглашением на очередную традиционную пирушку, или же человек от заказчика. В общем, кто-то по делу.

А тут… вот такое.

В первый миг Деянира даже отпрянула, увидев молодого мужчину в дурно пошитой и исключительно грязной одежде. Вообще весь облик чужака был весьма отвратительным. Если и имелось на этом свете что-то, что вызывало бы у Деяниры искреннюю ненависть, так это сальные волосы, приклеенные к черепу. Кожа незнакомца потемнела, как будто он долго голодал, ногти слоились и были забиты грязью. И при том он нагло улыбался! Не от довольства жизнью, понятное дело, — нет, его мерзкая ухмылка была адресована лично ей, Деянире. Как будто он ожидал, что сейчас она взвизгнет от радости и повиснет на его черной шее. Наверное, в той выгребной яме, откуда он вылез, его внешний вид считался приемлемым и даже привлекательным, иначе откуда бы такая самоуверенность?

Деянира машинально провела ладонями по своему платью. Безупречно чистое полотно юбки, белоснежная рубашка с тонкими манжетами. Находясь в доме, она не носила чепца, но ее прическа, как она знала, была в идеальном состоянии: волосок к волоску, аккуратнейшая в мире косичка, широкая, собственноручно вытканная Деянирой узорная лента на лбу. Миссис Накрахмаленные Юбки, миссис Зашнурованный Корсаж, миссис Когда Бы Вы Ни Зашли, Я Всегда Буду На Высоте.

— Что тебе нужно, милейший? — осведомилась Деянира.

Его глаза расширились от удивления, потом сощурились. Совершенно очевидно, что зрение у него плохое, и сейчас он силится разглядеть ее. Что ж, возможно, он просто ошибся дверью. Деянира заранее поместила на лицо снисходительную усмешку. «С кем не бывает, — говорила эта усмешка. — Я не сержусь. Погоди, вот тебе монетка. Она тебе пригодится для того, чтобы заплатить пошлину на выходе. Удачи тебе, бедняжка, и никогда сюда больше не возвращайся».

И тут произошло нечто непредвиденное.

— Госпожа Деянира? — тихо спросил он. — Госпожа подмастерье? Член гильдии гобеленщиков? Это ведь вы?

Девушка прикусила губу. Она опустила голову, рассматривая подол своей Безупречной Юбки, потом вскинула взгляд на незнакомца и опять увидела его лицо.

Определенно, он знал ее. Он обращался именно к ней. И в Гоэбихон явился, рассчитывая жить на ее попечении, в ее доме. То есть, в доме господина Дахатана, но это не имеет большого значения.

Откуда-то он знал ее, но она абсолютно его не помнила!

— Госпожа Деянира? — повторил он и, сильно наклонившись вперед, протянул к ней руки.

Ей знаком был этот жест изъявления покорности. Так принято у троллей. Ей рассказывал об этом ее пропавший парень… Евтихий, кажется, или Этиго… Сейчас она не была уверена в имени. Долгое время он был их пленником. Жил рядом с троллями. Странно, что Деянира совсем не помнила, как он выглядит.

— Госпожа Деянира, — повторил он, — это же я, Евтихий.

Точно, Евтихий. Так его звали! Не Этиго. Этиго — тролльское имя, а Евтихий — человек.

— Выпрямись, — приказала она. — Я хочу еще раз тебя рассмотреть.

Он послушно поднял голову. Он не сомневался ни в Деянире, ни в себе. Он знал, кто они такие. Они оба.

— Почему ты так одет? — осведомилась она, поджимая губы.

— Долгая история.

— Ненавижу когда так отвечают!

— Это не моя одежда, — сказал Евтихий. — Так получилось.

— Вижу, что не твоя! — сказала Деянира.

— Она даже не для людей сшита, — добавил Евтихий.

— А для кого?

— Для… троллей.

— Опять связался с троллями?

— Вы все-таки помните меня, моя госпожа, — проговорил он тихо.

Деянира еще несколько секунд сверлила его глазами, а потом холодным тоном приказала:

— Войди в дом.

Она позволила ему вымыться на кухне и даже принесла для него хорошую одежду, бесцеремонно забрав из хозяйского сундука кое-что принадлежавшее лично мастеру. Дахатану она сообщила, что к ней пожаловал один старый друг, которому потребовалась помощь. «Ничего особенного. Поесть, отлежаться, нормально одеться. Расходы не превысят шесть голов, я уже подсчитала. Послезавтра я его выставлю». Мастер предпочел поверить и не вмешиваться, однако кое-какие нотки в голосе Деяниры заставили его насторожиться. Слишком уж небрежно отзывалась она о человеке, которого собиралась приютить на пару ночей! О человеке, с которым, по ее словам, девушку ничего не связывает. Ага, как же. Не родственник. И не деловой партнер. Не горожанин, не гражданин Гоэбихона. Приблудный какой-то, от которого никакой пользы. Ну, и для чего такое сокровище Деянире?

Разгадка могла быть только одна: это ее прежний любовник. Тот, кого она не может забыть. Тот, из-за которого она отказывает Дахатану в своей благосклонности, хотя нет ничего более естественного, нежели брак между людьми, живущими под одной крышей и ведущими единое хозяйство.

Дахатан боялся раздражить свою незаменимую Деяниру и поэтому предпочел шпионить за ней тайно.

Евтихий сразу почувствовал это.

— По-моему, ваш мастер следит за нами, — сказал Деянире Евтихий, чистый, благоухающий после купания, облаченный в рубаху из тонкого белого полотна и замечательные штаны из плотного серого атласа. Одежда Дахатана пришлась ему впору, только рукава оказались немного коротковаты, и Деянира дала себе слово непременно подарить ему широкие кожаные манжеты с какими-нибудь хорошенькими заклепками. Не будет ее гость выглядеть как прихлебала в одежде с чужого плеча. Даже если это и правда.

— Коли господину Дахатану угодно следить за нами, то он в своем праве, — отозвалась Деянира. — Так даже лучше. Пусть собственными глазами убедится в том, что мне скрывать нечего. Мое поведение никогда еще не давало ни малейшего повода для нареканий. Меня уважают даже эти пьянчуги, подмастерья сапожников.

Она гордо вздернула нос.

Евтихий смотрел на нее с грустным обожанием.

— Ешь. — Деянира придвинула к нему плошку с кровяной колбасой и хлебными лепешечками (девушка выпекала их сама — маленькие, кругленькие, с тмином). — Ты весь черный — это от голода. Очень некрасиво, совсем не романтично. И морщины уже появились. Тебе сколько лет? Тридцать?

— Около того.

— Меньше, — уверенно сказала она. — Вот спорим, что меньше?

— Я точно не знаю.

— Назови примерно.

— Двадцать шесть.

— А мне девятнадцать.

— Я не спрашивал, сколько вам лет, госпожа.

— Я сама тебе сказала, болван, без всяких твоих вопросов… Ешь давай.

— Я уже сыт.

— Ешь понемножку. С перерывами. Ты отвратительно выглядишь. Зачем ты меня искал?

— Вы — единственный человек на свете… — Он запутался в словах и просто заключил: — Вы — это все, что у меня есть.

— В таком случае, — заявила Деянира, — у тебя нет ничего. Потому что я — не то, чем можно владеть.

— Может быть, это вы мной владеете, — возразил Евтихий.

— Давай еще раз, и все по порядку, — велела Деянира и постучала пальцем по краю плошки. — И не забывай об ужине. Рассказывай и ешь. Так ты утверждаешь, будто мы с тобой встречались раньше?

— Да.

— Где?

— В Гоэбихоне.

— Где конкретно?

— Возле гробницы Кохаги… Когда ее ограбили. Вы помните, что тогда произошло?

— Тролль, — вымолвила Деянира, морща лоб. — Там был тролль.

— Авденаго, — подсказал Евтихий.

— Так его звали?

— Да. Авденаго. Его тролльское имя, которым он гордился.

— А Этиго?.. Кто это такой? Еще один тролль?

— Это он меня так называл. На самом деле меня зовут Евтихий, — ответил ее собеседник.

Его даже не интересовало, почему она ничего толком не может вспомнить. И то, как она его встретила, тоже не слишком огорчило Евтихия. Не выгнала, снизошла до разговоров с ним — вот он и счастлив. Не человек, а приблудный пес.

Однако едва лишь Деянире пришло на ум это сравнение, весьма нелестное для Евтихия, как она тотчас же сообразила: нет, она ошибается. Приблудный пес всегда не уверен в хозяйской милости и из кожи вон лезет, выпрашивая подтверждения: скажи еще раз, о господин, что ты меня не выставишь, что ты всерьез намерен меня кормить и гладить по спине. А вот Евтихий ни мгновения не сомневался в своем будущем. Ему как будто было открыто нечто такое, о чем Деянира, при всей ее самоуверенности, даже не догадывается. Но он непременно ей расскажет. Он любит ее, он возьмет ее с собой в свое несомненное и счастливое будущее.

Здорово, а? И при том она даже не понимает, о чем идет речь.

— Авденаго ограбил гробницу Кохаги, — сказал Евтихий. — И мы с вами были тому свидетелями. Помните?

Она качнула головой и быстро прибавила:

— Не имеет значения, как много я забыла. Просто рассказывай.

— Кохаги был скороходом, — продолжал Евтихий.

— Ты ешь, — перебила Деянира. — Возьми еще колбасы.

Он послушно начал жевать, но затем сунул кусок за щеку и опять заговорил:

— Кохаги умел комкать пространство, сминать его, и там, под землей, в другом мире, — мы называли его «преисподней», — там множество тоннелей… Люди проваливаются в них.

— И ты туда провалился?

— Да, госпожа. Я провалился туда. Ухнул с головой.

— И что дальше?

— Мы выбрались на свободу. Считается, что такое невозможно, однако нам удалось.

— Каким образом?

— Старая гномская шахта.

— Ты видел гномов?

— Да, моя госпожа.

— И какие они, гномы?

— Они признали меня лишенным интеллекта.

При слове «интеллект» Деянира усмехнулась.

— Я склонна согласиться с гномами… Что-нибудь еще?

Он пожал плечами:

— Как только я получил свободу, я отправился к вам.

— Зачем?

— Потому что я люблю вас, — сказал он просто.

Деянира задохнулась. Она побледнела, потом вскочила, опрокинув стул, и наконец закричала:

— Что ты себе позволяешь? Бродяга! Тролльский холоп! Да, конечно, я узнала тебя! Этиго! Ты пропадаешь из города и шляешься неизвестно где, а потом возвращаешься, грязный и весь такой отвратительный, от-вра-титель-ный! Чего ты от меня ожидал? Что я заберусь на самую высокую башню и буду преданно смотреть на дорогу? Что я тебя не забуду? Поверь мне, уже забыла! Если бы ты хотя бы самую малость зацепил мое сердце, я бы помнила тебя, твое лицо, твои руки, твои глаза, твой голос, будь ты неладен, Этиго, но ведь ничего такого нет!.. Нельзя любить только имя.

Она поставила стул на место, уселась, оперлась о стол локтями и приказала Евтихию, сопровождая свои слова суровым кивком:

— Ешь. У тебя за щекой колбаса. Прожуй.

Он задвигал челюстью, а она смотрела на него в упор.

— Вы меня и вправду совсем забыли? — спросил он наконец.

— Я только что говорила тебе об этом, — фыркнула Деянира. — Да, ты вылетел из моей памяти, как сажа из трубы. Я вспомнила только имя, и то с усилием.

Она помолчала, собираясь с духом, чтобы сделать трудное для себя признание.

— Если уж честно, — заговорила она, — то в последнее время мне вообще кажется, что… многое происходит не так. Воспоминания путаются. Если точнее, то многие воспоминания не соответствуют действительности.

— Как это? — не понял Евтихий.

— К примеру, я помню нечто. Следствием из того, что я помню, должно быть то-то, а на самом деле — совершенное иное, — объяснила Деянира.

«Женщина — не истолкование реальности, а сама реальность», — пришли на ум Евтихию прощальные слова Фихана, и он машинально повторил их вслух.

— Считаешь меня дурочкой? — надулась Деянира.

— Считаю вас женщиной, — брякнул Евтихий.

— На языке мужчин «женщина» как раз и означает «дурочка».

— Да будет вам известно, гномы нашли признаки интеллекта только у женщины, которая была с нами.

— «С нами»? Ты уже несколько раз употребляешь это «мы»… Кто такие «мы»?

— Эльф, женщина и я.

— И гномы сочли тебя и эльфа дураками? — Деянира рассмеялась. — Отменная шутка! Это будет иметь успех на собрании подмастерьев.

Евтихий вздохнул.

— Вам видней, госпожа, как поступать, да только если вы расскажете эту историю подмастерьям, вам трудно будет потом выйти за меня замуж. Дразнить ведь будут.

— Повтори пожалуйста, я плохо расслышала, — попросила Деянира нехорошим тоном. — Кажется, мне почудилось, будто я собираюсь за тебя замуж?

— А разве нет? — простодушно удивился Евтихий.

Деянира махнула рукой.

— Обсудим позднее… Может, ты и прав, бродяга. Ладно, попробую растолковать тебе еще раз. Касательно моих воспоминаний и последствий неслучившегося, разумеется, а не насчет брака и прочих таких дел. Ну, любви. Ты меня понимаешь.

Евтихий притянул к себе кувшин, кружку и налил киселя. Деянира была единственной хозяйкой в Гоэбихоне, которая варила кисель. Другим просто в голову не приходило, что та самая штука, которая крахмалит одежду, может быть еще и съедобной.

— Смотри… — начала Деянира.

Он застыл — кружка у губ, взгляд насторожен.

— Вот смотри, положим, с некоторых пор я отлично помню, что перехватила заказ у Синака Таваци… И это мне не приснилось, потому что я хоть сейчас могу перечислить кучу всяких подробностей: как я стерегла заказчика, для чего переоделась мужчиной и провела всю ночь за воротами, чтобы он уж никак не мог меня миновать; и как воспользовалась в работе редким синим цветом, хоть он и просил сделать одежды своих персонажей голубыми… Кстати, синий цвет его просто восхитил, так что он по доброй воле заплатил мне немного больше, покрыв все мои расходы на выход из города. Таваци потом подослали ко мне подмастерье, Тайнон Таваци его звали, младший сын младшего сына, редкостный негодник… Видишь, сколько деталей? Во сне такого не увидишь!

— И что этот Тайнон Таваци? — заинтересовался Евтихий.

Деянира махнула рукой.

— Для описания данной ситуации Тайнон Таваци не имеет никакого значения!

— И все-таки, — настаивал Евтихий, — что между вами произошло?

Деянира помолчала немного, поджимая губы, как заправская старая дева, а потом бесстрастно произнесла:

— Драка.

Евтихий вздрогнул:

— Что?

— Драка, — чуть повысив голос, повторила Деянира. — Мы подрались. Недалеко от дома гильдий. Он стал обзывать меня, кидаться разной пакостью, грязью даже. Я подошла и ударила его в глаз. Он вцепился мне в волосы, я — ему, мы… В общем, мы покатились по мостовой. Он ударился головой о камень, а я села на него сверху и, пока он был без сознания, навесила ему синяков. У меня наперсток оставался на пальце, так что…

Она пожала плечами, позволяя Евтихию закончить картину по собственному усмотрению.

— И что потом? — спросил Евтихий.

— Потом Тайнон ходил разукрашенный, и ему приходилось объяснять всем и каждому, кто лез с расспросами, что рожу ему разбила Деянира. Лично меня это вполне удовлетворило.

— Но ведь подобные разговоры могли повредить вам!

Деянира посмотрела на Евтихия как на ребенка:

— Чем же?

— Женщина обычно бьет мужчину только в том случае, если он — ее любовник…

Несколько мгновений Деянира молчала, а затем разразилась хохотом.

— Любовник! — повторила она, стукнув кулаком по столу. — Ну, насмешил. Какой из Тайнона любовник? Это подросток лет пятнадцати. Младший сын младшего сына. Говорят же тебе, я просто избила его за наглость. И мастерам Таваци пришлось заткнуться. А моя репутация в очередной раз взлетела до небес.

И прибавила мысленно: «Ну что, ты все еще хочешь на мне жениться?»

Однако, к ее разочарованию, Евтихий заговорил совершенно о другом:

— И какое отношение эта история имеет к неправильным воспоминаниям? Что в ней неправильного — кроме публичной драки, конечно?

— Драка была правильная, — буркнула Деянира. — А странность заключается в том, что никаких мастеров Таваци на самом деле не существует. Ни Синака Таваци, ни Тайнона Таваци. Есть несколько человек с таким именем, но это — бедняки, настоящая рвань. Один, кажется, старьевщик и человек пять — в подмастерьях, но не в нашей гильдии, а в кожевенной, где нужна грубая сила… Я просто привела один пример, — добавила девушка. — Наиболее яркий. Если поразмыслить, то найдутся и другие. События и люди как будто не на своем месте. Я уже несколько дней над этим размышляю… А тут — ты.

— Вы рады мне? — спросил Евтихий.

Деянира неопределенно передернула плечами.

Это его не смутило. Он продолжал смотреть на нее, так тепло и спокойно, что Деянира вдруг сдалась.

— Я скучала по тебе, — призналась она. — Я не помнила ни твоего имени, ни лица, я и сейчас узнаю тебя с трудом. Но это действительно ты, и я действительно ждала тебя.

Евтихий взял ее за руку.

— Ты наелся? — спросила Деянира. — Может быть, разогреть тебе суп с клецками? Я варю лучший в Гоэбихоне соленый суп с клецками.

Он не отвечал. Встал, притянул ее к себе.

— Погоди, я уберу посуду, — сказала она. — Нельзя быть таким неряхой!

— Ругай меня, — прошептал он ей в самое ухо. — Брани на все корки. И погромче!

— Что? — Она попыталась вырваться.

— Твой хозяин — он подслушивает. Хочет знать, не любовники ли мы.

— Какая гадость! — выдохнула Деянира.

— Тебе ведь нельзя… Это самое… — Он вдруг сообразил, что не знает, как выразить эту мысль, не прибегая к нечистым выражениям. В сознании Евтихия не существовало ничего более несовместимого, чем Деянира и те слова, которыми солдаты (да и крестьяне) обозначают физическую близость.

Он замолчал, близоруко моргая.

Теперь Деянира отчетливо слышала, как за порогом переступили с ноги на ногу, а потом привалились к закрытой двери и задышали. Хорошо, что никакой замочной скважины в кухонной двери не имелось. Обычная задвижка.

— Дурак! — неожиданно закричала Деянира (Евтихий отпрянул). — Выбирай выражения! Что значит — «нельзя»? Чего это мне нельзя?

— Тише, — пробормотал он.

— А, вот как ты теперь заговорил! — сказала Деянира. — Побирушка! Ты мне еще и указываешь?

Евтихий запустил пальцы ей в волосы и принялся выпутывать ленту из косички.

— Ну, не бранись, мать, — протянул он развязно — так, по мнению горожан, разговаривают со своими подругами деревенские дураки.

Лента выскользнула из растрепанных волос и упала на пол. Деянира сделала шажок назад, наступила на ленту.

— Никчемный дурак! — вскрикнула она. — Смотри, что ты наделал! Собака — и та ест опрятнее!

— Я все подберу, — сказал Евтихий. — Клянусь. Все кусочки.

Он развязал шнурок на ее корсаже и принялся выдергивать его. Деянира льнула к его ладоням, но он работал очень аккуратно и почти не задевал деянирину грудь.

Она сказала:

— Я так хорошо прожарила это мясо! А ты все уронил!

— Уже подбираю, — откликнулся он и, последним резким движением выдернув шнурок, бросил его на пол. — До чего же вкусно, моя госпожа!

— Не ешь грязное, — сказала она. — Как ты можешь быть таким неряхой! Это очень вредно для здоровья. Упавший кусочек нужно почистить. Погоди, я оботру.

— Поздно, я уже съел его, — сказал Евтихий и громко зачавкал.

— Свинья! — завопила Деянира.

Он избавил ее от корсажа и в растерянности уставился на рубаху: поди угадай, как расстегиваются манжеты!

Деяниру насмешило выражение его лица. Она поднесла руку к его глазам, чтобы он мог лучше рассмотреть пуговки на манжетах.

— Вот еще кусочек, и лакомый, — сказала она. — Подбери-ка и его заодно, но сразу не ешь, сперва все-таки вытри. Фу, у тебя к губам прилипли жир и грязинки!

Евтихий наконец совладал с пуговками. Пальцы у него подрагивали, так что пришлось повозиться. Да еще Деянира то отбирала у него свою руку, объявляя парня «настоящей дубиной без понятий о манерах», то возвращала назад — как драгоценный дар со словами: «ладно уж, раз откусил кусок — доешь целиком».

Вот и манжеты упали, отстегнутые.

— Чумазый поросенок! — фыркнула Деянира. — Не вытирай руки о волосы. Лучше умойся.

— Зачем мне умываться, — возразил Евтихий, — если через минуту я опять испачкаюсь? Что там у тебя на блюде — оливки? Давай их сюда! Не жадничай!

— Где ты рос? В хлеву? — закричала Деянира, топая ногами.

Она пыталась избавиться от пояса, удерживающего юбку, но от волнения ей это плохо удавалось. Она изгибалась всем телом, пытаясь поскорее дотянуться до застежки на спине.

— Может, и в хлеву, но моя мать готовила тушеное мясо получше, чем ты! — рявкнул Евтихий.

Он схватил Деяниру за талию, обернул ее к себе спиной и в два счета расправился с поясом. Он сдернул ее грохочущие крахмальные юбки и швырнул их в угол кухни.

— Ах, твоя немытая деревенская мать готовила лучше? — возмутилась Деянира. — Как ты смеешь! Врываешься в порядочный дом да еще бранишь хозяйкину стряпню!

— Завела бы кухарку, не пришлось бы возиться… Смотри, какие у тебя гадкие руки — все в заусеницах и цыпках!

— Это у меня гадкие руки? У меня? — Деянира задохнулась от негодования. — Я выщипаю тебе волосы, плешивый боров!

— Лучше подай-ка мне эти овощи с подливой, кусачка, — сказал Евтихий, посмеиваясь, и осторожно потянул Деяниру за кисти рук. Она послушно подняла руки, а он, помедлив, провел ладонями по ее телу, тонкому и теплому под просторной рубашкой.

Деянира тихо вздохнула.

— Не смей обмакивать пальцы в соус… — пробормотала она.

Евтихий поцеловал ее в ухо и шепнул:

— Убедительнее… Твой хозяин все еще торчит под дверью…

— Не смей! Обмакивать! Пальцы в соус! — закричала Деянира во весь голос, освобождаясь из его объятий.

Евтихий изумленно и радостно смотрел на нее. Деянира засмеялась, встряхнула распущенными волосами, глаза ее вспыхнули. Вовсе они не серые — ярко-зелеными они стали, как у Джурича Морана, а в пепельных волосах вдруг сверкнуло золото. Евтихий слышал, что у женщин в минуту страсти изменяется цвет глаз; но Деянира преобразилась вся, как будто ее заново создали, переделав, вызолотив, разукрасив до неузнаваемости старое изделие.

— Посмотри, что ты натворил! — сердилась и топала ногами Деянира. — Как тебе не стыдно вытирать пальцы о стол!

— Я приберу, — обещал Евтихий, избавляясь от рубахи, принадлежавшей мастеру Дахатану. — Я все вымою!

— Только не рукавами! Клянусь Гераклом, — сказала Деянира, — такого грязнули свет еще не видывал. Завтра же убирайся вон из Гоэбихона! Тебе здесь не место. Здесь приличные люди живут, а не свинтусы.

— Ну, денег-то на дорогу дай, — заныл Евтихий. — Всегда ты была скупердяйкой… Не жмоться!

Она поднесла к нему раскрытые ладони и задержала их в нескольких миллиметрах от его кожи. Евтихий стоял неподвижно, позволяя ей рассматривать себя. Он оказался более широкоплечим и крепким, чем можно было подумать, глядя на него одетого. И куда лучше сложен. Ему нужно носить одежду немного другого покроя.

Она смотрела на белые и розовые рубцы, рассекавшие его плечи, спину, грудь. Интересно, почему детей так завораживают эти отметины на человеческом теле? Откуда такое желание — непременно показать одноклассникам шрам от вырезанного апендицита? И почему рейтинги у тех, у кого такой шрам есть, несоизмеримо выше, чем у ребят, лишенных подобной благодати? Бормотание «а мне гланды удалили, только не видно» звучит в данной ситуации весьма жалко, если не сказать смехотворно.

Может быть, все дело в инициации, решила Деянира. Шрам — бесспорное свидетельство перенесенной некогда боли. Очень большой боли. И раз ты ее выдержал и все еще жив и даже способен радоваться жизни, — значит, ты очень сильный человек, и все должны тебе завидовать.

Кожа Евтихия вдруг покрылась мелкими капельками пота. Сразу вся, от шеи и до пояса, мгновенно. Деянира задержала дыхание и приложила ладони к влажному животу Евтихия. Живот дернулся, втянулся, потом расслабился и прильнул к рукам девушки.

— Не надувай брюхо, — сказала Деянира. — Ой, у тебя пузо, оказывается, какое!..

— Это все твоя стряпня, — ответил Евтихий.

— А чем это тебе не угодила моя стряпня?

— Она вся в животе.

— Фу, я не хочу об этом думать! Как она там переваривается! Меня сейчас стошнит!

— Тогда отойди от меня подальше. Я не хочу, чтобы ты запачкала мои чудесные новые штаны.

— Это не твои штаны. У тебя вообще нет ничего своего.

— Нет, штаны мои, ты украла их для меня у своего хозяина, Деянира. Ты воровка.

— Сам ты вор! — взвизгнула она и покрепче надавила на его живот.

Евтихий ухнул и подался назад.

— Что, обожрался? — завопила она. — Набил чрево? Не вздумай рыгать! Ненавижу рыгателей!

С этими словами она потянулась к нему и с хохотом дернула завязки на его поясе. Евтихий охнул, схватился за штаны, но было поздно: они упали.

Деянира обняла его за шею и прижалась к нему всем телом.

— Обжора, — прошептала она. — Неряха. На тебе даже штаны не держатся… В жизни не видывала такого проглота.

* * *

Тиокан смотрел на Деяниру неодобрительно. Евтихий мялся у нее за спиной: он начал побаиваться этого маленького могущественного человечка еще до того, как увидел его. Деянира пыталась успокоить Евтихия рассказами о том, какой Тиокан предусмотрительный, мудрый, строгий, и тем самым запугала своего спутника еще пуще. Евтихий всегда страшился мудрых, строгих и предусмотрительных.

Сама Деянира выглядела еще более строгой и сухой, чем обычно. Она не боялась произносить слова «любовник» и того похлеще и, наверное, не покраснела бы и от солдатских выражений, — в ее мире, в мире Екатерининского канала, все это почти ничего не значило; но одно дело — говорить, а другое — делать. В душе она тряслась от ужаса: вдруг Тиокан догадается о том, что произошло вчера ночью! Поэтому-то она затянула шнурки корсажа туже обычного, а ее головной убор придавал ей сходство с жертвой катастрофы, только что побывавшей в руках умелых санитаров, которые наложили ей по меньшей мере десять повязок.

Бесцветные глаза на бледном личике Деяниры смотрели неподвижно, она даже не моргала, кажется, а когда заговорила, то ее бескровные губы едва двигались:

— Господин Тиокан, приветствую вас.

— Кто это с тобой? — недовольно осведомился Тиокан и закопошился в своем огромном кресле. — Я не ошибаюсь, и ты действительно привела в дом гильдий постороннего? Кто этот бродяга? Я вижу его впервые!

— Это мой друг, господин Тиокан.

— ДРУГ? — Тиокан повысил голос. — Друг, ты сказала? По-моему, ты лишилась остатков своего бабьего разума, Деянира! Какие у тебя могут быть друзья?

Ни один мускул не дрогнул на лице Деяниры. По части умения сохранять бесстрастие она могла бы дать фору любому из индейских вождей.

— Прошу прощения, господин Тиокан, я употребила неправильное слово. Разумеется, никаких личных друзей у меня нет и быть не может. Ошибочно употребленный термин «друг» означал «делового партнера, которому на данном этапе разумно доверять».

— Разумно ли? — прищурился Тиокан. — Сбить с толку женщину ничего не стоит. Ты проверяла его?

— Да, — сказала Деянира. — У него нет шкурного интереса в том, чтобы испортить мне дело.

— Очень хорошо, — кивнул Тиокан и наконец расслабился. Но на Евтихия он по-прежнему не смотрел, что являлось у маленького человечка выражением неприязни. — Очень хорошо, Деянира. По крайней мере, рассуждаешь ты разумно. Рассуждаешь, я сказал. Я не сказал, что ты и действуешь разумно.

— Возможно, выслушав меня до конца, вы перемените свое мнение и о моих поступках, — хладнокровно заявила Деянира.

— Слушаю тебя. — Тиокан положил локти на стол и уставил на девушку немигающий взгляд.

Деянира сказала:

— Этот человек, Евтихий, нужен мне для осуществления одного замысла. Я хочу, чтобы он присутствовал при разговоре.

— Зачем?

— Чтобы получить наиболее полные инструкции.

— Хорошо, — процедил Тиокан. — Я уж боялся, что ты хочешь оставить его для того, чтобы он узнал об этом деле побольше.

— Нет, — заверила Деянира. — Только наставления и инструкции.

— Начинай, — приказал Тиокан.

— Что вам известно о семье Гампилов? — спросила Деянира.

Тиокан нахмурился:

— Ты пришла задавать вопросы?

— Ответ на мой вопрос чрезвычайно важен! — Деянира стиснула руки на поясе. — Прошу вас, ответьте. Что вам известно о семье Гампилов?

— Наиболее почтенное семейство в городе, — сказал Тиокан. — Проклятье, Деянира, рассказывая тебе общеизвестное, я чувствую себя глупо, а этого быть не должно.

— Весь город остался в дураках, но только вы и я знаем об этом, — сказала Деянира. — Пожалуйста, продолжайте, господин Тиокан. Кто такие Гампилы?

— Их процветание началось в те времена, когда река Маргэн еще не сменила русла и протекала под самыми стенами Гоэбихона. Об этом написано в книге Уставов. — Хранитель уставов постучал пальцами по столу, подразумевая драгоценный фолиант, заключавший в себе историю города и ремесленных родов и все важные уложения о ремеслах, гильдиях, материалах, сделках, заказчиках — и вообще обо всем, что касалось регламентации жизни мастеров и подмастерьев. — Во время страшного пиратского набега, разорившего множество гоэбихонских семейств, Гампилы проявили невероятное мужество. Еще несколько раз им везло, они получали выгодные заказы… Ну и так далее. Сейчас они богаты, могущественны, многочисленны.

— Второй вопрос: кто такие Таваци? — не унималась Деянира.

— Таваци? Не припоминаю… Хотя… — Тиокан наморщил лоб. — Да, был один Таваци, подмастерье, которого я дисквалифицировал за бездарность и систематическое пьянство… Обычно мастера не просят избавить их от подмастерьев, но этот оказался просто невыносимой обузой. Тут ничье терпение бы не выдержало.

— А другие Таваци?

— Других не знаю. Очевидно, они никак не связаны с гильдиями. Если эти твои Таваци вообще существуют… А теперь объясни, почему ты задала мне такие идиотские вопросы.

— В последнее время происходит нечто странное, — заговорила Деянира.

— Поживи подольше, курица, и ты поймешь, что странное происходит постоянно, а не только в последнее время, — фыркнул Тиокан. — Начало неубедительное. Попробуй еще раз.

— Мои воспоминания не соответствуют действительности, — сказала Деянира.

— Девичьи грезы никогда не соответствовали действительности.

Деянира неопределенно фыркнула, и Тиокан тотчас отреагировал — следует признать, явив при этом немалую проницательность:

— Если под «сбывшимися девичьими грезами» ты подразумеваешь громилу, который мнется за твоей спиной, — то поздравляю. — И Тиокан растянул губы в ехидной улыбочке. — Ты нашла наиболее совершенное воплощение своей куриной мечты: нечто рослое, широкоплечее, тупое, слепо влюбленное и готовое ради тебя на все.

Деянира и бровью не повела:

— Вы как всегда смотрите в корень и вскрываете самую сущность явлений, господин Тиокан. Поэтому-то я и утверждаю, что Евтихий нам необходим. Он именно готов, и именно на все, и именно ради меня. Осталось только поставить перед ним задачу. И эту задачу, мой господин, должны поставить перед ним вы. Поэтому, умоляю, выслушайте меня до конца, чтобы руководить нами без ошибок, владея всеми фактами.

— Ладно, — проворчал, смягчаясь, Тиокан.

— Итак, мои воспоминания. Я, например, точно помню о том, как соперничала с мастерами Таваци, как перехватывала у них заказы, как подралась, — прошу прощения, но это так! — с их подмастерьем, Тайноном…

— Впервые слышу о такой истории, — недовольно пробурчал Тиокан. — Я и понятия не имел о том, что ты дерешься.

— В данных обстоятельствах важно не мое антиобщественное поведение, а нечто совсем другое, — парировала Деянира (она все-таки покраснела). — Важно то, что нынешняя реальность не предполагает даже возможности подобного столкновения. Не существует ни мастеров Таваци, ни их подмастерья.

— Но кого же ты, в таком случае, отдубасила?

Не отвечая, Деянира прибавила:

— Я помню и другие вещи, которые тоже не могли случиться… Например, Котта Таваци, моя добрая приятельница. Я иногда разговариваю с ней, если мы встречаемся на рынке.

— О чем? — насупился Тиокан.

— Мы обмениваемся рецептами блюд, — объяснила Деянира. — Я хочу добиться совершенства также в кулинарном искусстве.

— Ты мастерица-гобеленщица, зачем тебе кулинарное искусство? — возмутился Тиокан. — Нельзя смешивать два ремесла, нельзя соединять два ремесла, нельзя отбирать ремесло у соседа.

— Я женщина, а все женщины должны уметь готовить, — отозвалась Деянира. — Это залог будущего семейного счастья.

— Ты рассуждаешь о семейном счастье? — возмутился Тиокан. — Ты? Ты не должна даже и мысли допускать об этом! Это, в конце концов, неприлично! Не всякую непристойность, которая приходит тебе на ум, следует тотчас выбалтывать, да еще и при… — Он покосился на Евтихия. — При посторонних!

Деянира поклонилась:

— Благодарю вас за совет и больше не повторю моей ошибки.

— То-то же. — Тиокан немного успокоился, но видно было, что он не на шутку возмущен. На его сереньких щеках даже проступил румянец.

— Я хочу сказать, что существовала некая Котта Таваци, и я нередко с ней беседовала, — вернулась к прежней теме Деянира. — Недавно она поделилась со мной своей радостью.

— Только не говори мне, что эта несуществующая Котта Таваци ждала ребенка! — нервно попросил Тиокан. — Подобной распущенности я не выдержу.

— Хорошо, не буду, — сказала Деянира с лицемерным смирением и опустила голову, подсматривая за Тиоканом исподлобья.

Тиокан некоторое время молчал, то сжимая, то разжимая кулаки и самым пристальным образом наблюдая за движениями своих пальцев. Затем он встретился с Деянирой взглядом и спросил:

— Что ты хочешь, в конце концов, мне сказать?

— Реальность изменена, — выпалила Деянира.

— Такого не может быть.

— Такое случилось.

— Твое объяснение.

— Джурич Моран.

— Моран… Моран… — пробормотал Тиокан. Он выглядел растерянным, но быстро обрел самообладание: — А доказательства?

— Пока нет. Но должны быть.

— Для начала — почему ты заметила, что реальность была изменена, а вот другие горожане, и куда более почтенные, чем ты, ни о чем даже не догадываются?

— Очевидно, все дело в том, что я… — Деянира вздохнула. — Я чужачка. У меня нет корней в Гоэбихоне. Изменение ткани прошлого никак не сказывается на моем настоящем… Моих предков здесь попросту не было.

— Разве? — поразился Тиокан. — Мне всегда казалось, что ты родилась на Башмачной улице, в пристройке за домом Серебряной Ватрушки.

— Нет, — твердо сказала Деянира. — Я родилась далеко отсюда, и это непреложно.

— Ну, раз непреложно… — Тиокан вздохнул. — Выкладывай дальше. Что еще тебе известно?

— В книге уставов должна храниться какая-то запись… Заметка, где все изложено…

— Что такого может быть написано в книге уставов, чего я не знаю? — Тиокан медленно поднялся с кресла, навис над столом (для чего встал ногами на сиденье). — Ты хоть поняла, жаба безволосая, что ты сейчас сказала? По-твоему, я не знаю книгу уставов наизусть? По-твоему, я — плохой хранитель?

— По-моему, вашу память нарочно затуманили злоумышленники, — не сдавалась Деянира, хотя, следует признаться, вид разгневанного Тиокана мог напугать кого угодно. — И это произошло со всеми уроженцами Гоэбихона. Вы нарочно поручили мне следить за происходящим, зная, что я меньше других поддамся… э… — Она попыталась квалифицировать совершенное преступление, но не нашла подходящего слова.

— Ты говоришь об извращении ремесла, — с отвращением выплюнул Тиокан. Он опять уселся в кресло и притянул к себе книгу уставов. — Тут какая-то закладка, — заметил он с удивлением. — Я не помню, как вкладывал ее между страниц.

Деянира молчала.

Тиокан раскрыл книгу и погрузился в чтение. Деянира стояла неподвижно, не решаясь даже обменяться взглядом с Евтихием. Она боялась выдать себя. И напрасно она твердила себе, что Тиокану сейчас не до романов какого-то подмастерья, не до репутации Деяниры, вообще ни до чего — он полностью поглощен чтением.

Наконец Тиокан поднял глаза. Он выглядел потрясенным, если не сказать — убитым. Бородавки на его большой лысой голове пылали багрецом, они налились кровью, как рога оленя, готового к битве за подругу. Жилы на тонкой шее напряглись, губы тряслись. Несколько раз он раскрывал рот, чтобы сказать нечто, но не мог вымолвить ни звука. Он весь дрожал и наконец выпалил:

— Джурич Моран!

Имя, которым в Истинном Мире объяснялись многие странности и беды.

Тиокан перевел дыхание, показал пальцем на кувшин, стоявший на подоконнике. Деянира тотчас же подала ему и почтительно проследила за тем, чтобы хранитель уставов вполне утолил свою жажду.

Тиокан вернул ей кувшин и устало произнес:

— Гобелен. Работа Джурича Морана. Гобелен — ткань реальности Гоэбихона. Измени рисунок гобелена — и переменится реальность Гоэбихона. Гампилы действительно тайно завладели им и внесли какие-то новшества — разумеется, в свою пользу. Я был совершенно прав, когда поручил тебе, коза, наблюдать за событиями в городе. Если бы не моя предусмотрительность, мы окончательно погрязли бы во лжи. Во лжи этих злокозненных Гампилов.

Деянира молча ждала продолжения. Естественно, фразы типа «какая ты умная, Деянира, какая ты наблюдательная, какая отважная» были господину Тиокану совершенно чужды. Так что обижаться бессмысленно. Господин Тиокан выражает свою благодарность тем, что доверяет тебе какое-нибудь новое ответственное дело.

Так и произошло.

— Согласно моим записям, сделанным до всеобщего умопомрачения, я приказал тебе найти и уничтожить злополучный гобелен. Ты должна истребить всякую возможность повторения подобной ситуации. Никто и никогда больше не посмеет манипулировать с прошлым и трансформировать ткань бытия ради собственной выгоды. Ты все поняла?

— Да, — сказала Деянира. — Благодарю вас, господин Тиокан. До нашей беседы у меня еще оставались сомнения, ведь я все-таки успела врасти в ткань реальности Гоэбихона, хотя и не так прочно, как другие граждане. Теперь же моя задача ясна мне, как свежевыпеченная плюшка.

Тиокан поморщился:

— Увлечение кулинарией погубило не одного гобеленщика! Будь крайне осмотрительна в своих симпатиях, Деянира.

* * *

Дом Руфио Гампила, огромный, помпезный, с вытаращенным солнечным ликом над окном второго этажа и растопыренными, весьма напоминающими копья, лучами по всему фасаду, был погружен в сон.

— Ты уверена, что это здесь? — шепотом спросил Евтихий.

— А где же еще? — тихо отозвалась Деянира. — Давай осмотрим дом.

— Я одного не понимаю: почему мы не могли сделать этого днем? — сказал Евтихий.

Деянира быстро повернулась к нему.

— Днем? Ты хоть соображаешь, где находишься?

— Где? — удивился Евтихий.

— Ты в Гоэбихоне! Здесь не бродят без толку. Не лоботрясничают. Не шляются попусту по улицам. И уж конечно не торчат перед чужими домами, рассматривая их. Так не поступают в Гоэбихоне, поэтому здесь и нет постоялых дворов…

— Ясно, — вздохнул Евтихий.

Но Деянира все не унималась:

— Когда чужаки приезжают сюда, они не тратят времени на осмотр достопримечательностей. Просто заключают сделки, осматривают образцы, обсуждают вид и форму будущего изделия — и сразу же уезжают. А если ты сейчас напомнишь мне, как я тебе показывала город при нашей первой встрече, — ну, когда мы с тобой еще на рынке познакомились, — я тебе на это отвечу, что для Гоэбихона я — нетипична. Я исключение.

— Ты всегда была и будешь исключением, Деянира, — сказал Евтихий, сжимая ее руку. — Ты единственная.

— Ненавижу всякие нежности и объяснения посреди серьезного дела, — заявила девушка и прижалась головой к плечу Евтихия. — Ну так что? Тебе доводилось когда-либо воровать гобелены из чужих домов, битком набитых лакеями, горничными и охранной сигнализацией?

— А что в Гоэбихоне делают с ворами? — спросил Евтихий.

Деянира уставилась на него широко раскрытыми глазами. Она явно не ожидала подобного вопроса. Более того, она ни разу не задалась подобным вопросом.

— И впрямь, — пробормотала она, — что? Отрубают руки? Сразу вешают? В Англии за кражу носового платка подростка могли отправить на галеры, а женщин вешали без разговоров.

— Значит, мы просто не должны попасться, — решил Евтихий. — Не будем проверять, насколько суровы здешние законы. Хотя в городе, где нет постоялых дворов, законы должны быть кровавыми.

— Логично, — кивнула Деянира. — Ну, начинай. Как мы заберемся внутрь?

— Когда мы штурмовали золотой замок, меня поставили в таранную команду, — сообщил Евтихий.

— В данных условиях это вряд ли подходит, — фыркнула Деянира. — Во-первых, у нас нет тарана…

— Точно.

— Во-вторых, грохот тарана разбудит всю улицу.

— Точно.

— В-третьих, это просто глупо!

— Ты права, как всегда.

— По-моему, ты насмехаешься, — сказала Деянира.

В тусклом свете фонаря с закопченными желтоватыми стеклами Евтихий смотрел на нее растроганно и обожающе. «Как на храбрую белочку или там хомячка», — подумала она, но не нашла в себе сил рассердиться. Напротив, она поняла, что счастлива. Не мимолетно, не случайно, не вымышленно, а вполне реально и прочно.

Евтихий между тем вынул нож и осторожно отжал замок. Войти в дом Руфио Гампила оказалось проще простого. Хвала людской раздражительности! Дабы не удручать хозяина скрипом дверных петель, слуги заботливо смазали их наилучшим маслом, поэтому дверь раскрылась бесшумно. Хороший знак, подумала Деянира. Вообще-то она не верила в приметы, но ведь это действительно очень хорошо, когда дверь не скрипит.

Все дома в Гоэбихоне имели приблизительно одинаковое устройство: на нижнем этаже имелись разделенные прихожей зал для приема деловых партнеров и родственников и кухня, а наверху размещались хозяйские покои, кладовые и комнаты слуг. Там же, поближе к свету, располагались обычно и мастерские. Некоторые мастера устраивали дополнительные окна в потолке.

Евтихий дотянулся до стены прихожей. Другой рукой он крепко взял за руку Деяниру. В полной темноте, ведя по стене пальцами, Евтихий осторожно двинулся вперед. Пол здесь был каменный — еще одна удача, деревянные половицы непременно скрипели бы под ногами.

— Куда мы идем? — беззвучно выдохнула Деянира.

— В гостиную.

— Почему?

— Гобелен там.

— Откуда ты знаешь, Евтихий?

— Я раздумывал над этим, — признался он. — На вещь, спрятанную в сундуке, могут наткнуться случайно. Пойдут вопросы: почему шедевр — и лежит в сундуке. Понимаешь?

— Тише, — зашипела она. — Потом объяснишь… Своими разговорами ты весь дом разбудишь.

— Хорошо. — Он замолчал.

Они прошли еще немного, и Деянира спросила:

— Ну и что? Ну, наткнутся на шедевр в сундуке… И что?

— В доме полно слуг. Шесть человек. Вероятность того, что какая-нибудь любопытная или не в меру трудолюбивая горничная найдет гобелен, — огромна. Шесть человек в доме — это много, Деянира. Среди шестерых всегда найдется место для предателя. А если она захочет продать гобелен? А если в сундуке он просто испортится? Скажем, мыши погрызут? Нет, Деянира, этот гобелен висит в самой большой и самой ухоженной комнате дома.

— Его же все увидят.

— Велика беда! Никто ведь не поймет, что это за вещь. Я думаю, сам Руфио Гампил уже этого не помнит…

— Слушай, ты сам до всего этого додумался?

— А кто мне, по-твоему, помогал? — удивился Евтихий. — Конечно, сам.

— Тише!

— Хорошо.

— Слушай, ты умнее, чем я считала.

— Возможно, и нет.

— Тише…

Они достигли проема, забранного занавеской. Евтихий осторожно отодвинул тяжелую ткань. Если он перепутал, и они выбрались на кухню… там вполне может ночевать кухарка. Или охранник. Интересно, есть у Руфио Гампила настоящий охранник? И какие вообще могут быть слуги в городском доме? Горничная, стряпуха, лакей… кто еще? Ничего больше не приходило Евтихию в голову.

— Что там? — прошептала Деянира.

— Не вижу, — признался Евтихий. — Темно…

Он и при солнечном свете видел не слишком хорошо. Надо же, у Деяниры — близорукий парень. Дома, в мире Екатерининского канала, она бы и внимания на это не обратила. Сейчас полно очкариков. И существуют контактные линзы. И вообще можно операцию сделать. Но в Истинном мире близорукость могла стать проблемой. Если уже не стала.

— Просто войдем, — решила Деянира. — Будь что будет. В крайнем случае меня повесят, а тебя как подростка отправят на галеры. Правда, река Маргэн пересохла, но там наверняка спрятана имитация галеры где-нибудь в кустах. С веслами, барабанами, плеткой-семихвосткой и прочими атрибутами. А больным и обессиленным привязывают каменное ядро к ногам и выбрасывают их в болото. Мы, гоэбихонцы, консервативны и в своем консерватизме чертовски изобретательны.

— Тише, — Евтихий поцеловал ее в ухо.

Они проскользнули в комнату и сразу ощутили вокруг себя большое пустое пространство. Зал для приемов. Хорошо бы теперь не налететь на стул или, того хуже, на шкаф с выставленной напоказ красивой посудой.

Евтихий преспокойно вытащил из-за пазухи маленькую глиняную лампу и зажег ее.

— Ты с ума сошел? — одними губами проговорила Деянира.

Ее лицо озарил теплый свет. Она выглядела милой и озабоченной. Такой она будет перед каким-нибудь праздником, когда придет к Евтихию сообщить, что тесто плохо поднимается и что она лично опасается насчет печеных лепешечек — не выйдут ли они недостаточно пышными. Вот так же она будет морщить лоб, рассказывая ему о своих сомнениях касательно желтой нити, недавно купленной у торговца, — не слишком ли ядовитый оттенок. И он будет все это выслушивать с серьезным и сочувственным видом. Он утешит ее, сказав, что любит ее печеные лепешечки, даже когда они недостаточно пышные (впрочем, такого конфуза еще никогда не случалось!). И желтые нитки, даже и ядовитого оттенка, пригодятся в работе, потому что у Деяниры — золотые ручки, и все ее творения совершенны и безупречны.

И еще он поцелует этот лобик, чувствуя под губами, как расходятся все эти мелкие морщинки. А когда он отстранится и посмотрит на ее снова, ее глаза станут ярко-зелеными и начнут сиять.

— Тут не один гобелен, а несколько, — прошептала Деянира. — Все стены увешаны ими… Для чего ты зажег лампу? Нас ведь увидят!

— Нет, — ответил Евтихий. — Кто-нибудь мог бы заметить свет из прихожей. Но зал закрыт плотной занавеской. Из спальни и из кухни никто ничего не увидит.

— Ты и это сам сообразил?

Евтихий пожал плечами.

Деянира отвернулась к стене.

— Я понятия не имею, какой гобелен нужно взять… Кажется, в сюжете картины речь шла о каком-то пиратском набеге… Но они все — с изображением кораблей!

— Руфио Гампил очень умен, — сказал Евтихий. — Он спрятал работу Морана среди других, похожих на нее.

— Заберем все, — объявила Деянира. — Некогда гадать и разбираться. Он умен, а мы будем действовать напролом, как заправские громилы. У нас только одна попытка.

Она принялась срывать гобелены со стен, а Евтихий складывал их на полу. В конце концов набралась целая гора. Деянира сняла последний и, вся потная, уселась прямо на полу.

— От пыли я чихаю, — сообщила она. — Аллергия. Слабенькая, но неприятная. Поэтому я никогда не разбираю вещи в шкафу. Мама, конечно, считала, что я просто неряха, но это не так.

— Постарайся не чихать, — попросил Евтихий.

Он свернул гобелены в трубу и затянул их своим поясом.

— Пора убираться отсюда, — сказала Деянира гнусаво. Она держала нос двумя пальцами и усиленно терла себе переносицу — верный способ не чихать, как считалось. — Мне кажется, мы здесь уже целую вечность.

Наверху что-то стукнуло. Евтихий поднял голову и быстро задул лампу. Деяниру сковал ужас. В самом деле, как только вору, забравшемуся в чужой дом, начинает казаться, что он здесь навеки поселился и бояться больше нечего, — вот тут-то и происходит что-нибудь ужасное.

На лестнице послышались шаги. Кто-то спускался вниз.

Евтихий вытащил кинжал.

Деянира скорчилась на полу, закрыла глаза, заткнула уши и поскорее стала думать о приятном. О чем-нибудь волнительном. О приятно-волнительным. Например, о новом узоре. Русалка с крыльями. Русалки-амфибии. Много. Они плещутся в ручье и сплетаются хвостами. У них строгие лица и прямые брови под аккуратно подстриженными челками. Русалки-амфибии-отличницы. Целая длинная тесьма русалок-амфибий-отличниц.

Евтихий взял ее за запястье.

— Забирай гобелены и уходи, — прошептал он.

Она сверкнула белками глаз. Это было видно даже в темноте.

— Они тяжелые. Я не дотащу.

— Придется, Деянира.

— А ты? — вдруг сообразила она. — Что будешь делать ты?

— Мне придется остаться и задержать его.

— Кого?

— Не знаю. Может быть, Руфио Гампила. Или кого-то из слуг.

В щель между шторами они видели желтоватую полоску света. Некто остановился прихожей и осматривался.

— Обойдется, — сказала Деянира.

И тут шторы раздвинулись, и в комнату вошел свет.

Все предметы в ней вновь обрели объем, форму, цвет: массивный стол, сдвинутый к стене, стулья с высокими спинками — темного дерева, украшенные инкрустацией; поставец и причудливой формы сосуды на полках.

А на пороге стоял массивный, рослый человек в шелковом халате. Его босые волосатые ноги видны были из-под полы — халат казался слишком коротким для такого громадины. Это и был господин Руфио Гампил.

— Эй, вы! — проговорил он. — Что это вы здесь делаете, а?

Он раскрыл рот и громко, уверенно заорал на весь дом:

— Эй, Анион, Нэндас, Айла! Сюда!

Евтихий вскочил, держа нож наготове.

— Беги, Деянира!

Он сцепился с Руфио, норовя ударить его в висок рукоятью. Руфио отбивался от охваченного бешенством вора, между тем Деянира, почти на четвереньках, раздавленная ношей, ползла к выходу.

К счастью, балованные слуги Руфио Гампила явно не спешили на помощь своему господину. Пока что ни Анион, ни Нэндас, ни Айла не проявляли признаков жизни. Чуть позднее на лестнице раздался женский голос:

— Мой господин, что вам угодно?

Руфио не ответил: Евтихий хватил его между глаз и, уронив хозяина дома на пол, уселся ему на живот. Евтихий не хотел убивать Руфио Гампила, только слегка придушил, чтобы тот не кричал и не звал на помощь. Если разобраться, сам-то добропорядочный господин Руфио украл куда больше, чем парочка незадачливых воров, забравшихся к нему в дом: Руфио Гампил ухитрился обворовать целый город, он отобрал у Таваци их прошлое и настоящее, он присвоил ценности, никогда не принадлежавшие его семье и, возможно, вообще никогда не существовавшие…

— Господин!

В зал вбежала жилистая женщина в ночной сорочке. Увидев, в каком плачевном состоянии пребывает дражайший господин Руфио, она заломила руки и испустила несколько воплей, воплошая потолок: «За что небеса посылают столь доброму человеку столь ужасные испытания?».

Почти сразу же вслед за женщиной в зал ворвался дюжий детина в лакейской ливрее на голое тело. Шлепая по каменному полу босыми ногами, детина приблизился к Евтихию и одним уверенным ударом выбил кинжал из его руки. Затем он схватил Евтихия за волосы, встряхнул и швырнул на пол. Евтихий сильно ударился подбородком. Детина для верности наступил ему на шею ногой.

Третий слуга, которого Евтихий уже не разглядел, спокойно проговорил, с первого же взгляда оценив ситуацию:

— Украдены гобелены. Второй вор вряд ли ушел далеко. Нужно поскорее обыскать соседние улицы.

Детина убрал ногу с шеи Евтихия, пинком перевернул его на спину, наклонился над поверженным врагом:

— Ты слышал?

Евтихий не отвечал. Глядел в потолок, мимо детины.

— Ты слышал? — повысил голос детина.

Евтихий никак не показал, что понимает, о чем речь.

Детина ударил его в бок.

— Где твой сообщник?

Женщина проговорила:

— Надо спросить господина. Господин наверняка его видел. О, господин!..

Но от Руфио Гампила было в тот момент мало толку: он только хрипел, кашлял, таращил глаза, показывал дрожащим толстым пальцем на Евтихия и равномерно мотал головой.

Детина объявил, что зажжет факелы и немедленно отправится на улицу. И как только он разыщет мерзавца, осмелившегося обокрасть дом Гампила… Э-э… В общем, ничего хорошего пусть этот негодяй не ждет. Напоследок лакей еще раз лягнул Евтихия, и тот потерял сознание.

* * *

Евтихий очнулся в очень тесном помещении, в полной темноте. Он сидел на полу, скорчившись. Когда он попробовал встать, то обнаружил, что руки и ноги у него онемели и не слушаются. Вокруг было полно пыли. Пахло кисловатым — подбродившим вареньем, должно быть. Очевидно, его оглушили, связали и заперли в кладовку — эти клетушки традиционно имеют хорошие прочные двери. Еще одна веревка охватывала его шею и была соединена с той, что стягивала за спиной запястья. В общем, пленника скрутили, как кусок ветчины.

Евтихий попытался устроиться удобнее, однако нельзя сказать, чтобы это ему удалось. Ни развернуться, ни выпрямиться. Неосторожное движение — и пленник душит сам себя.

Он думал о Деянире. Постоянно — даже, наверное, пока был без сознания.

Вспоминал ее руки, уверенно и аккуратно прикасающиеся к ткацкому станку, к работе. Ее раскрытые ладони, поднесенные к его обнаженному телу и застывшие на расстоянии волоска от напряженной, покрытой потом кожи. Ее бледные пальцы, такие тонкие, что кажутся нереальными. Тонкая ниточка пореза над указательным пальцем левой руки. Где она ухитрилась пораниться? Даже не ниточка — вереница крохотулечных темно-красных бисеринок, застывших на поверхности перламутровой кожи.

Еще он думал о переменчивости ее глаз и волос. И о том, как она разговаривала с господином Тиоканом. Забавный человечек — этот господин Тиокан, и в то же время — какая важная персона! В манерах Деяниры сочетались глубокая, почти раболепная почтительность хорошо воспитанного подмастерья по отношению к хранителю уставов, вежливость молодой женщины по отношению к пожилому человеку и, наконец, дразнящая снисходительность красавицы по отношению к безопасному уродцу противоположного пола. Все одновременно. Уму непостижимо! Не женщина, а целая команда женщин. Настоящий боевой отряд. Со всеми этими Деянирами, наверное, можно было бы завоевать весь мир.

Ему даже в голову не приходило обвинять Деяниру в том, что из-за нее он попал в такое, прямо скажем, неприятное положение. Хорошего мало: сидеть связанным в чужой кладовке и даже не знать, какое наказание применяют в Гоэбихоне к незадачливым ворам. Неужели и впрямь отрубают руки? Или для начала только одну? В таком случае, интересно, правую или левую?

Да уж, не лучше, чем стучать тараном в ворота золотого замка или драться с троллями на берегу кровавого ручья.

Но Евтихий никогда не обвинял в своих злоключениях Броэрека — потому что Броэрек был его господином и другом. Деянира представлялась Евтихию таким же командиром, определяющим судьбы подчиненных, как и Броэрек, только еще могущественнее. Его единственным Прекрасным Полководцем, его Прелестной Военачальницей. Как он мог оспаривать или обсуждать ее решения? Ей понадобилось, чтобы он выкрал для нее гобелен, работу Джурича Морана, искаженную вмешательством Руфио Гампила. Бездумно, не задавая ни единого вопроса, он пошел за ней. Теперь она сбежала, а он попался. Он вытерпит все побои, угрозы и издевательства, чтобы только дать ей возможность скрыться и довести дело до конца.

Внезапная мысль осенила Евтихия. Скорее всего, преступление против члена гильдии будет судить господин Тиокан. О, если бы только господин Тиокан вспомнил, о чем идет речь и что именно поставлено на кон! Только бы господин Тиокан узнал Евтихия и сообразил, что он совершил и, главное, ради чего. Тогда дело можно считать выигранным. Конечно, возможен и другой вариант: господин Тиокан все поймет, но сочтет нужным принести преступника в жертву, дабы сокрыть истинные мотивы и вообще… все сокрыть.

Все эти сложные раздумья утомили Евтихия. Голова у него болела, иначе он бы, наверное, заснул.

Он прислушался. Дом ожил — наступило утро. И чем дольше прислушивался Евтихий, тем больше разнообразных звуков он различал.

Из кухни доносился звон посуды и гомон голосов: очевидно, стряпуха и ее помощница обсуждали сегодняшнее меню. Кровяная колбаса, немного тушеного мяса, как любит господин Руфио Гампил, с небольшим количеством пряной приправы, непременно овощи, обжаренные в муке… И, разумеется, охлажденное вино. Белое, как любит господин Руфио Гампил. А на десерт — кусок от преступника. В сахарном сиропе, как любит господин Руфио Гампил. Господин Руфио Гампил нередко кушает преступников и всегда в очень сладком и густом сахарном сиропе. Ему нравятся филейные части. Конечно, предпочтительнее было бы поймать женщину, но если таковая и имелась, то она куда-то бесследно скрылась, так что поневоле придется довольствоваться филейной частью мужчины.

Мы ведь можем не говорить господину Руфио Гампилу, что это мужчина. Мы ведь можем сказать ему, что поймали и разделали для него женщину. Хотя тот мужчина в кладовке довольно молоденький, хи-хи, я его хорошо разглядела.

Возьми-ка нож, Анеле, вон тот, поострее, и поднимайся-ка ты в кладовку. Да не будь такой дурочкой и не бойся, он же связан. Мы его не стали коптить, как в прошлый раз; тогда господин Руфио Гампил жаловался на то, что преступник попахивает дымком. Мы выдержали его в сиропной кладовке. Там немного пыльно, зато сладкий воздух, так что он теперь пропитался нужными парами и его вполне можно подавать на стол.

Я пока приготовлю сироп, а ты бери-ка нож, Анеле, да не будь такой дурочкой и поднимайся в кладовку, и отрежь от парня кусок филейной части. Неси скорее сюда, чтобы я успела его заложить в сироп. Десерт нужно подавать вечером. У нас с тобой еще уйма хлопот.

И Анеле, конечно же, тотчас перестанет быть дурочкой, и возьмет нож… мда. А стряпуха тем временем начнет врать господину Гампилу: «Какой там мужчина, господин Руфио Гампил, здоровья вам на сто долгих лет, какой там мужчина!.. Свежайшая молодая женщина, поверьте мне. Что с того, что он выглядел как мужчина, вы просто не поняли, потому что были шокированы ее ужасными выходками. Разумеется, это женщина, свежая молодая женщина с пухлыми филейными частями, очень сладенькими».

И Анеле будет стоять рядом, руки под фартуком, и кивать с глупым видом: «О да, я сама отрезала от нее кусочек и все видела. Разумеется, это женщина. Уж я-то хоть и дурочка, но женщину от мужчины отличить сумею. Хи-хи».

Наверное, Тиокан, хранитель уставов, уже здесь. Вот его почтительно провожают к постели, на которой возлежит смертельно обиженный, ужасно испуганный и слегка придушенный господин Руфио Гампил. Поддерживая маленького могущественного человечка за локоток, верзила-лакей усаживает его на стул и придвигает — вместе со стулом — к кровати, на которой колышет шелковым брюхом господин Руфио Гампил.

И Тиокан выслушивает от начала и до конца всю ужасную историю кражи и нападения. Среди ясной ночи, господин Тиокан! Какой-то чужак. Хвала небесам, это, по крайней мере, не горожанин. Неизвестный человек. Он ничего не говорит, но установить его личность не составит труда. Нужно просто выяснить, у кого сейчас гостят приезжие, и обойти их всех, задавая соответствующие вопросы. Это ведь нетрудно, не так ли?

И господин Тиокан кивает и заверяет господина Руфио Гампила, что нет ничего сложного в том, чтобы обойти девятьсот девяносто девять мастеров — а именно столько и ни мастером меньше обитает в Гоэбихоне, — и всех их расспросить касательно дел с чужестранцами, контрактов с иногородними и связей с поставщиками и заказчиками, приезжающими к ним издалека. В общем-то это, конечно же, плевое дело и оно будет обстряпано в ближайшие несколько часов. Господин Тиокан прямо сейчас встанет и побежит. Он уже бежит. А если он все еще сидит, то это лишь видимость, потому что на самом деле он уже мысленно стучит в первую дверь и мысленно получает ответ: «Это не ваше дело, милейший, пока я не нарушаю ни одного пункта уставов! Ибо у меня имеются определенные обязательства перед моими заказчиками и моими поставщиками, и я не стану выбалтывать их тайны в угоду кому бы то ни было, даже Руфио Гампилу!»

Ах, ах. Господин Руфио Гампил волнуется, глупая Анеле прибегает, она приносит ему подогретую воду с сахарным сиропом, она приносит ему немного охлажденного белого вина, она приносит ему орешков в тягучей патоке, и пока ее господин всеми этими подношениями успокаивает свои истерзанные нервы, Анеле обмахивает его опахалом и причитает:

— Ах, какой бледненький, какой утомленный сегодня господин Руфио Гампил!

Руфио Гампил смотрит на нее с постели и видит, что служанка превращается из живой девушки в клубок разноцветных ниток, по преимуществу грязновато-белых, как ее волосы и одежда. А затем этот клубок начинает разматываться, как будто некто невидимый потянул за кончик нитки и вмиг превратил аккуратный клубочек в неопрятную гору шерстяных петель, набросанных кое-как друг на друга.

И та же трансформация происходит с господином Тиоканом, только его клубок куда меньше размерами и гораздо более темный. И не успевает господин Руфио Гампил издать крик или хотя бы хрип, как кровать под ним расползается, а вслед за кроватью расползается и сам Руфио Гампил…

Евтихий откинулся к стене и вдруг опрокинулся на спину. Стены больше не было. Он лежал на горе рваных, грязных ниток, невесть откуда надерганных и уже испачканных. Над ним внезапно открылось небо: узкое городское небо немаркой расцветки, блеклое, весьма скромное городское небо, робко заглядывающее в просветы между домами.

Однако постепенно эти просветы делались куда шире, а небо — гораздо ярче, и скоро уже наглая, ослепительная синева разливалась над Евтихием во всю ширь.

Он подергал руки и опять ощутил веревку на своей шее. Захрипев, Евтихий повернулся набок. Он дернул ногами. Бесполезно. Тот, кто навязал эти узлы, отменно разбирался в своем ремесле. Не распутать, не растянуть и уж тем более не разорвать.

Евтихий судорожно перевел дыхание. Ему казалось, что он бредит, поэтому происходящее вокруг поначалу даже не слишком обеспокоило его. У солдат бывают очень странные сны.

И вдруг веревка со слабым хлопком разорвалась. Евтихию даже не пришлось для этого прикладывать какое-либо усилие. Просто крак — и все, свобода.

Он сел, потер ноги. Затекли и болели страшно, но это пройдет, нужно просто посидеть и не торопиться. Лишние минуты ничего не решают. По крайней мере, сейчас. Раньше, может быть, и решали.

И тут в голове у него прояснилось. Евтихий и сам не понял, как это случилось.

Никакого бреда нет, он не спит, и происходящее вокруг — не сновидение. Все это на самом деле.

Гоэбихона больше нет. Холодный ветер прилетел с равнины, сырой ветер прилетел от нового русла реки Маргэн, сухой, полный семян и пыли ветер прилетел от пересохшего русла реки Маргэн, горячий ветер примчался неведомо откуда — и все эти четыре ветра встретились там, где раньше был Гоэбихон, а ныне осталось то, что и пепелищем-то не назвать. Они сошлись над горой рваных разноцветных ниток и принялись трепать их и разбрасывать повсюду, и каждый ветер подхватил свою часть добычи и унес в невесомых, но цепких зубах: холодный ветер утащил на равнину все синие нитки и все фиолетовые; сырой ветер забросал полноводную реку Маргэн голубыми, зелеными и желтыми нитками, и вода понесла их вдаль, расцвеченная и пестрая, как змеиная шкурка; сухой ветер навесил на кусты, растущие в пересохшем русле реки Маргэн, серые, коричневые, черные нитки, и эти кусты сделались косматыми, как тролли низшей касты, и такими же угрюмыми; а горячий ветер забрал все остальное и уволок неведомо куда.

На пустом бесплодном поле остался сидеть Евтихий, один-единственный уцелевший, чужак, никто, который не превратился в нитки и не распался. То, что было стенами, испарилось, и то, что было воротами, исчезло, и то, что было стражниками у ворот, перестало быть плотью и кровью. Гоэбихон растворился, как иллюзия.

Несколько цветных ниток запутались в волосах Евтихия и застряли там.

Это было все, что осталось ему от Гоэбихона.

И это было все, что осталось ему от Деяниры.

* * *

Ирина Сергеевна Ковалева закончила сканирование и открыла фотографию в фотошопе. Да, вовремя она спохватилась. Еще немного — и снимок было бы уже не спасти. Волосы у Дианочки совсем выцвели. И одежда какого-то неестественного цвета. Матери пришлось изрядно повозиться, восстанавливая цвета, регулируя контрастность, убирая царапины и странные пятна — эмульсия полароидного снимка, кажется, потекла…

Наконец она добилась вполне удовлетворительного результата. В глянцевый журнал такой снимок, конечно, не отправишь, но для домашнего пользования вполне хорошо. И, главное, теперь он есть в компьютере. Если карточка опять выцветет, всегда можно будет распечатать заново.

Она вывела фото на печать и, весьма довольная результатом, отправилась домой.

Утром уборщица собрала все ненужные бумаги, лежавшие в корзине, и согласно инструкции сунула их в машину для уничтожения бумаг.

Разрезанная на мелкую «лапшу» полароидная фотография исчезла в мешке для мусора…

Глава седьмая

Возвращение из Истинного мира в реальный всегда сопровождается стрессом, причем гораздо большим, нежели попадание из реального мира в Истинный. Это — факт, и притом факт установленный и многократно подтвержденный опытами над живыми людьми самых разнообразных характеристик и ориентации.

Будучи существом сверхмогущественным и практически бессмертным, Джурич Моран никогда не задавался вопросом: а как, к примеру, чувствует себя душа, которая только что покинула тело и теперь с глупым видом топчется поблизости. «Как же быть, — переживает в подобных случаях душа, — ведь не могу же я просто взять и уйти! Я вовсе не такая безответственная. У меня, между прочим, остались незавершенные дела. Э… А нельзя ли как-нибудь договориться и позволить ну хотя бы закончить годовой отчет? А то ведь бухгалтерия с ума сойдет, там все девочки такие неопытные…»

Да-с, наш дорогой Джурич Моран ничего подобного даже в мыслях не держал. Он вообще не понимал, как можно завершить или не завершить какие-то там дела. Жизнь представлялась ему непрерывным творчеством, главной ценностью которого являлся не столько некий конечный результат, сколько созидательный процесс вообще. А созидательный процесс бесконечен. У него нет и быть не может закономерного и логически выверенного финала. Вместе с тем он в любой момент может быть оборван. Без объявления войны, просто чик — и готово. Обидно, конечно, но спорить не приходится. Правила есть правила. Вот, приблизительно, так.

Клиенты Морана, создания, к философическому теоретизированию не склонные и к тому же с весьма ограниченным жизненным сроком, в массе своей придерживались абсолютно другого мнения. Они упорно рвались обратно, в Истинный мир, чтобы там спасти друга, сразиться со злом как с принципом или поцеловать женщину. Говоря проще, публично выразить себя в отчаянном поступке и таким образом навек остаться в умах и сердцах.

И все они ради этого пытались отыскать Джурича Морана. Хотя правила игры начисто исключали возможность повторной встречи.

Вообще с этими правилами многое до сих пор оставалось неясным. Для начала, Моран так и не понял, кто их установил и почему они именно таковы. Да и к чему разбираться? Вот когда вы садитесь работать за компьютер — разве важно вам, из каких деталей он состоит и как это получается, что нолики и единички вдруг складываются в портрет любимой девушки? А потом еще можно, не без помощи тех же ноликов и единичек, проделывать с этим портретом разные штуки, например, нарисовать усы или бороду, или поменять цвет волос, и все это будет в распечатке выглядеть как настоящее! Ну и?.. Как это получается, а?

Если проводить аналогию еще глубже, то у самого донышка колодца сравнений и сопоставлений вполне можно обнаружить подопытного шимпанзе Париса, безошибочно жмущего, банана ради, на зеленую кнопку и игнорирующего кнопку красную…

Но так далеко в своих раздумьях Джурич Моран, разумеется, не простирался. Он останавливался на уровне пользователя персонального компьютера. Как-то это ближе и понятней, чем ученая шимпанзе Парис.

Правила, кстати, просты. Моран делает полароидную фотографию клиента. Для удобства вхождения в образ клиент облачается в подобие того костюма, который понадобится ему в Истинном мире. Переход автоматически вносит усовершенствования в одежду: например, женские капроновые колготки превращаются в настоящие средневековые шоссы, картонный доспех делается стальным, равно и кольчуга из канцелярских скрепок, а сшитая из старой занавески юбка золушкиным мановением обращается в роскошный туалет придворной дамы. Подобные метаморфозы включены в сервис и отдельно не оговариваются и не оплачиваются.

Экипированный надлежащим образом и избавленный от превратностей «языкового барьера» клиент остается в Истинном мире ровно столько времени, сколько существует полароидная фотография. Не копия данного снимка, не картинка как таковая, а именно данная фотография. Та самая, которую сделал Моран своей камерой и в своей студии.

Окей, стоит фотографии испортиться — выцвесть, упасть в ведро с кислотой, угодить в уничтожитель бумаг и так далее, — как клиент автоматически переносится обратно, а мир, в котором он доселе существовал, гибнет. Гибель мира называется Апокалипсис (не вполне точный, но почему-то общепринятый термин). Клиенты Морана периодически устраивают в Истинном мире свои собственные локальные Апокалипсисы. И при этом чем лучше клиент укоренен в мире, тем глобальнее бывает связанная с ним катастрофа. Такая вот эмпирически прослеженная закономерность, опять же, никак не объясняемая.

Иногда клиенты просто умирают. Несчастные случаи, войны, злодеяния соплеменников. Кстати, не такое уж редкое явление. Что поделаешь, трагические исходы не исключены. Следует утешаться тем обстоятельством, что они не исключены никогда, в любом из миров. Об этом не принято открыто говорить в обществе, но ведь люди смертны.

Даже под пыткой Моран не сумел бы объяснить, почему в его бизнесе все обстоит так, а не иначе. О том, что происходит с путешественниками в Истинном мире, он имел довольно приблизительное понятие. Потому что, как уже говорилось, последним условием игры было окончательное и бесповоротное исчезновение Морана из жизни клиентов. Вернувшись из экстремального путешествия, эти бедолаги нередко пытались связаться со своим туроператором — и всегда безуспешно. Ни самого Морана, ни даже его квартиры они в реальном мире не обнаруживали.

Тогда наступал черед бессильных выкриков: «Как же так? А кто же без меня выиграет сражение? Кто оборвет уши мерзавцу Диадану (Фланду, Элноту…)? Кто скажет Оайле (Анеле, Дораде…), что я люблю ее? И вообще, у нас в казарме завтра на обед оленина! Моран, Джурич Моран! Верни меня обратно! Ты не можешь так поступить со мной. Я требую. Я отдал тебе все свои деньги, а ты не выполняешь своих обязательств. Ты положительно обещал, что в Истинном мире я останусь сколько захочу, а я хочу еще! Верни меня обратно, Джурич Моран, верни меня обратно, ведь я пока что не спас мир».

К числу подобных патетических упрямцев, несомненно, относился и Денис Мандрусов, страж Серой границы, воин из замка Гонэл, чудом уцелевший в битве на кровавом ручье. Джурич Моран не знал — да и знать не хотел, — каково Денису, после всего пережитого, приходится дома на мамочкином диванчике перед телевизором.

А Денис смотрел одну детскую передачу за другой, отдыхал от войны — и почти физически ощущал, как зреет уверенность в том, что он, Денис, обязан вернуться в замок. Иначе он больше не сможет уважать себя.

«Я — один из стражей Границы, — уверенно, размеренно проходили в голове Дениса мысли, одна за другой. Достойные, мужские мысли. — Я обязан возвратиться на войну, к моим друзьям, к моим товарищам. Даже если Серая граница захлестнула их… Это ведь, в сущности, не имеет никакого значения. Защитники Брестской крепости стояли насмерть не потому, что рассчитывали таким образом выиграть войну, а из принципа. Вот они же не сдались… — Денис сам от себя не ожидал, что приведет подобный пример. — Гонэл погибла. Сейчас в замке каждый человек на счету. Каждый меч, каждое копье…»

И в конце концов намерение созрело, окончательно оформилось и потребовало действия. Повинуясь ему, Денис в один прекрасный посленовогодний день отправился в логово Морана Джурича. Он хорошо помнил, где оно находится: здание, описанное Достоевским как «дом старухи процентщицы». Желтый дом без украшений, тупым углом выходящий на Екатерининский канал.

Набираясь решимости (разговор-то предстоял нелегкий, да еще с таким эксцентричным типом, как Моран), Денис немного помедлил на набережной, разглядывая окружающий пейзаж: «канаву» в полыньях с утками, чумазые льдины, сугробы у обочины, редко высаженные деревья, окруженные специальными решеточками.

Странный он, этот «дом старухи процентщицы». Вообще весь район странный. Бывают на земле такие места: хоть что ты с ними делай, а они не изменяются. И плевать им на наступление космической эры и падение коммунистического режима. Обычно эта неизменность связана либо с провинциальным духом, либо с духом безобразий. Близость Сенной надежно обеспечивала и то, и другое. Кажется, хоть небоскреб со сверкающими зеркалами здесь возведи — и через пару лет он благополучно усохнет, изрядно подрастеряет блеск и лоск и обратится в «доходную» шестиэтажку со скучными мордатыми кариатидами под балконами третьего этажа.

«О, Гонэл! — подумал Денис, ничуть не стыдясь своей патетичности. — Гонэл, золотая богатырша!..» На мгновение зимний Петербург показался ему невыносимым. Если не жить в Истинном мире — то уж не жить вообще нигде. Вопрос возвращения туда — это вопрос жизни и смерти.

Денис тряхнул головой и вошел в подъезд. А вот и знакомая лестница с осыпающимися ступенями. Денис уверенно взбежал наверх.

Помнится, они с мамой проходили сквозь какую-то огромную коммуналку, где входные двери не закрывались вообще, ни парадная, ни черная. Денис подергал все двери на площадке третьего этажа, но везде оказалось заперто. За одной сразу ожила и забрехала собака. Как будто она сидела на пороге, прижав нос к косяку, и только того и ждала, чтобы кто-нибудь снаружи подал признаки жизни.

Запоминать номера квартир в таких домах бессмысленно. Еще со времен первой перепланировки здесь сбита вся нумерация. Нет, ориентироваться надо на глаз. Проще говоря, найти, где открыто, и нырять туда на свой страх и риск.

После четырех неудачных попыток Денису наконец повезло, и памятный по прошлому разу бесконечный коридор поглотил его. Дверь черного хода терялась далеко вдали, как будто Денис смотрел в поставленные друг против друга зеркала. По законам гадального жанра, из последнего зеркала должно будет потом выбраться чудовище в гусарском мундире и поманить незадачливого гадателя костлявым пальцем.

Денис продвинулся на несколько шагов вперед, и тотчас входная парадная дверь убежала так же далеко, как и черная. Молодой человек оказался в насыщенной предметами и воспоминаниями трубе коммунального коридора — мыслящий микроб в кошмаре линейного времени. Обремененные пыльными шубами вешалки, пожелтевшие детские ванночки, санки — ровесники Ленинградской блокады, лыжи, поеденные молью валенки, заплесневелые кадушки, обитые железом сундуки — все это умножалось и дробилось, а Денис все шел и шел, и мимо него текли маразматические бабушки в ситцевых халатах, дети на трехколесных велосипедиках, мамаши с кастрюлями, подростки в ядовитых майках, кошки, мужчины в мешковатых штанах, пенсионеры, похожие на персонажей журнала «Крокодил»…

В конце концов, ошалев от собственной потерянности, Денис остановился прямо посреди коридора и закричал в пустоту:

— Моран! Джурич Моран!

Никто из обитателей квартиры, заслышав этот отчаянный вопль, даже ухом не повел, так что Денис продолжал кричать — невозбранно и безрезультатно:

— Моран! Джурич Моран! Моран!

Никакого ответа на его призывы так и не последовало.

Денис в панике побежал по коридору. Несколько раз заворачивал за угол, но все равно потом оказывался в изначальном прямом тоннеле, словно бы составленном из зеркал, и видел впереди недосягаемую дверь черного хода. Он сбил с ног какую-то бессловесную старушку, промчался сквозь пьяного соседа с папиросой, — тот даже не пошатнулся, только крякнул, — перепрыгнул через девочку с бантом на макушке и неожиданно вылетел в черный ход на лестницу.

Тяжело дыша, обтирая со лба пот, Денис остановился на площадке. Точно, он был здесь с мамой. Вон и граффити на стене, вроде бы, знакомые — слово FUCK в завитушках. А на той стене должна был вывеска, похожая на вагонную, только вместо «Санкт-Петербург — Новгород» там выведено: «Экстремальный туризм».

Вот здесь она была, точно. Денис отлично ее помнит.

…Он стоял на площадке, заплеванной, с горами окурков между окон, и глупо таращился в пустую стену. Там не только не оказалось таблички. Там вообще не было никакой двери.

Поверить в такую нелепость Денис попросту не мог. Несколько раз он прикладывал ладони к стене, потом отходил и недоуменно смотрел. Затем задрал голову, зачем-то посмотрел наверх, но никого там, естественно, не увидел. Снова приблизился к стене. Глухо постучал в нее согнутым пальцем. Подождал. (Чего, спрашивается, ждал? Что откроется «портал» и оттуда выйдет жулик Джурич Моран, собственной персоной?)

Денис уселся боком на подоконник. Окурки, засунутые между мутными стеклами, попытались удушить незваного гостя. В пику им Денис нарисовал цветочек на стекле. Послюнил палец и нарисовал. Помаялся немного, сполз сподоконника, подошел к пустой стене и снова постучал, сперва кулаком, потом, не стесняясь, ногой.

Эффект нулевой.

Ну, и что теперь остается делать? Только признать свое полное поражение и вернуться к маме.

Денис медленно спустился по ступенькам. Он был так огорчен, что не слышал, как по пятам за ним крадется Авденаго.

* * *

Розовый, ухоженный, аккуратно одетый маменькин сынок, разумеется, ничего не заподозрил. Ни разу не обернулся. Даже не поежился, хотя мог бы, кажется, ощутить кое-чей взгляд на своей спине.

Интересно, как отнесется эльфячий поскребыш к тому обстоятельству, что его до самой квартиры выследил тролль? Ха, настоящий тролль! В Петербурге. Забавно, да?

А что, разве не тролль? Насильственно выброшенный из Истинного мира, Авденаго вовсе не намерен был отрекаться от своего прошлого. Воспитанник Морана и — чего уж там, назовем вещи своими именами! — его холуй. Авденаго — дахати Нитирэна, муж Атиадан, не последний в своем клане.

Дайте только время, и Авденаго возьмет Денисика за трепетное горло.

* * *

Денис приметил тролля на следующий день, когда выходил в булочную. Причем Авденаго не сомневался в том, что Денис смотрит именно на него — и именно с полным осознанием того тягостного факта, что общения им не избежать.

На свой счет Авденаго не обольщался: джинсы с дырой на колене и краденое пальто, пыльное и явно с чужого плеча, делали его похожим на бомжа. Да он, в сущности, и был бомжом. Берлога в коммунальном коридоре, где Авденаго скрывался в первые дни после своего возвращения, — не в счет. Он ведь не кошка, чтобы обитать в коробке под вешалками.

Выслеживая жертву, Авденаго совершенно не торопился. С пугающим, звериным терпением подпирал стену. Ждал, пока Денис с авоськами пойдет обратно домой.

Когда тот показался, Авденаго отвалился от стены и шагнул ему навстречу. Даже улыбнулся — просим отметить этот факт отдельно.

— Привет.

— Пропусти, — сказал Денис, нехотя останавливаясь.

— А что это у тебя в сумочке? — спросил Авденаго, берясь за авоську. И весело глянул Денису в глаза: — Да ты не бойся.

— Тебя никто не боится, — сказал Денис, чувствуя себя глупо.

— Ну, кое-кто все-таки побаивается, — заверил его Авденаго. — Кое-кто, у кого в голове чуть побольше опилок, чем у Винни-Пуха. Знаешь таких?

Денис молчал. Ему вдруг сделалось скучно. Вот от таких занудных гопников он и хотел уйти — уйти навсегда, к Серой границе. Лучше десяток троллей, чем один, с позволения сказать, гоблин.

И тут Авденаго приблизил к нему свое бледное лицо с шелушащейся кожей и белыми бровями, и тихо, совсем тихо прошипел:

— Я не гоблин, ты, идиот. Я тролль.

А затем отпрянул и засмеялся. Больно уж растерянный вид был у Дениса. Тот явно никак не ожидал, что молодой бродяга прочитает его мысли.

— Что, не ожидал? — развязно осведомился Авденаго. Ему понравилось угадывать.

— Да, — признался Денис.

— Слушай, я у тебя там бублики видел, — Авденаго кивнул на авоську. — Сто лет бубликов не ел.

— Бери. — Денис протянул ему один бублик из упаковки.

— Их бы с чаем, — вздохнул Авденаго.

— Извини, домой пригласить не могу, — ответил Денис. Ему показалось, что голос его звучит достаточно твердо.

— Тогда дай десятку на «фанту», — не попросил, а приказал Авденаго.

Денис вынул из кармана и вручил ему десять рублей.

— Ну, пока, — бросил Авденаго, уходя.

Денис вернулся домой смущенный, задумчивый. В общем-то в поведении неприятного субъекта не было ничего особенного. Только вот, наверное, не стоило ему деньги давать. Теперь не отвяжется. И мама, если узнает, распереживается. Как можно, Денисик, разговаривать с незнакомыми! Он наверняка связан с криминальными элементами. Ты не знаешь, а у Изольды Ивановны квартиру так обчистили.

Денис отнес покупки на кухню, а сам вернулся к телевизору. Под отрешенно-мрачный голос ведущего, рассказывающего о загадках смерти Екатерины Второй, — ох, неспроста преставилась государыня после таинственной беседы с монахом Авелем! — Денис покушал фрикадельки с томатной подливкой, подремал. Когда он проснулся, какой-то человек, подключенный к искусственному интеллекту (интеллект страшно мигал разноцветными лампочками и был похож на спрессованную новогоднюю елку), панически кричал: «Я вижу будущее!»

Денис тоже видел будущее. И заключалось оно в том, что завтра парень в вихлявом пальто опять будет околачиваться возле подъезда и гнусно ухмыляться. После маминых фрикаделек и сладкого сна видение показалось особенно неприятным, но Денис нашел в себе внутренние силы справиться с этим и попросил сладкого чаю и какого-нибудь варенья. Мама радостно всполошилась. У нее имелись вишневое и яблочное, покупной джем из смородины, а еще от Нины Анатольевны с ее дачи — из крыжовника. Она несколько раз меняла решение и в конце концов принесла то, что от Нины Анатольевны.

— Все-таки домашнее, хотя она, конечно, не как я делает, — сказала мама.

— Очень вкусно, — одобрил Денис еще до дегустации.

Мама глубоко вздохнула, колыхнув грудью, и вышла из комнаты. Пусть Денечка отдыхает. Он ведь так натерпелся.

После изнурительно долгой рекламы начался увлекательный фильм «Человек-лярва». Денис сунул под локоть подушку с вышитым геометрическим узором, — «бабулечкина память», — и с наслаждением приник к экрану.

Искусственный интеллект не обманул: на следующий день Авденаго вполне ожидаемо выскочил перед Денисом. Тролль караулил свою жертву, забравшись на низкую толстую ветку старой ивы, росшей во дворе, посреди чахленькой клумбы. Когда Авденаго спрыгивал с ветки на снег, пальто взвилось за его плечами, как плащ, а серые глаза сверкнули желтым огнем.

Все эти спецэффекты пропали втуне. Денис посмотрел на своего преследователя весьма тускло.

— Что тебе надо? — осведомился он.

— А что у тебя есть? — вопросом на вопрос ответил Авденаго.

Денис неопределенно пожал плечами.

— Десятку могу дать, — предложил он.

Авденаго расхохотался.

— Больше ничего?

— Ну, рублей двадцать.

— И это все?

— А чего тебе надо? — спросил Денис.

Таким образом, круг замкнулся.

Авденаго несколько мгновений рассматривал его, топчась на снегу, а потом вполне серьезно ответил:

— Того же, что и тебе. Вернуться.

* * *

Мамы дома не было. Ушла на работу, пока Денис еще спал.

Авденаго топтался на пороге.

— Обувь сними, — приказал Денис.

— А тебе-то что? — фыркнул Авденаго, сковыривая с ног кроссовки. — У тебя ведь мамочка полы моет. Ты сам, небось, ручки не пачкаешь.

— Просто разуйся, — повторил Денис. — Не рассуждай.

— Командуешь? — прищурился Авденаго.

— Ты у меня дома, между прочим, а не наоборот, — напомнил Денис.

— Ох, попадись ты мне у меня дома! — обрадовался Авденаго.

— Что ж ты не у себя дома?

— То, — сказал Авденаго, мрачнея. — Мой дом — там. В долине Гарагар. Понял? Мой клан, моя жена. Все осталось в Истинном мире. А я здесь торчу, как дурак.

— Так ты женат?

— Дошло, наконец? — сказал Авденаго, босиком проникая в кухню. Свое пальто он бросил на полу в прихожей, не потрудившись повесить его на вешалку.

Он уселся в старое кресло возле окна, вытянул ноги, пошевелил пальцами.

— У тебя можно помыться? — спросил Авденаго.

— Валяй. Ванна там. — Денис вдруг понял, что ему все равно. Пусть делает, что хочет.

— Слушай, у тебя какой размер? — скрываясь в ванной, поинтересовался Авденаго. И, не дожидаясь ответа, закрыл дверь. Скоро зашумела вода.

Денис разогрел обед. Для себя он такого отродясь не делал, а вот для тролля сподобился.

Тролль! Самый настоящий тролль из долины Гарагар. Денис прикусил губу, задумался. Он ни на миг не усомнился в том, что сказал ему неприятный гость. Совершенно очевидно, что отделаться от тролля не удастся. Да и нужно ли? Ему известна тайна. Здесь, в реальном мире, этот тролль ему, Денису, фактически свой.

— Тебя как зовут? — спросил тролля Денис, когда тот выбрался из ванной, завернутый в любимое полотенце Анны Ивановны, синее, с огромными розовыми цветами. Светлые волосы Авденаго торчали дыбом, физиономия сделалась совершенно красной. Жутко даже представить себе, во что он превращается после сауны.

— Я Авденаго, — сказал тролль.

— А я — Денис, — представился Денис.

Тролль засмеялся:

— Знаю.

— Откуда?

— Я тебя видел.

— Где?

— У Морана, где же еще… — Авденаго вздохнул.

— Я тебе одежду подобрал, иди посмотришь, — сказал Денис. Ему вдруг очень потребовалась пауза — помолчать и осмыслить.

Оставляя мокрые следы, Авденаго прошлепал в комнату, оглядел разложенные на кровати предметы — трусы, носки, вельветовые штаны, черную футболку с черепами, свитер в ромбик.

Потом повернулся к Денису: тот стоял в дверях, ждал, что скажет гость.

— Нарочно старье собирал? — осведомился Авденаго.

— Мама в любом случае заметит, — ответил Денис. — А эти вещи были, по крайней мере, постиранные.

— Ладно, — милостиво кивнул Авденаго, одеваясь. — Сойдет.

Он одернул на себе футболку с черепами и прибавил:

— По сравнению с тем, что я носил в Истинном мире, здесь что ни надень — все будет тряпка.

— Согласен, — неожиданно для себя подтвердил Денис.

— Ладно, — Авденаго широко улыбнулся. — Еда готова? Пойдем, накормишь.

Он бесцеремонно плюхнулся на табурет, поставил локти на стол, потянулся к кастрюле.

— Придется есть ложкой, — предупредил Денис.

— От этой ерунды быстро отвыкаешь, — сказал Авденаго и, видя растерянное лицо Дениса, расхохотался. — Я не из низших троллей, дружок мой Денисик. Я умею пользоваться столовыми приборами.

Денис поставил перед ним тарелку, уселся напротив, откинулся на спинку стула, заложил руки за голову. Изогнулся, глянул на люстру.

— Слушай, а как тебя зовут по-настоящему? — спросил вдруг он.

Не отрываясь от еды, Авденаго пробурчал:

— Авденаго.

— Ты понимаешь, о чем я говорю. — Денис посмотрел на него.

— Нет, не понимаю.

— Твое настоящее имя.

— Авденаго.

— Не тролльское, а человеческое.

— Так бы и говорил…

— Я так и говорил.

— Ты говорил о настоящем имени. Я — настоящий тролль. Мое настоящее имя — Авденаго.

— Хорошо, — сдался Денис, — назови ненастоящее. То, которое в паспорте.

Авденаго пристально уставился на него.

— Ты для чего спрашиваешь?

— Из любопытства.

— Меня зовут Михаил Балашов. Если ты назовешь меня «Миша», я отрежу тебе уши. У вас кухонные ножи вполне приличные, я уже присмотрел.

— Почему ты изменил имя? — поинтересовался Денис.

— Это допрос?

— Я уже объяснял тебе, мне просто любопытно.

— И что, я должен удовлетворять твое любопытство?

— Я ведь пустил тебя в дом.

— Ага, — сказал Авденаго, облизывая ложку. — И так просто я отсюда не уйду, учти. Никогда не жди благодарности от тролля, человечек.

— Я жду не благодарности, — заметил Денис, — а ответа.

— Потому что тебе любопытно?

— Потому что нам с тобой предстоит действовать вместе.

— И какое отношение к этому имеет мое имя?

— Похоже, ты им гордишься, — сказал Денис. — Следовательно, это имеет некое значение.

— Хорошо, — вдруг сдался Авденаго. — Миха Балашов — мелкий уголовник, который до сих пор, наверное, находится в розыске.

«Так, — мелькнуло у Дениса, — мама была бы права. Если бы узнала о существовании Авденаго, конечно. Она именно это и сказала бы. Что он криминальный элемент».

Денис иногда думал точь-в-точь как его мама, и молодого человека это обстоятельство не на шутку тревожило.

— Миха Балашов был никем, — продолжал Авденаго. — Мальчишка, вроде тебя, двоечник, быдло и пушечное мясо.

— С чего ты взял, что ты — быдло и пушечное мясо? — удивился Денис.

— А кто? — пожал плечами Авденаго.

— Не знаю… человек, — растерянно сказал Денис.

— Ага, человек, как же, — оскалился Авденаго. — У нас в школе был учитель, такой Николай Иванович. Он нам это все прямо в глаза говорил. Что мы — пушечное мясо, раз Лермонтова не читаем.

— Ну да! — поразился Денис.

— «Ну да!» — передразнил Авденаго. — Именно, что «да». Ну, и какой мне после этого интерес оставаться Михой Балашовым? А вот Авденаго — другое дело. Авденаго — тролль, муж Атиадан, дахати Нитирэна. — Последние слова он произнес с гордой печалью, сильно удивившей Дениса.

Сейчас Авденаго совсем не напоминал того разболтанного наглого типа, который цеплялся во дворе к хорошему мальчику Денисику. Сейчас Авденаго выглядел намного старше, его лицо расслабилось, перестало кривляться в гримасах, сделалось даже симпатичным — по-своему.

— Что такое Нитирэн? — спросил Денис.

— Наш вождь. Великий вождь, — подчеркнул Авденаго.

— Вроде Сталина?

— Лучше.

— Ясно… А второе слово… — Денис щелкнул пальцами.

— Дахати, — кивнул Авденаго. — Секундант. — Он встретился с Денисом глазами и рассмеялся, не издевательски, а просто весело. — Что, ушам своим не веришь? Не ожидал, что я такие слова знаю?

— Ну, ты, наверное, много разных слов знаешь, — уклончиво произнес Денис. — Всяких. Если ты друг великого вождя.

Авденаго покачал головой:

— Дахати — больше, чем друг. Это заместитель, второе «я», двойник. Дахати берет из добычи все, что захочет. Дахати ест лучшее, ему не отказывают женщины. Дахати должен умереть вместо вождя.

— А, — сказал Денис, немного подавленный таким величием.

Авденаго ухмыльнулся.

— По положению в Истинном мире я гораздо выше тебя, — сообщил он, ковыряя в зубах ножом.

Денис подал ему зубочистки в пластмассовой коробочке.

— Мы с тобой находились по разные стороны Серой границы, — сказал Денис. — Грубо говоря, были врагами. Так что твои титулы, по идее, меня никак не впечатляют.

— Смотри. — Авденаго сжал кулаки и медленно опустил их на стол. — Если бы ты попался к нам в плен, я мог бы показать на тебя пальцем и забрать к себе. Я распорядился бы, чтобы тебя повесили, или отправили на рудники, или отпустили на свободу. И это было бы исполнено. А если бы я попался к вам в плен — что бы ты смог? Смог бы ты забрать меня к себе, или отправить на рудники, или отпустить на свободу?

Денис немного растерялся, но затем собрался с мыслями и ответил, как он надеялся, вполне спокойно и разумно:

— У нас нет рабов. И рудников, кажется, тоже. Так что первые два вопроса бессмысленны.

— А ты так уж уверен, что у эльфов нет рабства? — прищурился Авденаго. — Ты ведь, небось, дальше замка и не ходил, а? Ты хоть бывал в эльфийских лесах? Ты знаком с их обычаями? Ты же ничего о них толком не знаешь. Сколько эльфов было у тебя в друзьях?

— Ну… — Денис начал мысленно подсчитывать и наконец сообщил: — С двумя я точно дружил. Без вопросов.

Авденаго неприятно рассмеялся.

— Вот видишь! Всего с двумя. Как ты можешь утверждать с такой уверенностью, будто знаешь о них все?

— Ну, не все, но кое-что — да, знаю, — Денис пытался стоять на своем, но переспорить тролля ему явно не удавалось.

— Хорошо, хорошо, предположим, ты прав, — с деланным великодушием согласился Авденаго. — А как насчет свободы? Было бы у тебя право просто так взять и отпустить меня на волю? Без объяснения причин, своей властью, своей прихотью?

— Мы не отпускаем на свободу врагов, — сказал Денис. — Что тут обсуждать-то!

— Ты в Истинном мире был куда ниже по положению, чем я, — подытожил Авденаго торжественно. — Я дахати вождя, а ты — простой солдат. Кстати, я вообще сильно удивлен, видя тебя живым.

— Да? — Денис понял, что окончательно сбит с толку.

— Ага, — кивнул Авденаго. — Моран мне положительно обещал, что тебя там изрубят в капусту. Сделают из тебя фарш. Голубцы, в общем. Знаешь, которые ниточкой завязывают. Любишь такие?

Денис молча смотрел на него. Он так растерялся, что, кажется, вообще утратил дар речи.

Авденаго подмигнул ему:

— Да ладно тебе огорчаться, не убили же…

— Почему Моран обещал тебе, что меня убьют? — выговорил наконец Денис.

— Что, интересно? — Хитренькая кривая улыбочка проползла по губам Авденаго. Проползла и скрылась. — Я завидовал тебе, — сказал Авденаго просто. — Вот он и обещал. Из сострадания ко мне.

Денис затряс головой.

— Ничего не понимаю! Ты мне завидовал? Почему?

— Потому что ты — балованный и ухоженный. Потому что у тебя есть мамочка. Потому что ты ничем не заслужил всего этого.

— Все равно не понимаю… Откуда ты мог это знать?

— Я же видел тебя у Морана, — пояснил Авденаго.

— Но я-то тебя не видел!

— Конечно, не видел. Я прятался.

— Ты подглядывал, что ли?

— И подслушивал тоже.

— А как ты оказался в квартире Морана?

— Напряги свой ум, эльфяка. Может, у эльфов и впрямь нет рабства, а вот у нас, у троллей, оно распространено повсеместно.

— Такого не может быть… Мы же не в Истинном мире, а в реальном! — вырвалось у Дениса.

— Какого тролля остановит подобная мелочь? — презрительно хмыкнул Авденаго. — Я был рабом Джурича Морана. Он спас меня от ментов, а потом… — Он махнул рукой. — Я ни в чем не раскаиваюсь. И жалеть меня тоже не надо. Мне завидовать надо! А я тогда сдуру тебе позавидовал. Такой ты был холеный, гладенький. И мамочка за тебя трясущимися ручками двадцать пять штук отвалила. «Помогите, мол, Денисику, отправьте его в круиз, он так не хочет идти служить в армию….» Моран ей — «мур-мур-мур, отправим вашего Денисика к эльфикам, его там прелестные девы будут с ложечки кормить» — и все такое. Мамочка: «Ах, мой Денисик такой нежный, с ним надо поделикатнее…» Тьфу ты. Меня чуть не стошнило. И все равно, понимаешь, — все равно я тебе завидовал!

Денис болезненно сморщился:

— Она — мама, ее не переделаешь.

— Да при чем тут «мама»!.. — Авденаго с досадой выплюнул очередную зубочистку и показал пальцем на кухонный шкаф. — А там у вас что? Может, тортик припрятан?

— Сейчас глянем.

Денис поставил перед Авденаго коробку с мятым эклером и блюдце с раскрошенным печеньем.

— А варенье есть? — жадно спросил тролль.

— Есть. Тут какой-то джем и еще от Нины Анатольевны, с дачи…

— Тащи все, — распорядился Авденаго.

И продолжил, чавкая:

— Ну, в общем, напялили на тебя колготки и прочее тряпье, щелк — и ты уже на лугу среди овечек, пастушек и эльфиечек. Но ведь это несправедливо! Одним — все, а другим — только тряпкой по морде. Я свои соображения Морану прямо в глаза высказал! Представляешь? Он меня еще спрашивает: «Чего это у тебя, Авденаго, такая рожа кислая?» Тут-то я и высказался. Ну, в общем, это довольно смело по отношению к Морану, потому что он бывает просто бешеный… Не веришь? Смотри.

Авденаго поднял ладонь и повернул ее к Денису, так, чтобы тот мог рассмотреть шрам посреди руки.

— Что это? — не понял Денис.

— Это меня Моран ножом, — сказал Авденаго.

— Зачем? — поразился Денис.

— Захотелось ему… Счел, что так надо.

— А ты что?

— Заревел, больно было… Ты бы на моем месте еще и не так заревел! — сказал Авденаго. — Ну, в общем, когда я ему признался, что завидую, Моран только посмеялся. И знаешь, что сказал?

— Что?

— Что отправил тебя на бойню. Что ты сразу же попадешь на войну и там из тебя сделают вот это самое. Фарш.

— На самом деле так приблизительно все и вышло, особенно под конец, когда ваши напали на замок, — признался Денис.

— Но ты жив, — заметил Авденаго и взял целую горсть ломаного печенья.

— Тебя это сильно огорчает? — спросил Денис.

Авденаго не ответил. Вместо этого он знаком приказал налить ему еще чаю, доел печенье и наконец изрек:

— У нас с тобой общая цель. Мы оба хотим вернуться в Истинный мир. Ты поможешь мне, а я — тебе.

— Идет, — кивнул Денис. — Но вот только одна загадка: как нам найти Джурича Морана?

— Никак, — сказал Авденаго, обтирая пальцы о любимую мамину тюлевую занавеску (Денис даже не поморщился — после Истинного мира он сделался человеком железной выдержки). — Я уже все перепробовал. Не забывай, ты был всего-навсего его клиентом, а я — его холопом. Я знал все его прихоти, все придури, я умел угадывать его желания…

— Ага, то-то он тебя ножом пырнул, — вставил Денис, почему-то уязвленный.

— Такова была его прихоть, — невозмутимо отозвался Авденаго. — Ну так вот, я тебе говорю: от тебя он, возможно, и прячется, потому что вряд ли желает видеть эльфеныша; но уж мне-то он бы непременно явился, если бы от него это зависело.

— Хочешь сказать, что Моран не во всех своих поступках властен? — удивился Денис.

— В реальном мире — да, — кивнул Авденаго. — Он связан какими-то правилами, которых ни ты, ни я не знаем. Не исключено, что не знает этих правил и сам Джурич Моран.

— Погоди, — остановил своего собеседника Денис. — Погоди, я не поспеваю… Ты хочешь сказать, что Моран чего-то не знает или не может?

— Ну да, — сказал Авденаго. — Именно об этом я тебе и толкую.

— Я столько всего о нем в Истинном мире наслушался! — вздохнул Денис. — Его там, в общем, за бога считают. Ну, за такого бога, маленького. Но могущественного.

— Моран — изгнанник, — сказал Авденаго. — Моран — преступник. Не мелкий уголовничек, вроде меня, а настоящий преступник, крупный. С размахом. Его по приговору суда выставили из Истинного мира. И, наверное, нарочно так сделали, чтобы он с нами встретиться не сумел.

— Почему? — Денис непонимающе мигал.

Авденаго рассмеялся ему в лицо.

— А ты над этим никогда не задумывался, мамин сыночек? Я так непрерывно думаю. И знаешь, до чего я додумался? Если он начнет общаться с такими, как мы, то рано или поздно отыщет дорогу в Калимегдан. А это станет катастрофой для тех, кто отправил Морана в изгнание. Потому что Моран не простит. Он добрый — по-своему, для тролля, тем более для тролля из высших, — но этих он не простит. Он, правда, со мной об этом никогда не разговаривал, да я-то хорошо его изучил!

— Моран — добрый? — переспросил Денис, вспомнив о чем-то. — И этот добрый обещал тебе, что меня непременно убьют?

— Разумеется, он очень добр, — подтвердил Авденаго. — Только не к тебе, а ко мне. Тебе, конечно, не приходило в голову, что хорошее отношение может распространяться на кого-то другого, не только на твою драгоценную сладенькую персону?

* * *

Анна Ивановна, разумеется, никогда в жизни не позволит пустить к ним в квартиру постороннего человека. Об этом даже и заикаться не стоит. Денис прямо высказал Авденаго все как есть.

— Ну она у тебя и мещанка, — возмутился Авденаго.

— В каком смысле? — Денис нахмурился. — Что ты имеешь в виду?

— Так Николай Иванович говорит, ну наш учитель по русскому… Тьфу! — Авденаго поднял на Дениса глаза и рассмеялся. — Я ведь ненавидел этого Николая Ивановича, просто зубами на него скрежетал и желал ему жестокой смерти, а теперь вот все время вспоминаю… — Он подумал немного. — Наверное, это во мне троллиное проснулось. Тролли своих врагов очень любят. Иногда даже больше, чем родственников.

— Ну, родственники — это особое, — сказал Денис. — У меня тоже тетка есть. И какие-то двоюродные братья. Я не очень-то их жалую. Зануды несчастные.

У него имелась еще родня со стороны отца, но после развода Анна Ивановна пресекла всякую возможность общения Денисика с этими людьми. Чтобы не травмировать мальчика. Ну и заодно чтобы исключить разные пересуды. Ребенку незачем знать о том, какой на самом деле подонок его отец. Пусть лучше думает о папочке хорошо, благородно решила Анна Ивановна.

— Слушай-ка, — заговорил, смущаясь, Денис. Он наконец собрался с духом и задал вопрос, который мучил его больше всего: — А как тебе вообще пришла на ум фантазия сделаться троллем?

— То есть? — не понял Авденаго. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, тролли… они… э… — выдавил Денис и замолчал.

— Ну, что — «э»? — передразнил Авденаго. — Какое «э»?

— Да такое, — выпалил Денис, — что ведь они, ну, «плохие».

— Что? — не веря собственным ушам, переспросил Авденаго.

— Плохие, — повторил Денис чуть более уверенно.

— В каком смысле — «плохие»? — Авденаго забавлялся все больше и больше.

— Ну, в кино, например: индейцы — хорошие, белые захватчики — плохие. Английские корсары — хорошие, испанские — плохие. Ну, русские хорошие, а немцы — плохие… Понимаешь?

— Ты имеешь в виду расхожие пошлые штампы? — вконец развеселился Авденаго. — Признавайся честно! Эльфы — хорошие, тролли — плохие… Да?

Денис, сильно покраснев, кивнул.

— И тебе, конечно, совсем непонятно, как можно по доброй воле играть за плохих. Да?

— Ну… да.

— А Джурич Моран? — спросил Авденаго.

— Что Джурич Моран? — не понял Денис.

— Моран-то сам — кто?

— Ну, Моран — тролль… но из высших. Он — Мастер.

— Ага, а я, по-твоему, из низших, что ли? Я дахати Нитирэна, забыл? И муж Атиадан, Злого Колокола.

— Ну да, ты говорил, — вяло согласился Денис. — Я все равно не понимаю.

— Маугли не понимал, как можно быть человеком, а не волком, — задумчиво проговорил Авденаго. — Но это, наверное, для тебя не убедительно.

— Ты и «Маугли» читал?

— Меня Моран заставил… Я у него всего Достоевского перечитал и кое-что из детской литературы, — признался Авденаго.

— Хорошенькое рабство: сиди себе да почитывай книжку, — сказал Денис с явным намерением подколоть собеседника.

— Ты ведь не пробовал, — возразил Авденаго. И, увидев, какое лицо стало у Дениса, возликовал: — Ага, по морде вижу, не пробовал! Небось, в телик по целым дням пялишься, да? А книгу когда открывал в последний раз? Перед ЕГЭ? Ну вот сперва попробуй всего Достоевского перечитать, а потом уже рассуждай про цепи рабства и про прелести свободы. Про хороших и про плохих.

Денис окончательно сконфузился и замолчал.

Добивая его, Авденаго сказал:

— Я, может, и быдло, но знаю побольше твоего, в том числе и из художественной классики.

— Угу, — сказал Денис.

Авденаго немного смягчился:

— Понял теперь, почему я пошел в тролли?

— Не совсем, — признался Денис.

— Ну ты и тормоз! — восхитился Авденаго.

Денис пожал плечами:

— Я тебе правду говорю. Ты объяснил что-то, но я все равно ничего толком не понял. Но это, наверное, и не важно. Ты тролль, потому что так тебе больше нравится.

— Угу, — сказал Авденаго. — А больше у тебя там пирожных не осталось? Мне эклерчик понравился.

— Нет… Я потом тебе еще куплю. А как другие тролли к тебе относятся?

— Я выкормыш Морана, — сказал Авденаго. — Как они, по-твоему, ко мне относятся?

Денис пожал плечами.

Авденаго взял вилку и принялся тыкать ею в стол, подчеркивая — как бы нанизывая на зубцы — каждый слог:

— Ра-бо-леп-но! У-ва-жи-тель-но! Низ-ко-по-клон-но! Дру-жес-ки! Как-я-заслу-жи-ваю!

Денис отобрал у него вилку и бросил ее в раковину, к грязной посуде. Авденаго не без сожаления проводил ее глазами.

— Атиадан Злой Колокол взяла меня в мужья, — прибавил Авденаго. — Понимаешь?

— Да, — сказал Денис.

— Интересно, — хмыкнул Авденаго, — и что ты понимаешь?

— Что ты женат.

— Ну, давай, а теперь спроси — каково быть женатым на троллихе?

— Каково быть женатым на троллихе?

— Тебе и не снилось! — сказал Авденаго. — Ясно?

— В смысле? — переспросил Денис.

— В том смысле, что… — Авденаго прикусил губу, а потом очень просто, как ровеснику и другу, признался Денису: — После Атиадан здешние девчонки — такая преснятина… Я ни на одну даже смотреть не могу.

— Ясно, — сказал Денис.

— И что тебе ясно? — прищурился Авденаго.

— То, что твоя жена классная.

— У нее есть хвост, — сообщил Авденаго.

Денис, к его великой радости, покраснел.

— Ой, только про это не надо!..

— Ладно, — смилостивился Авденаго. — А у тебя там кто-нибудь остался?

— У меня была хорошая напарница, — сказал, подумав немного, Денис. — Эльфийская лучница. Мрачноватая малость и молчаливая, но с ней было хорошо. У нее парень погиб, вот она и помалкивала. Все о нем думала.

— Очень интересно… А еще кто?

— Ну… — Денис задумался. — Была еще одна. Я с ней с первой познакомился. Поначалу она со мной запросто болтала, потому что мы в одном отряде были… Но это только поначалу. Теперь-то я на нее и глаз поднять не посмею.

— Эльфийки, — выговорил Авденаго неприязненно. — Они ведь почти бессмертны, если их вовремя не прирезать. Им человеческая жизнь — плюнуть и растереть. И пахнет от них противно — ушной серой. Не принюхивался? Ты их острые ушки нюхни — сразу всякое желание пропадет.

— И это говорит муж хвостатой женщины! — возмутился Денис.

— Ты хвоста моей жены не касайся, — предупредил Авденаго.

— И в мыслях не было! — заявил Денис.

— Ну и дурак, — сказал Авденаго. — В мыслях-то вполне можно. И даже рекомендуется. От этого в крови кипение начинается.

— У меня не начнется, — возразил Денис.

— А ты попробуй. Ты ведь не пробовал!

— Что ты все ко мне пристал — «попробуй то, попробуй се»! — возмутился Денис. — Не хочу я ни Достоевского, ни хвостатых женщин.

— А эльфийку остроухую, значит, хочешь?

— Не знаю я… Что пристал!

Авденаго откровенно потешался над ним. Сидел, сложив ладони на сытом животе, и ухмылялся.

— Вот почему троллем быть предпочительнее! Вы ведь ничего в жизни не видите. Ни радоваться не умеете, ни любить, ни книжки читать, ни подраться в охотку, так, чтоб зубы хрустели… У вас и на пирах-то, небось, одни баллады да чинные танцы. Ни игр, ни борьбы. Да? И как еще остроухие от скуки не передохли!

— У них длинная жизнь, — сказал Денис.

— Ну так что у тебя с той эльфийкой? — жадно поинтересовался Авденаго. — Выкладывай, девственник.

— Да ничего, — нехотя сказал Денис.

— А кто она?

— Защитница Ингильвар.

— Ты влюблен в защитницу?

— Я только что это сказал.

— Ну так повтори!

— Да, — рявкнул Денис. — Я влюблен в защитницу Ингильвар! В госпожу замка. Когда я в нее влюбился, я не знал, что она станет защитницей. И она этого не знала. А теперь уже поздно.

Авденаго вдруг стал серьезным. И даже улыбаться перестал.

— А ведь если ты на ней все-таки женишься, — медленно проговорил наконец Авденаго, — то наше положение в Истинном мире сравняется. И ты сможешь, указав на меня пальцем, сказать: «Я оставляю этого раба себе» или «Я отпускаю этого пленника на волю». А, Денис? А? Что скажешь? Ну?

Он протянул руку к своему собеседнику и тряхнул его за рукав.

— Что скажешь, Денис?

— Я скажу: «Повесить его на стене, чтоб другим неповадно было!» — выпалил Денис.

Авденаго расхохотался.

— Вот это по-нашему! А теперь, брат, нам с тобой нужно все-таки добраться до Джурича Морана и Истинного мира.

Глава восьмая

— Бросай! — приказал Авденаго.

Денис помедлил с камнем в руке.

— Не нравится мне все это, — проговорил он, поворачиваясь к своему спутнику. — Ужасно не нравится.

— Да? — переспросил Авденаго. — А вот мне ужасно нравится. У тебя там, внутри, — он фамильярно постучал Дениса пальцем по груди, — вот тут есть какая-то преграда. Типа «хорошие мальчики не разбивают окна соседской дачи». На самом деле именно эта преграда и не позволяет тебе стать троллем.

— Да не собираюсь я становиться троллем!

— Ладно, но ведь эдак и мужем Ингильвар ты не станешь… Навечно застрянешь в девственниках.

— По-твоему, защитница Ингильвар согласится быть моей только в том случае, если я сумею преодолеть себя и расколочу окна дачи Нины Анатольевны? — Денис покачал головой. — Странная логика.

— Безупречная, — возразил Авденаго. — Троллиная, то есть без изъяна… Мы ведь уже обо всем переговорили, да?

— Да, — нехотя признал Денис.

— Я должен где-то жить, да?

— Да.

— Самое удачное место — у тебя дома. Да?

— Ну… наверное.

— Опять ты мямлишь! — вспыхнул Авденаго. — Не «наверное», а точно. Во-первых, ты меня знаешь. Знаешь, кто я такой. И не выдашь ментам, даже если они спросят. Так?

— Так.

— Угу. Во-вторых, я, кажется, знаю, как добраться до Морана. Без меня тебе все равно его не найти. Так?

Денис промолчал.

— Кидай, — после паузы приказал Авденаго.

Денис размахнулся и бросил камень. Стекло взорвалось, на снег нарядно осыпались осколки.

Авденаго поленом обстучал зубцы удержавшихся в раме обломков, чтобы не пораниться, и забрался внутрь. Его лицо мелькнуло в пустом проеме.

— Иди сюда, — позвал он Дениса.

— Я лучше… тут, — ответил Денис.

— Тебя это не спасет, — предупредил Авденаго. — Если менты нас будут брать, то обоих. И их не волнует, забирался ты внутрь или нет. Дело у нас с тобой общее. В одной папочке. Так что лучше лезь.

Денис нехотя подчинился.

Он бывал у Нины Анатольевны в гостях летом. Тогда он маялся от скуки. Мама и Нина Анатольевна пили чай, обсуждали сорта клубники, завидовали какой-нибудь третьей соседке, у которой удачно выросли георгины, подсчитывали, сколько она потратила денег на машины с землей. Земля на участках была привозная. Собственная здешняя почва плодородием не отличалась.

Иногда Нина Анатольевна спохватывалась.

— Денисик, — говорила она, — иди поиграй на веранде. Только на грядки не выходи. И к колодцу не приближайся. Я его, конечно, закрыла, но все равно не приближайся. Береженого Бог бережет.

— Да, да, Денечек, — подхватывала мама, — что тебе с нами, старухами, сидеть, иди поиграй.

Во-первых, мама не была старухой — и таковой себя никогда не считала, а во-вторых, Денис решительно не понимал, во что можно играть на веранде Нины Анатольевны, где не было ни игрушек, ни просто каких-либо интересных предметов, кроме разве что неработающего будильника и царапучей кошки.

Сейчас дача была пуста. Связанные с ней воспоминания стали мертвыми и иссохшими, точно египетские мумии. Очень старые мумии, за которыми дурно ухаживают нерадивые музейные сотрудницы.

Авденаго хищно огляделся по сторонам. Олень и танцовщица с ковра ответили ему пыльными взорами.

— Что будем брать? — спросил Авденаго.

— То, что обычно бомжи берут, — еду, посуду, немного из одежды и какую-нибудь книжку, — сказал Денис.

— Для благополучного ребенка ты слишком много знаешь о том, что крадут бомжи, — заметил Авденаго.

— Я на даче вырос, — объяснил Денис. — Тут постоянно кого-нибудь обворовывают.

— Ладно, учиним небольшой погром, — решил Авденаго. — Мы ведь не обязаны растаскивать все это старушачье барахло. Тем более, твоя мать может увидеть у тебя какую-нибудь вещь.

— Даже если и увидит, — сказал Денис, — по-твоему, она догадается, откуда?

— У таких, как твоя мать, все блюдца наперечет, — ответил Авденаго. — И свои и чужие. Она даже помнит, почем за что платила.

Денис промолчал. Он знал, что Авденаго прав.

Именно Денис предложил отправить маму на дачу. Не насильно, разумеется, — применять к маме какое-либо принуждение Денис никому бы не позволил, — а с помощью хитрости. Следовало сделать так, чтобы мама приняла это решение самостоятельно. Подтолкнуть ее, так сказать. Ненавязчиво и кротко. Потом еще для виду можно поломаться и поотговаривать — тогда она точно уедет. А Авденаго тем временем вселится в квартиру Мандрусовых, и они с Денисом смогут вместе без помех разработать план поиска Джурича Морана.

— Нам с тобой, я думаю, недельки хватит, — рассудил при этом Денис.

Авденаго наморщил нос:

— А если не хватит? Представь себе только, что неделя пройдет, а мы не доберемся до Морана…

— Тогда придется тебе от нас съехать, — сказал Денис. — Тебе нельзя будет оставаться, если мама вернется.

— А договориться с ней — никак? Скажешь, что, мол, товарищ… — вкрадчиво произнес Авденаго.

Денис решительно покачал головой.

— Я ее знаю. Ни за что не согласится. Еще и справки о тебе наводить начнет — тогда вообще такое начнется!

— Я не могу просто так взять и отправиться к себе домой, на прежнюю квартиру, — отрезал Авденаго. — Моя мать мне мало сказать — не обрадуется. Да она меня сразу ментам сдаст. К ней ведь наверняка уже приходили и про все мои дела рассказывали. А она мужиков в принципе терпеть не может. Я как перестал быть пухленьким и ссаться под себя, так сразу заделался в ее глазах мужиком — то есть естественным врагом.

— Не может быть, — усомнился Денис. — Она ведь мама.

— Много ты мам видел, — огрызнулся Авденаго. — Моей точно никогда не встречал. Я, может, поэтому хочу троллем быть. Чтобы с такими, как она, не иметь ничего общего. Понял теперь?

Денис молча кивнул.

— Мне одна дорога — в Истинный мир, — продолжал Авденаго. — Иначе, брат, уж прости, я у тебя по-любому надолго застряну.

— Надолго не получится. У мамы отпуска только на неделю осталось, — задумчиво произнес Денис. — Я так думаю, за неделю мы с тобой должны управиться. А если не получится… значит, не судьба. Значит, нам вообще никогда не…

— Да заткнись ты, — оборвал его Авденаго. — Глупостей не болтай. Рано или поздно Морана мы добудем. Нам бы только переговорить с ним… Эх, ладно. Будем решать проблемы по мере их накопления… Ну, и как мы твою мать на дачу сплавим?

— Она воров боится, — сказал Денис. — Может, обворовать нашу дачу? Ей обязательно соседи позвонят, они каждое воскресенье наезжают и потом звонят. Рассказывают, где и что. Один раз сгорел дом на соседнем участке. Разговоров потом было!..

— Какой толк ехать на свою дачу, если ее уже ограбили? — удивился Авденаго. — План хорош, только глупый. Надо подработать. В общем, я так полагаю, мы с тобой ограбим соседскую дачу. У тех соседей, которые ездят, а потом звонят. Твоя мать, как узнает, сразу всполошится — и охранять. Или там сторож есть?

— Был, да прошлым летом, кажется, помер, — сказал Денис, подумав.

— Вот и хорошо.

Вот и хорошо… Они отправились на следующий же день. Денис там не был несколько лет. Анну Ивановну очень беспокоило охлаждение сына к даче. Она все повторяла: «Это же для тебя, чтобы свежий воздух, и ягоды все свои, все с грядки — натуральное, без всякой химии…» И сама себя утешала: «Ничего, внуки пойдут, им все достанется…»

Внуков пока не предвиделось. Вместо этого Денис ехал туда с бомжеватым парнем, мелким уголовником, который считал себя троллем и тосковал по Истинному миру. Так тосковал, что готов был поджечь половину садоводства, а самих садоводов побросать в колодцы.

Денису вдруг показалось, что он едет на дачу для того, чтобы предать собственное детство. И от того, что они намеревались разгромить не собственную мандрусовскую дачу, а соседскую, немногое менялось.

* * *

Анна Ивановна, разумеется, оказалась на высоте.

— Денечек, можешь себе представить, — взволнованно заговорила она, едва Денис явился домой (под вечер, уставший и еле держащийся на ногах). — У Нины Анатольевны дачу ограбили!

— Да ну? — вяло удивился Денис.

— Да. Она сейчас звонила. Они поехали в этот раз пораньше и прямо чуть-чуть разминулись с грабителями!

Денис подумал об Авденаго: они расстались возле вокзала, Авденаго буркнул «бывай» и двинулся в сторону Екатерининского канала. На вокзале висел выцветший и малоузнаваемый портрет Михаила Балашова, но никто из пассажиров не обращал на него ни малейшего внимания. Говорят, в Англии вместо «фотороботов» или вот как у нас, жутких по качеству ксероксов с карточки из паспортного стола, используют шаржи. И число пойманных преступников, говорят, от этого растет! Но у нас до такого прогресса еще не дошло. Миху Балашова если задержат, то только по случайности.

Денис поймал себя на том, что немного беспокоится о нем. Самую малость. В конце концов, они стали союзниками только на время и по необходимости. По суровой необходимости вернуться в Истинный мир. А как только это произойдет, жизнь снова разведет их по разные стороны фронта. И они опять превратятся в непримиримых врагов.

— …Ты представляешь? — говорила тем временем Анна Ивановна, отдуваясь. — Пришли бы на полчаса раньше — и все. Могли бы и погибнуть.

— Что? — рассеянно переспросил Денис.

— Ох, сейчас такое трудное время, Денечек, ведь человека убьют ни за что, за пару чашек… Нина Анатольевна совершенно разбита. Мне ее муж звонил. К ней даже вызывали «скорую». Окно выбито… Ты слушаешь?

— Да, мама. Окно выбито, — послушно повторил Денис.

— Послушай, Денечка, ты должен быть очень осторожным. Мы уже всех обзвонили и договорились, что все будут теперь там дежурить. В садоводстве. Одному, конечно, ни в коем случае нельзя. Надо ездить сразу парами. Чтобы одна дача и другая. Тогда можно сразу прибежать и спугнуть.

— Кого спугнуть? — не понял Денис.

— Если опять полезут.

— Не полезут, — сказал Денис. — Ну мама, что за глупости!.. Какое там дежурство!..

— Вот ты отрицаешь, — проговорила Анна Ивановна с обидой, — а между прочим, когда жил Сергей Лукьянович, такого не случалось.

— Какой Сергей Лукьянович? — не понял Денис.

— Сторож! Он прошлым летом помер, — сказала мама.

С мамой было удобно то, что она об одних и тех же вещах всегда говорила в одних и тех же выражениях, так что можно было сразу понять, о чем идет речь и в какую базу данных следует заносить дополнительную информацию. Так, слово «помер» однозначно маркировало ситуацию со сторожем садоводства. Следовательно, покойного сторожа звали Сергей Лукьянович, светлая ему память.

— Полез пьяный на фонарь зачем-то, — прибавила мама, — да и свалился. Жил бы, так никакие воры бы не сунулись!

— Это точно, — кивнул Денис. И замирая спросил: — А их видели?

— Кого? — не поняла мама.

— Ну, воров! — объяснил Денис. — Их видели?

— Сама Нина Анатольевна — нет, но Изольда Ивановна видела, когда они на станцию шли. Еще обратила внимание, что ребята какие-то идут. «Я, — говорит, — сразу подумала, не озоровать ли приехали. Молодежь сейчас стала такая…» Да, Денечка, — прервала рассказ Анна Ивановна, — ты у меня исключение, но вообще сейчас молодежь стала очень тяжелая. Совершенно неуправляемая! Раньше за воровство сажали, а теперь… — Она безнадежно махнула рукой.

— Кое-где кисти отрубают или даже по локоть, — заметил Денис. — Очень эффективно. Но воруют все равно. Человек так устроен, мама, он не может не воровать.

Она посмотрела на него с горьким неодобрением, как бы подозревая в том, что он смеется над матерью. Она, Анна Ивановна, отдала Денисику все, всем ради него пожертвовала, чтобы только поднять ребенка, поставить на ноги… а он теперь смеется.

Денису стало стыдно, и он обнял маму.

— Мам, я же не о себе. Ты сама говоришь, что молодежь стала тяжелая.

Нужное и вовремя сказанное слово как бы включило в маме соответствующий звуковой файл, и она вернулась к прежней теме:

— Изольда Ивановна говорит: «Мне бы, — говорит, — сразу их остановить и спросить, куда они идут, в какое садоводство и к кому», но тут у нее на плите закипело, и она отвлеклась. А я ей говорю: «Очень хорошо, Изольда Ивановна, что так вышло. Ведь такие люди сейчас стали! Очень тяжелое время. Могут убить за пару тарелок. А если бы они вас, упаси Боже, по голове ударили? Нет, это в прежние времена все друг друга знали, а теперь надо осторожнее».

— Она их хорошо разглядела? — спросил Денис.

— Она уже старая, да еще без очков! — с сердцем произнесла Анна Ивановна. — Бестолковая стала, между нами говоря. Молодежь как молодежь. Парни. Двое. Так, приблизительно описала: рост средний, куртка синяя… Приходил из райцентра дознаватель, составил фоторобота…

— Ясно, — сказал Денис. — Значит, никого найти нельзя?

— Может, и найдут их, — сказала Анна Ивановна. — Я завтра еду. Ты голодный, наверное, Денечек? Я тут уже в четвертый раз разогреваю. Иди помой руки.

— Хорошо, мама.

За ужином Денис сделал еще несколько попыток отговорить Анну Ивановну и не ехать на дачу, но она была непреклонна.

— Да что со мной случится? И я не одна поеду. Будет еще Борис Викторович, заодно и колодец посмотрит, там, кажется, надо одно кольцо менять… Зимой, конечно, никто менять не будет, но посмотреть надо… И Нина Анатольевна, конечно, там сейчас. Я должна ее поддержать.

— Она ведь с мужем, — напомнил Денис. — Я к тому, что у нее есть, кому поддержать.

При слове «муж» Анна Ивановна устремила на сына взгляд одновременно печальный, тревожный и таинственный. Когда и кому это, спрашивается, муж служил опорой? Уж точно не Анне Ивановне. Она успела нахлебаться горя с Денечкиным отцом. Денечке об этом, конечно же, знать не следует, но между нами…

Мда. Никакой опоры из мужа для Нины Анатольевны.

— А Борис Викторович — старый хрыч, — сказал Денис. — Толку с него… Если до дела дойдет, его любой гопник разберет на части.

— Борис Викторович, — сказала Анна Ивановна, озабоченно морща лоб, — вполне надежный мужчина. И напрасно ты считаешь, что он ни на что не годится.

— Так ты его сама так называла, — напомнил Денис.

— Это… другое, — сказала Анна Ивановна с досадой, но нимало не смущаясь. — Это насчет агентства «экстремального туризма». Да ерунда это все. Сразу было понятно, что все это чушь. Только дурят людей! Борис Викторович сам был в заблуждении. Ему было очень неприятно, когда я сказала. Он и сам не знал.

— Ясно, — проговорил Денис.

«Интересно, — подумал он, — если бы реальная опасность существовала… Если бы действительно в садоводстве орудовали злокозненные воры, такие, что и по голове могут пенсионерке дать, — я отпустил бы маму? — Ответ пришел быстро и сразу: — Да ни за что. В квартире бы запер. Или сам бы с ней поехал, на худой конец… Хорошо, что никаких бандитов там нет».

— А ты, Денечек, оставайся дома. За квартирой тоже надо смотреть. Я мобильник возьму, ты не волнуйся.

— Я, мам, не волнуюсь, — сказал Денис. — Если с тебя хоть волос упадет, я с этого Бориса сниму сразу всю голову.

Мама польщенно засмеялась.

— Вот и хорошо. Ты еще будешь кушать, или мне убирать?

* * *

И мама уехала на несколько дней — караулить дачи и увлекательно проводить время в свежесозданном клубе Обеспокоенных Садоводов. Заодно и кольцо в колодце посмотреть. Зимой еще что хорошо — можно заходить на чужие участки и смотреть, как они устроили разные дачные штуки: место для качелей или беседку. Можно найти замерзающую голодную кошку, принести ее домой и осчастливить. Или встретить потерявшегося пса, чистопородного и, несомненно, очень дорогостоящего. И тоже осчастливить.

В общем, возможностей много. У мамы будет, чем занять время.

Авденаго возник во дворе рано утром. Денис едва успел закрыть за мамой дверь, как тролль уже нарисовался на пороге. Оттеснив Дениса плечом, ввалился в квартиру.

— Я мыться, — сообщил он. — От ментов ушел. Может, они и не меня искали. То есть, скорее всего, не меня, но… В подвале отсиделся. Там грязно.

Он скрылся в ванной, а потом оттуда высунулась голая рука и выбросила вещи.

— Постирай, — распорядился Авденаго. — Мне чистое нужно.

— Ну ты наглец, — сказал Денис.

Рука скрылась, в щель между дверью и косяком просунулась физиономия Михи Балашова.

— Если тебе нравится подвальная вонь, пожалуйста. Я ночевал рядом с горой мусора. Под мусоропроводом.

— Я лучше постираю, — сдался Денис.

— Можешь маме оставить, — хихикнул Авденаго, исчезая.

— Маме я такое не оставлю, — проговорил Денис, разглядывая вещи. — Она меня до смерти запытает вопросами: где я был и как ухитрился так испачкаться. «Очень тебя прошу, Денечек, никуда не ходи, сейчас такое тяжелое время».

А тем временем мама ехала себе на дачу, морщила лоб, читала дамский роман в мятой обложке и очень-очень переживала за Нину Анатольевну.

* * *

— С тобой как было, когда ты вернулся? — спросил Денис. Они с Авденаго подходили к дому старухи-процентщицы.

— Никак, — буркнул Авденаго. — Пустая стена и все. Один голый FUCK.

— Ясно. Со мной тоже.

— Я видел, — сказал Авденаго. — Я за тобой подглядывал.

— Следил, что ли?

— На сей раз случайно вышло, — признался Авденаго.

— Теперь понятно, как ты меня нашел, — сказал Денис. — Ты за мной от морановской квартиры шел!

— Угу.

— Следопыт.

— А ты болван, — огрызнулся Авденаго. — Даже не почуял, что за тобой слежка.

— Может, и почуял, только оборачиваться лень было. Тебе понадобилось — ты сам объявился.

— Ладно, — сказал Авденаго примирительно, — а в первый раз ты что помнишь?

— Табличка была на двери. Вроде вагонной. Белая с синими буквами, — начал вспоминать Денис.

— Погоди, — остановил его Авденаго, — какая табличка?

— Ну, как на вагоне, только толстая. «Агентство экстремального туризма».

— Табличка была, между прочим, медная с красивой гравировкой, — произнес Авденаго.

— Нет, белая.

Авденаго показал ему кулак.

— Медная. Я сам ее чистил несколько раз. И полировал особой смесью. Моран очень внимательно следил за тем, чтобы она сверкала. Это, говорит, лицо фирмы. Лицо должно сверкать. А ты, говорит, на такую роль не годишься, потому что у тебя морда кислая.

— Очень умно, — одобрил Денис. — Прямо твой узнаваемый портрет.

— Я к тому, что табличка была медная, — упорно гнул свое тролль.

— Наверное, она меняется, — сказал Денис примирительно. — Тебе так виделось, а мне иначе. А теперь она и вовсе пропала.

— Наверное, так, — буркнул Авденаго. Денис, однако же, видел, что он остался при своем мнении. Просто спорить неохота.

А что толку что-то доказывать, если нет ни двери, ни таблички? От чьей-либо правоты они здесь не появятся. Так и останется разрисованная уродливыми иероглифами пустая стена…

Удрученные молодые люди поднялись по лестнице — Авденаго знал, как войти прямо к морановской берлоге, минуя «русский Нил» коммунального коридора квартиры напротив. Вот окно с горой пыльных окурков, вот и заплывший пылью, но все еще различимый цветочек, который Денис нарисовал слюнями на стекле.

— Ты вообще-то веришь в порталы? — спросил Денис у своего спутника.

Тролль криво улыбнулся:

— Портал — не вопрос веры или неверия. Мы оба с тобой проходили через такую штуку.

— Порталы открываются и закрываются, — сказал Денис. — Обычно существует какая-то закономерность их закрывания и открывания.

— Угу, — подтвердил Авденаго, — осталось только понять, какая. Ты, надеюсь, уже близок к пониманию.

Денис медленно покачал головой.

Оба знали, что все безнадежно. Здесь, у стены, эта безнадежность представала им особенно отчетливо. Пока они рассуждали о Моране и порталах, сидя на кухне в мандрусовской квартире и опустошая банки с вареньем, у них еще оставалась какая-то иллюзия касательно того, что с мирозданием можно «договориться». Ведь существуют же правила, по которым можно нарушать правила! Положим, все вокруг повинуются законам, но это не исключает наличия героев. А герои повинуются лишь исключениям из правил. На то они и герои. Для них нарочно создан какой-то особенный мир. Как бы параллельный. Все срываются в пропасть или там погибают под стрелами, но Индиана Джонс всегда доходит до цели. Почему? Потому что ему подыгрывают сценаристы.

Ни Денис, ни Авденаго, очевидно, героями не являлись, потому что ни один чертов сценарист им не подыграл и ни один чертов помощник режиссера не выкрикнул в рупор: «А теперь — портал! Пускайте дым! Нечипоренко, где дым? Где Нечипоренко? Кто-нибудь, НЕ-МЕД-ЛЕННО пускайте дым!..»

Вместо этого из квартиры на пятом этаже высунулась противная баба в тапках и пестром халате. Она свесила над перилами свою лохматую голову и завопила, напрягая тощую шею:

— Шляются тут! А ну, вон отсюдова! Сейчас милицу позову!

Молодые люди переглянулись, дружно рассмеялись — это их очень объединило, но совсем ненадолго, — и, чтобы не спорить с глупой бабой, быстро выбежали из подъезда.

Слышно было, как она с грохотом захлопнула дверь своей квартиры.

Это прозвучало триумфом безнадежности, ее апофеозом. Как будто не чья-то там квартира закрылась, а все порталы мира. И теперь даже в Чехию будет на каникулы не съездить.

Денис уже хотел было сказать об этом Авденаго — просто так, чтобы только прервать унылое молчание, — как вдруг тролль схватил его за руку повыше локтя и сжал с неожиданной силой:

— Гляди.

И немного театральным жестом указал пальцем на грязный сугроб, наваленный на набережной между двумя деревьями. Деревья росли за оградками, каждое в крохотном персональном садике. Это, вероятно, вызывало справедливое негодование местных собак. Ну так вот, сугроб громоздился, как крепостная стена, а деревья высились как две башни. Очень высокие, с множеством окаменевших на морозе флагов-ветвей.

В сугробе барахталось некое существо, имеющее сходство с человеком. Оно пыталось выбраться, слепо хватая руками снег и воздух.

— Подойдем, — предложил Авденаго.

— Зачем? — пожал плечами Денис.

— Интересно же, — объяснил Авденаго.

— Что тебе интересно?

— Когда мы в первый раз проходили, этого здесь не было.

— Сугроб точно был, — возразил Денис.

— А этого, которое в сугробе, — его точно не было, — настаивал Авденаго.

— Ну шел кто-то пьяный и провалился! — взорвался Денис. — Тебе-то что за охота на это глядеть? В долине Гарагар на пьяные рожи не налюбовался досыта?

— Между прочим, тролли вовсе не пьяницы, как считается по вашу сторону Серой границы, — насупился Авденаго. — Просто иногда создается такое впечатление. Абсолютно ошибочное. Тролли умеют пить. Они позволяют алкоголю развеселить себя. Пьяный тролль — это на самом деле такой тролль, который допустил, чтобы алкоголь…

— Ясно, ясно, — прервал его Денис, — но какое отношение это имеет к… — Он тоже не договорил.

Они остановились возле самого сугроба, и вдруг Денис увидел, что несчастный алкаш, застрявший в снегу, — женщина, и притом молодая. Глупо и невовремя пронеслось в памяти, как Авденаго говорил, что, мол, на здешних девчонок и смотреть-то не может, такая они преснятина.

Вот эта девчонка — уж она-то явно преснятиной не была. Одета она была не по сезону, без куртки. Волосы встрепаны — прическа вроде «африканских косичек» со вплетенными в волосы разноцветными нитками, только все это торчало дыбом и к тому же намокло и выпачкалось.

Она высвободила из снежного плена один локоть и утвердила его на поверхности сугроба. Затем ее лицо повернулось прямо к Денису, и юноша с ужасом увидел, что оно все обмотано нитками. Нитки торчали из ушей, залепляли глаза, они свисали из носа, лезли изо рта, как черви в фильме «Человек-лярва». Каждый выдох выталкивал наружу все больше этих «червей», но к полному освобождению не приводил.

«Она же сейчас задохнется,» — подумал Денис.

И еще: «Кто с ней это сделал?»

А потом, совсем нелепо: «По рукам видно, что молодая…»

Пока он стоял, оцепенев, Авденаго наклонился над женщиной и подхватил ее за подмышки.

— Держись за меня, я вытащу, — сказал тролль спокойным тоном.

Она судорожно вцепилась свободной рукой в его куртку. Авденаго расставил ноги пошире, потянул. Сперва ничего не происходило, потом в теле девушки что-то хрустнуло. Она яростно забилась в объятиях Авденаго и наконец освободила вторую руку.

Денис сообразил, что надо помочь, бросился на колени, принялся раскапывать сугроб. Неожиданно он наткнулся в снегу на что-то более твердое, похожее на большую сосульку. Оно дернулось, и Денис понял, что это нога.

Авденаго потянул, напрягаясь, еще раз, и сугроб наконец расступился. Он разверзся, точно чрево земное. Девушка обвисла на руках Авденаго. Ее голова запрокинулась, и Денис снова увидел жуткое лицо, как будто поросшее пестрой шерстью.

Авденаго уложил ее на снег и, пренебрегая слюнями, обильно истекавшими из широко раскрытого рта девушки, начал выдергивать нитки, мешавшие ей дышать. Он тянул их одну за другой. Денис топтался поблизости, не зная, как помочь, и не соображая, каким образом лучше подобраться к девушке.

Наконец он присел на корточки с другой стороны и осторожно потянул за толстую желтую нить, что торчала из девушкиного уха. Авденаго на миг встретился с Денисом взглядом:

— По уму, надо их все разом выдернуть, но я боюсь.

— Пока мы копаемся, она успеет помереть, — сказал Денис. — По-моему, она уже вообще не дышит.

— Ты умеешь делать искусственное дыхание? — спросил Авденаго.

Денис покачал головой.

— Тебя должны были в школе научить, — настаивал Авденаго.

— Тебя тоже, — огрызнулся Денис. — Ты что, в школе не учился? Небось, в такой же, как я.

— Я двоечник и прогульщик, а ты нет.

— Временами-местами, — неопределенно сказал Денис. Ему надоело чувствовать себя дураком.

Казалось, потоку ниток не будет конца. Рядом с девушкой уже лежала целая гора. Пару раз мимо проходили какие-то люди. Поглядывали с любопытством, но вопросов не задавали. Очень удобно стало жить, когда народ российский постиг идею права личности на приватность. Типа того, что к человеку не надо лезть с предложениями помощи, пока этот человек сам не попросит. Конечно, в России это держится только потому, что в моде вообще все западное. Выйдет из моды западное — и опять возле каждого мальчишки с разбитой коленкой начнут собираться чужие мамы с зеленкой наготове и даже дяденька постовой.

Ну а пока следует пользоваться моментом.

Только одна старушка, которая ничего не знала про моду на западное и про права личности на приватность, задержалась поблизости и вперила в Авденаго пронзительный взор старого гэбиста. Но Авденаго опередил ее. Он повернулся к старушке — с виду она была совершенно мирная, в хорошенькой кружевной вязаной шали на седой птичьей головке, — и зашипел:

— Прочь отсюда!..

Старушка обиженно заковыляла дальше.

— Таких бабок только троллиным манером проймешь, — удовлетворенно кивнул Авденаго.

— Может, не стоило обижать? — нерешительно спросил Денис. — Она, наверное, как лучше хотела.

— У таких старушек глаз-алмаз, — сказал Авденаго. — Забыл, что ты теперь тоже в розыске? За ограбление дачи?

Денис не ответил. Наклонился над девушкой и выдернул из ее уха последнюю нитку.

Он все опасался, что какая-нибудь нитка окажется прикрепленной к какому-нибудь жизненно важному органу. И тогда девушка начнет истекать кровью прямо у них на руках.

Авденаго тем временем решился. Он собрал в горсть целый пучок ниток. Глянул на Дениса.

— Ну что, доктор, будем резать?

— Слушай, я боюсь…

— И я боюсь, но иначе мы ее, как говорится, потеряем. Держи ее за уши, а я вытащу этот хлам. По-моему, это просто вроде кляпа. Ни к чему не приросло.

— Ты тоже об этом подумал?

— Тролли сведущи в подобных искусствах, — сказал Авденаго таким тоном, что Денис так и не понял, шутка это была или нет. — Держи крепче. Да, и имей в виду: ее может стошнить. Кашлять точно будет. Так что отвернись, а то она тебя всего забрызгает… Готов?

Денис кивнул.

— Йеееххх! — взвизгнул Авденаго.

Здоровенный — как только помещался в узком девичьем горлышке, — комок слипшихся ниток упал на снег. И… ничего. Серая, как грязный сугроб, и такая же холодая девушка лежала доской.

— Ну нет! — ахнул Денис. — Ой, нет!..

Он наклонился над ней и стал согревать ее дыханием.

— Нет, — бормотал он, снимая нитки с ее лица. Несколько раз он задевал ногтем ее кожу и, кажется, поцарапал ей скулу. — Эй, давай, ну давай…

Неожиданно Авденаго рассмеялся. Денис глянул на него дико.

— Ты что?

— Я ее знаю, — объяснил Авденаго, все еще посмеиваясь. — Погоди-ка, нужно ей в нос подышать. Или наоборот, нос зажать, а дышать в губы. Умеешь?

— В кино видел, — буркнул Денис.

— Я тоже — в кино. Надо еще на сердце давить. Блин, я не знаю, где у женщин сердце…

— У меня слева, — сказал Денис. — А что, у троллей женщина — не человек?

— У троллей и мужчина — не человек, — ответил Авденаго. — Нет, вот ты мне покажи, где у тебя сердце. Пальцем покажи.

Денис ткнул себя в левую половину груди.

— Ага! — с торжеством воскликнул Авденаго. — А у нее на этом месте сиська. Понял теперь? Она тебя не похвалит, если ты ее за эти места хватать начнешь.

— Я ведь для хорошего дела, — сказал Денис.

— Это ты ей будешь объяснять, когда она очнется.

— Ну, она, когда очнется, нас поблагодарит.

— Она по морде нам надает, и тебе первому, что руки распускаешь, — обещал Авденаго.

— Ну а что делать? — растерянно спросил Денис. — Может, лучше я ей в нос дышать буду, а ты — за сиську хватать?

И тут девушка неожиданно изогнулась дугой и страшно захрипела. Краска прихлынула к ее щекам и лбу. На несколько секунд девушка опять задержала дыхание, а потом густо кашлянула и выплюнула на снег комок кровавой слизи, в котором, как жирные микробы, свернулись крохотные обрывки ниточек.

— Фу! — выговорила она, села, согнулась, стукнулась лбом о свои колени.

Авденаго обнял ее, прижал к себе.

— Все, все, — прошептал он ей на ухо.

Ухо у нее горело и сильно распухло. Девушка дернулась — всякое прикосновение к воспаленной слизистой причиняло ей боль.

Авденаго снял с себя куртку, закутал девушку. Легонько встряхнул.

— Ты на Екатерининском канале, — сказал он. — Поняла?

Она осторожно подняла голову, исподлобья огляделась. Увидела Дениса, задержала на нем взгляд, но совсем ненадолго. Потом безошибочно уставилась на морановский подъезд.

— Его там нет, — сказал Авденаго.

Ее пересохшие губы шевельнулись. В углах рта кровоточили болячки.

— Джурича Морана там больше нет, — повторил Авденаго. — Идем. Потом поговорим.

Денис сказал:

— Я возьму машину.

И понял, что это — первые разумные слова, произнесенные им за довольно долгий отрезок времени.

* * *

— Теперь ты видишь, как правильно мы поступили, когда сбагрили твою мать на дачу! — заявил Авденаго.

Деянира сидела посреди кухни на табурете и держалась за сиденье обеими руками. Авденаго восседал в кресле и разглагольствовал. На плите закипал чайник. Денис с гребнем в руках стоял за спиной Деяниры и выбирал из ее волос грязные нитки. Безнадежные колтуны он вырезал маникюрными ножницами. Деянира морщилась, но помалкивала.

— А я не сразу тебя узнал, — сказал ей Авденаго. — Тебя что, вот так прямо к морановской квартире вынесло?

Она молча моргнула.

— Повезло, что мы рядом оказались, — продолжал Авденаго.

Она приподняла брови.

— Что мы там делали? — Авденаго задал вопрос вместо Деяниры. И сам же на него ответил: — Пытались найти старого пройдоху. Да только он испарился. Как не бывало. И самое противное, я ведь уверен, что он там, на месте! Может быть, даже видит нас. А мы его — нет. Тычемся в пустоту, как больные котята.

Деянира задышала глубже и чаще, а потом сипло произнесла:

— Евтихий…

Авденаго махнул рукой.

— Иди лучше купаться, амфибия. Остальное потом обсудим, когда ты себя человеком почувствуешь. Дениска, ты закончил ее вычесывать? Пусть полежит в ванной, придет в себя. На женщин водные процедуры хорошо действуют.

Слабым жестом Деянира показала, какие, по ее мнению, процедуры хорошо действуют на троллей, после чего поднялась с табурета. Денис вовремя подхватил ее, иначе она бы упала.

— Слушай, может, я тебе помогу… ну, в ванной, — тихо предложил Денис. И немедленно покраснел. — Я без намеков, без всяких там… ну, подколов… Просто чтоб ты не утонула.

— Не утону, — хрипнула Деянира.

— Все равно ты дверь не закрывай, — сказал Денис. — Только шторку задерни. Чтобы если что, мы успели тебя спасти.

— Уже спасли, — прошептала Деянира. — Одного раза хватит.

Держась за стену, она добралась до ванной и скрылась там. Денис озабоченно посмотрел на закрывшуюся за девушкой дверь, повернулся к Авденаго:

— Как, по-твоему, она там не утонет?

— Эта девчонка прожила в Истинном мире дольше, чем ты или я, — проговорил Авденаго. Он тоже, очевидно, раздумывал о Деянире. — Не так-то просто сжить ее со свету…

Тролль лениво сполз с кресла, заварил чай, вытащил из холодильника яйца, молоко и зеленый лук, принялся стряпать омлет.

— Все тролли хорошо готовят, — пояснил Авденаго, поймав недоуменный взгляд Дениса: он никак не ожидал, что жилец вдруг начнет проявлять кулинарную инициативу. — Это у нас в крови.

— По крови ты вовсе не тролль, — буркнул Денис. Ему показалось, что Авденаго читает ему лекцию с поучениями, а Денис такого терпеть не мог.

— Откуда тебе знать? — возразил Авденаго. — По-твоему, наши обряды введения в клан — просто пустые церемонии? Знаешь, какие они длинные и кровавые, сколько там подвохов, загадок и ловушек? Пока тебя новым родичем признают, вдоволь нахлебаешься и помоев, и кровищи, и юшки из собственного носа.

Денис неопределенно пожал плечами. Вот уж над чем он никогда не задумывался, так это над троллиными обрядами введения в клан нового родича.

Авденаго смотрел на приятеля насмешливо и чуть снисходительно:

— Для чего же тогда их, по-твоему, проводят, если это — всего лишь пустые церемонии?

— Не знаю… — выдавил Денис, мысленно посылая Авденаго проклятие. Опять тролль выставил его дураком. — Ну, для порядка.

— Для порядка существуют штрафы и смертная казнь, — тотчас возразил Авденаго. — А обряды, по крайней мере, у троллей служат для преобразования.

— Преобразования? В смысле — чтобы стать другим, переделанным? Не символически, на самом деле?

— А что тут такого? Да, на самом деле. Был ты пустое место, а превратился в мужа Атиадан по прозвищу Злой Колокол. Был ты никто, а стал троллем, членом могущественного клана…

— Но ведь это все равно условность, — сказал Денис.

— Условность — это штамп в паспорте, поставленный дурой в ЗАГСе, — объявил Авденаго. — А если ты пролезал у троллихи между ног, если кусал ее за хвост…

— Стоп, — Денис поднял ладонь, — мы ведь, кажется, договорились: ни слова о хвосте твоей жены.

— Это ты просил, чтобы я об этом при тебе не рассуждал, а я никаких обещаний на сей счет не давал. Мне, может быть, приятно вспоминать, каков на вкус ее хвостик.

— Авденаго! — зарычал Денис.

— О, наконец-то я вижу огонь в твоих глазах! — обрадовался Авденаго, разбивая яйцо в глубокую тарелку и доливая туда молоко. — Молодец. Я уж думал, ты совсем хладнокровная жаба. Где у вас венчик для взбивания?

Деянира выбралась из ванной, обернутая в полотенце и укоризненной тенью возникла на пороге.

— Ой, одежда, — спохватился Денис. — У тебя какой размер?..

Он смерил Деяниру взглядом и ужаснулся, представив себе на этом худеньком тельце любой из монументальных туалетов Анны Ивановны.

Очевидно, у Авденаго уже развился дар чтения нехитрых денисиных мыслей, потому что тролль, хихикнув, подсказал:

— Мы же в Питере, чувак. У нас полное господство унисекса. Подбери ей что-нибудь посимпатичнее из своего барахла, а мамочкино не трогай.

— Тьфу, — с облегчением проговорил Денис.

И тут Деянира сказала:

— Представляете, ко всему я там привыкла, но только не к отсутствию белья… По трусам — ужасно скучала.

Денис стал совсем багровый.

— У меня, кажется, остались «семейные»… Ну, без пуговиц…

Деянира опустилась на пол, скользя вдоль косяка, и принялась смеяться… Она смеялась и смеялась, захлебываясь слезами, а потом закашлялась, плюнула на полотенце с розовыми цветами комочком крови, посерьезнела, вздохнула и затихла. Денис молча поднял ее и почти волоком утащил в комнату.

Она вернулась спустя минут пятнадцать. В том самом свитере в ромбик, который поначалу носил Авденаго. Заново постиранный, он теперь был вручен Деянире. Летние джинсы Дениса были ей немного великоваты. Оказывается, за год жизни в Истинном мире она здорово похудела. Ничего, наесть задницу — дело недолгое. Начинать можно прямо сейчас — омлет был готов.

— Садись. — Авденаго кивнул на кресло. — Тут самое удобное место на всей кухне, если ты умеешь кушать, держа тарелку на коленях.

— Это все умеют, — сипло откликнулась Деянира, устраиваясь в кресле.

Горло у нее болело, глотать было больно. Глаза слезились, из уха, кажется, текло. И губы все растрескались. Но ела она с наслаждением.

— Тебя как зовут по-настоящему? — спросил ее Денис, когда она вручила ему грязную тарелку и потянулась за чашкой с чаем.

Авденаго хмыкнул:

— Он ко всем пристает с этой ерундой. Вынь ему да положь, как тебя зовут по паспорту. Ну, порадуй мальчика, скажи ему, а то он ночью заснуть не сможет.

— Диана Ковалева, — назвалась девушка.

— Диана? — переспросил Денис.

Девушка сощурилась:

— Тебя что-то удивляет? Говори прямо сейчас или молчи об этом вечно.

— Да нет, я так… — сказал Денис. — Странное имя. Диана.

— Странное? — переспросила она зловеще.

— Редкое, — поправился Денис.

— Уже лучше, ковбой. Продолжай.

— Чем же Морана не устроила «Диана»?

— В каком смысле?

— Ну, имя редкое, а он поменял его на еще более редкое, — объяснил Денис.

— А с чего ты взял, что это именно Моран поменял мое имя? — осведомилась Деянира.

— А что, ты сама? — Денис широко улыбнулся.

— Нет, ты угадал, — призналась Деянира. — Это Моран… Ему так больше нравилось. Он считал, что «Деянира» подходит мне лучше, чем «Диана». И любое другое имя вообще.

— Моран на всех накладывал свою лапу, — вставил Авденаго.

— Кроме меня, — возразил Денис. — Я остался собой.

Авденаго и Деянира дружно воззрились на него, а затем столь же дружно расхохотались.

— Ладно, — сказала наконец Деянира-Диана, — не обижайся, Денис. Это стресс. Я еще немножко поведу себя эксцентрично, а потом опять стану как все люди… Вот прямо сейчас и начну. Так, э… Вежливость. Да. Очень вкусный был омлет. И чай просто чудесный.

— Ага, — сказал Денис. — А где в Истинном мире ты встречала этого бродягу? — Он указал подбородком на Авденаго. — Он утверждает, будто вы знакомы.

Деянира неопределенно улыбнулась:

— Была одна историйка в Гоэбихоне.

— Ясно-ясно, — вздохнул Денис.

— Нет, правда, мы виделись с ним в городке, где я жила, — повторила девушка. — Жила, работала и делала неплохую карьеру… — прибавила она с нажимом. — И вот как-то раз он туда явился… с нехорошими намерениями, разумеется. Хотел кое-что украсть.

— И, между прочим, вполне преуспел, — вставил Авденаго.

— Тролли всегда преуспевают, если цели у них нехорошие, — сказала Деянира.

Авденаго хмыкнул и послал Денису ехидную улыбку.

— Мы, тролли, — мы ведь плохие, — напомнил Авденаго. — Что же тут удивительного? Все силы зла на нашей стороне. Нам помогает Темный Властелин. Не так ли, Денис?

Денису не хотелось, чтобы тролль одолел его в словесном поединке в присутствии девушки. А переспорить Авденаго все равно не удастся. Лучше уж просто промолчать.

Деянира, к счастью, и сама имела зуб на тролля.

— Мне, в общем-то, плевать, что там Авденаго натворил в других местах. Но из-за той кражи в Гоэбихоне пропал мой парень. Евтихий. Помнишь такого?

— Вообще-то я совсем не хотел ему зла, этому твоему Евтихию, — сообщил Авденаго. — Наоборот. Он тебе никогда не рассказывал, как я спас его от горнодобывающих работ?

Деянира смотрела на Авденаго молча. Она действительно очень сердилась.

Авденаго невозмутимо продолжал:

— Люди — неблагодарные скоты… Старина Евтихий мог бы проявить хотя бы малую толику признательности. Так нет же, он упрямо ненавидел меня с первого дня нашей встречи. Между прочим, пытался зарезать меня во сне… Этого он тебе тоже не рассказывал, голубка Деянира? — Авденаго хмыкнул. — А вот я желал ему добра. И когда увидел его с тобой, от души порадовался тому, что у него жизнь налаживается…

Деянира вздохнула.

А Денис простодушно удивился:

— Так у тебя в Истинном мире остался парень?

— Да, — кивнула Деянира. — Его звали Евтихий.

— На самом деле Этиго его звали, — тотчас поправил Авденаго, ухмыляясь. — Тролльское такое имя. Очень красивое, кстати.

— Евтихий — не тролль, — возразила Деянира. — Он человек. Настоящий человек, без примесей.

— Эй вы, двое, чуть-чуть подробностей! — попросил Денис. — Евтихий — он тоже наш?

— В каком смысле «наш»? — удивилась Деянира.

— В смысле — отсюда, из Питера? — объяснил Денис.

— Евтихий — тамошний, — сказала Деянира. Она махнула рукой, как бы показывая на очень далекий Истинный мир.

— Этиго, — опять поправил Авденаго. Он нарочно дразнил девушку, чтобы посмотреть, как она отреагирует.

Но она, кажется, слишком устала, чтобы играть с троллем в его игры.

— Ты дал Евтихию свободу, и он вернул себе прежнее имя, — напомнила Деянира. — У тебя больше нет на него прав. Он тебе не принадлежит. Ни он сам, ни его имя. И вообще, оставь его в покое!

Авденаго дернул углом рта:

— Ладно, ты в своем праве. Забирай его.

— Я так и сделала, — напомнила она. — Он больше не боится тебя.

— Ага, теперь он боится тебя…

— Может, и так, — не стала возражать Деянира. — А ты против?

Авденаго засмеялся и ничего не сказал.

Денис спросил девушку:

— Почему ты вернулась в Питер? Ты сделала это по доброй воле? Тебе хотелось домой, к родителям?

— Нет, — ответила она. — Мне нравилось там. В Истинном мире. В Гоэбихоне.

— Зачем же ты ушла оттуда?

— Обстоятельства.

— Какие?

Денис был настойчив, хоть и старался обходиться с девушкой по возможности мягко. Авденаго в данном случае вполне поддерживал приятеля. В кои-то веки Денис действовал умно. Диана Ковалева запросто может замкнуться в себе и потом вообще ничего не рассказать. Подобных пленников следует допрашивать, пока они сбиты с толку, деморализованы, дезориентированы, больны, бредят, плохо соображают и действительно могут наболтать о себе лишнего. Стоит им хоть немного восстановить силы и собраться с мыслями — все, начинаются вранье, недомолвки, хитрости и чугунное молчание.

— Гобелен, — вымолвила Деянира так тяжело и многозначительно, как будто попыталась одним-единственным словом объяснить абсолютно все.

Однако ничего у нее не получилось: оба парня глядели на нее выжидательно и явно требовали продолжения.

Деянира нехотя продолжила:

— Один из великих даров Морана Джурича человечеству… Мне было приказано уничтожить его.

— Кто посмел отдавать тебе подобные приказы? — удивился Денис.

Деянира блеснула глазами. Кажется, это проявление гордости отняло у нее остаток сил, но Авденаго не позволил ей упасть в обморок и тем самым прервать рассказ.

Он плеснул девушке водой в лицо. Она ойкнула, вздрогнула и поджала губы.

— Я хотел как лучше, — объяснил Авденаго. — После обморока всегда какое-то неприятное ощущение.

Он передернул плечами, как бы показывая — какое.

— Спасибо, — сказала Деянира.

— Так кто же приказал тебе уничтожить подарок Морана Джурича человечеству?

— Хранитель уставов гильдий, — сказала Деянира.

— То есть, ты ему подчинялась? — уточнил Денис, мысленно молясь о том, чтобы Деянира не сочла его слова проявлением ехидства и не оборвала рассказ.

— Ему все мастера подчинялись, — ответила девушка. — Таково требование гильдийской чести… Вам этого не понять.

Денис пожал плечами, а Авденаго сказал:

— Каждый лик чести да будет благословен.

Дениса поразил серьезный тон, которым Авденаго произнес эти слова.

И еще его вдруг охватило удивительное чувство. Такого с ним никогда не случалось. Ну, то есть, может быть, было похожее — в замке Гонэл. Но чтобы здесь, в маминой квартире… Денис прямо не ожидал, что такое возможно.

Это было какое-то огромное тепло, граничащее с восторгом. Потому что ему была дарована возможность общаться с людьми, способными думать и разговаривать вот так. Ну, возвышенно. По-настоящему возвышенно. И это не из книг, а на самом деле. Из жизненного опыта, что ли. В общем, здорово.

— …а я сумела выбраться, — донесся до него голос Деяниры.

Денис вздрогнул. Кажется, наслаждаясь счастьем, он пропустил кусок рассказа.

— И что, за тобой не было погони? — удивился Авденаго.

— Почему же, была… Они едва не схватили меня. Я пряталась в домике смотрителя колодцев.

— А что сам смотритель колодцев, неужели он тебя не видел? — поинтересовался Авденаго. — Или ты убила его? Очень предусмотрительно.

— Да он спал, а я была осторожна, — объяснила Деянира. И тут же призналась: — На самом деле мне просто повезло, что он спал так крепко. Он мог проснуться в любой момент.

— И тогда бы ты его убила, — подхватил Авденаго.

— Я убила гобелен, — сказала Деянира. — У меня было с собой четыре, все похожие.

— Четыре? Это явное излишество. Ты пожадничала, Деянира. Зачем ты взяла так много?

— Потому что один из четырех был создан Мораном.

— Работу Джурича Морана всегда можно отличить от любой другой, — заметил Авденаго. — Неужели ты не узнала его руку?

— Было темно, а времени разбираться не оставалось, — Деянира нахмурилась. — Почему ты все время перебиваешь? Для чего пытаешься уличить в неточностях? Я что, на допросе?

— Да, — кивнул Авденаго. — А ты тормозная. До тебя долго доходит.

Деянира махнула рукой:

— Думай что хочешь… Я спряталась и в темноте кромсала ножом гобелены. Сперва один, потом второй.

— Очень по-троллиному — уничтожить все в надежде, что погибнет не только полезное, но и подлежащее уничтожению, — одобрил Авденаго. — Это Евтихий тебя научил? Он должен был перенять от своих господ хотя бы немногие их обычаи. Такое нередко случается, имей в виду. Так что не удивляйся, если он вдруг начнет чудить и требовать от тебя разных троллиных ухваток… или, скажем, рассуждать о женских хвостах…

Денис остановил его жестом и тихо спросил:

— А потом что случилось, Деянира?

— Потом? — Она вдруг улыбнулась, очень одинокой и горькой улыбкой. — Потом — ничего. Вселенная из ниток. Знаешь, как в кино, когда нормальная картинка вдруг превращается в мультяшную… Нитки, просто нитки. Пряжа. Вся вселенная из ниток…

— И сугроб на Екатерининском канале, — заключил Авденаго. — Где ты едва не задохнулась насмерть.

— Люди смертны, — сказал зачем-то Денис. — Любой из нас мог погибнуть.

— Да, это придает нам самим героичности, а нашим деяниям — смысла, — совершенно ясным голосом произнесла Деянира. Она вытянула ноги, откинулась на спинку кресла и мгновенно заснула. Почти полная чашка едва не выпала из пальцев девушки — Денис успел поймать ее в последний момент.

Глава девятая

В жизни Дениса еще не случалось такого странного времени. Когда они с Авденаго затевали свою авантюру, все выглядело сравнительно просто: тролль поселяется в квартире Мандрусовых на короткое время; потом они находят Морана, и Авденаго благополучно перебирается к своему хозяину. Между тем Анна Ивановна приезжает с дачи, полная заново перемолотых идей и свежих впечатлений. А молодые люди, если повезет, снова отправляются в Истинный мир — заканчивать там незавершенные дела.

Однако день возвращения Анны Ивановны близился, а Моран по-прежнему оставался недостижим. И, в умножение проблем, к Авденаго прибавилась еще и Деянира.

Поначалу она только ела и спала. И еще хозяйничала в косметических запасах Анны Ивановны.

— У твоей матери что, нет даже аллергии на комаров? — возмущенно спросила она Дениса в первый же день.

— Тебя покусали комары? — удивился Денис.

Деянира смерила его раздраженным взглядом. Если неведомый Евтихий и впрямь решился связать свою судьбу с этой девушкой — многое придется вынести Евтихию.

— Ты видел, в каком состоянии у меня кожа? — осведомилась Деянира.

Денис послушно принялся ее рассматривать.

Она отмахнулась:

— Прекрати!

— Я просто не понял, как это связано с аллергией на комаров, — признался Денис.

— Мне нужна любая мазь, которая снимает раздражение кожи и слизистой, — снизошла Деянира. — Можно, например, от ожогов. Лучше, конечно, без гормонов.

— Так бы и говорила, — обиделся Денис. — Я схожу в аптеку.

— Нужна еще гигиеническая помада, — прибавила Деянира. — И маска для лица. Гипоаллергеная. Лучше две: очищающая и питательная. Запомнишь?

— Я лучше запишу, — сказал Денис.

Из аптеки он принес пакет, тесно набитый таинственными коробочками.

Деянира заняла спальню Анны Ивановны. Заявила, что у нее серьезный стресс и поэтому-де ей необходимо отлежаться. Она убрала со столика очки Анны Ивановны, недочитанный любовный роман, таблетки от головной боли и какое-то неопознанное гомеопатическое средство, и разложила тюбики, купленные для нее Денисом.

То и дело Деянира требовательно стучала в стенку, и тогда Денис приносил ей чай с печеньем. Деянира всегда представала ему в каком-нибудь новом ужасающем виде: то с маской на лице, то с жирно намазанными губами, то с тампонами на веках.

В последний раз она призвала к себе Дениса около одиннадцати вечера.

— Нужно немедленно поехать на канал и собрать все нитки, которые вы из меня вытащили, — заявила она.

— Что?! — Денис даже поперхнулся от неожиданности.

— Долго объяснять, — сказала девушка. — Просто они могут оказаться весьма ценными.

— В каком смысле?

— В таком смысле, что они могут представлять значительный интерес.

— Мы говорим сейчас о твоей блевотной пряже?

— Выбирай выражения, — строго приказала Деянира.

— Еще напомни мне о том, что в Истинном мире ты превосходила меня по социальному статусу.

— Я и в здешнем мире тебя превосхожу, — фыркнула Деянира. — Поезжай на канал и подбери нитки. Я их, так и быть, сама отстираю.

— Может быть, лучше утром? — спросил Денис безнадежно. Он уже понял, что она будет настаивать.

— Утром их подметет дворник, — сказала Деянира. — Я уже размышляла над этим. Раньше хорошо было, дворники не работали, и мусор лежал на месте неделями. Потеряешь квитанцию, а потом запросто ее найдешь. Отрадно, конечно, что Питер стал чище, но есть и оборотная сторона: за нитками придется ехать прямо сейчас.

— А раньше ты сказать не могла? — осведомился Денис, выразительно поглядывая в черное окно. — Ну хотя бы часа в четыре?

— В четыре часа я лежала почти без сознания… — с достоинством отвечала Деянира. И прибавила примирительным тоном: — Мне это самой только что в голову пришло. Насчет ниток. Я тебе честное слово потом объясню, почему это так важно… — Она величественно отпустила Дениса, махнув ему расслабленной кистью: — Ступай же. Поезжай на канал и забери эти нитки, умоляю.

«Наверное, я должен радоваться тому, что она не назвала меня „голубчик“, — подумал Денис сердито, выходя из ее комнаты. — Барыня нашлась».

Авденаго отнесся к требованию Деяниры вполне серьезно.

— Мы имеем дело с Мораном, дружище, — сказал он, выслушав рассказ Дениса об очередной придури их нового партнера. — Тут ни одной мелочью пренебрегать не стоит. Если тебе лень ехать, я сам скатаюсь, только денег дай на дорогу и на пиво.

Денис ему дал пятьдесят рублей. Авденаго посмотрел на купюру укоризненно, но ничего говорить не стал.

* * *

Итак, в доме появилась девушка, а это — нечто, совершенно не похожее на маму. То и дело ванна оказывалась запертой, холодильник — несмотря на наличие в нем некоторых вполне съедобных продуктов — был объявлен «совершенно пустым», а у Дениса существенно прибавилось хлопот и расходов. Зато посуда была теперь вся перемыта и притом очень тщательно.

Кроме того, Деянира изумительно зашила все прорехи на одежде — своей, Дениса и Авденаго.

Разноцветная пряжа, привезенная с канала и отстиранная средством «Ворсинка», сохла в гостиной на бесплатных газетах «Мой район» и «Метро». Если бы Денис был кошкой, он бы выгибался дугой и угрожающе шипел всякий раз, когда проходил мимо этой кучи.

— Ты не хочешь позвонить родителям? — спросил Деяниру Денис на третий день ее возвращения.

Девушка выглядела уже вполне прилично. Отечность век прошла, губы тоже начали заживать. Только уши еще побаливали.

Деянира лежала в постели и рассеянно просматривала каталог «Икеа» за последний квартал. Анне Ивановне эти каталоги регулярно привозила приятельница, которая работала неподалеку от магазина «Икеа». Анна Ивановна сама туда не ездила, слишком далеко, да и незачем, но каталоги охотно листала и время от времени мысленно прикидывала — какую вещь она хотела бы прибрести. Помечтаешь-помечтаешь над каталогом — вот тебе и радость, вроде как от покупки. Это ведь неправда, что невозможно насытиться одним только запахом. Анна Ивановна, например, запросто проделывала такой фокус.

Услышав о родителях, Деянира опустила каталог на одеяло и сильно побледнела.

— Что? — испугался Денис. — Они умерли?

— Кто? — спросила Деянира.

— Твои родители — «кто»!

— Почему умерли? — еще больше побледнела Деянира.

— Не знаю… А чего ты пугаешь?

— Я? — она возмутилась, задышала. — По-моему, это ты меня всякими глупостями пугаешь… Нет, я просто… Тьфу ты, из-за тебя все мысли в голове путаются… Денис, я не знаю.

Он сел на край ее постели, как часто сиживал с мамой, когда еще был маленьким.

— Чего ты не знаешь?

— Я ведь не знала, что уйду в Истинный мир. Твоя мама — она, например, знала, что ты уезжаешь путешествовать. А у Авденаго… Ты же слышал, какая у него мама. Со мной все вышло по-другому. Я попала в Истинный мир случайно. Баловалась у Морана… и тут…

— Ты брала вещи Джурича Морана?

— Фотоаппарат. Да. — Она кивнула несколько раз. — Хотела сделать фотографию на память, а его не было дома…

— Ничего себе, как он тебе доверял! — восхитился Денис.

— Он считал меня маленьким демиургом, — скромно объяснила Деянира. — Творцом, вроде него самого. В общем, Мастером. Я ведь мечтала добраться до самого Калимегдана. Представляешь? Войти в обитель Мастеров! Стать с ними вровень… Не сразу, конечно. Сперва следовало покорить Гоэбихон и, не останавливаясь на достигнутом, двигаться дальше… и дальше… пока белые башни Калимегдана не окажутся у моих ног.

Денис слушал внимательно, даже сочувственно. Он отдыхал в такие минуты. Необходимость взвешивать каждое слово, постоянно быть готовым к стычке с язвительным троллем или с раздражительной мастерицей, — все это выматывало Дениса. Наверное, они оба правы: он — простой солдат, и ничего больше. Ну так и обращались бы с ним соответственно, зачем же обязательно вступать в «умные» дискуссии? Достали. Денис боялся, что в конце концов не выдержит и подерется.

Деянира изредка давала ему передышку. Держалась просто и даже как будто искала его сочувствия.

— Видишь ли, я просто… пропала, — призналась девушка.

— Как Евтихий?

— Да.

— Наверное, тут есть какая-то параллель, — предположил Денис. — В ваших судьбах. То один, то другой — вы оба пропадаете.

— Может быть, — не стала отрицать Деянира. — Но мои родители этого не знают. Они ведь просто папа и мама. А я у них — единственная дочка. И вдруг я исчезаю, ни слова не сказав! Я им даже письма отправить не смогла, как ты понимаешь. Мне представить себе страшно, что они подумали.

— Ну так и что же теперь, так и прятаться всю жизнь?

— Хочешь меня с квартиры выпихнуть?

— Дура, — сказал Денис.

После этого она попросила телефон и за закрытой дверью долго плакала.

Денис сидел в гостиной и тупо смотрел в стену. Он был совершенно вымотан. Неужели все девушки так усложняют жизнь, свою и близких? Интересно, хвостатая жена Авденаго — тоже такая?

Деянира стукнула в стенку. Денис поднялся и устало потащился назад, в спальню.

Она вернула ему телефон. Ее лицо было красным и опухшим, как подушка, но глаза светло сияли.

— Я поговорила с папой, — сообщила она севшим голосом. — Он обещал уладить с мамой, чтобы мне не пришлось с ней объясняться. Знаешь, оказывается, к ним заходил Джурич Моран и предупредил их о моем отъезде. Правда, он хороший? — Она зевнула. — Завтра поеду домой…

— Ты довольна? — спросил Денис. Он сделал над собой усилие и погладил ее твердый лоб.

— Спасибо, — прошептала Деянира.

Она опять заснула.

Дениса тревожила ее сонливость — он считал это признаком болезни; но Авденаго уверял его, что беспокоиться не о чем:

— У нее хорошие защитные механизмы. Она просто эмоционально вымотана.

— Я тоже, — заметил Денис. — Однако не засыпаю, как щенок, с мячиком в зубах.

— Очень точное сравнение, — хмыкнул Авденаго. — Пусть отдыхает. Ей еще с родителями общаться. На это потребуется немало сил.

* * *

На следующий день существенно потеплело, и пошел снег. Мокрые хлопья валились с неба так поспешно, словно убегали от кого-то, кто напугал их там, наверху.

Денис и Авденаго взялись проводить Деяниру до ее дома. Чтобы ей не так страшно было ехать к родителям. Пусть по крайней мере по дороге отвлекается от всяких там ненужных мыслей.

— Я себя ужасно чувствую, — призналась за завтраком Деянира. — Просто кошмарно. Мне совсем не хочется домой. Просто до крика. И это очень странно… Я ведь скучала по родителям. Я вообще люблю маму и папу, — прибавила она с вызовом, хотя никто из собеседников и не думал поднимать ее на смех или как-то возражать. Утверждать, например, что любить маму и папу — устаревший предрассудок.

— Ну, это, конечно, волнительно, — сказал Денис, когда девушка замолчала, рассматривая сосиски с макаронами, которые приготовил для нее Авденаго.

Деянира не ответила.

Авденаго снял с плиты закипевший чайник. Денис поднял палец, показывая, что просит налить ему чаю. Тролль полностью захватил власть на кухне. Теперь при нем даже сахар никто в чашку класть не смел — Авденаго все делал сам.

Деянира подняла затуманенный взгляд.

— И в самом деле — глупо! — воскликнула она. — Я себя чувствую так, словно нашкодила и теперь боюсь наказания. Как будто мне пять лет, честное слово!.. — Она покачала головой. — Очень, очень глупо, — повторила она.

— Но ведь ты и в самом деле нашкодила, — напомнил Авденаго. — Ты баловалась с вещами Джурича Морана. Ты брала без спросу его фотоаппарат!

— Можно подумать, ты никогда этого не делал, — возразила она.

— Никогда, — ответил Авденаго.

— Давай, ври дальше. Ты ведь жил у него.

— Да.

— И что, даже пальцем не притрагивался?

— Он мне запретил.

— Подумаешь! «Запретил»!

— Он убедительно запретил, — повторил Авденаго.

— Ладно, — сказал Денис, видя, что его сотрапезники опять вот-вот переругаются, — давайте заканчивать завтрак и поедем на канал.

— Не терпится сплавить меня куда подальше? — осведомилась Деянира.

— Просто твои родители ждут.

— Они целый год ждали, еще один час ничего не решает. — Она вздохнула, взялась за вилку. — Я действительно боюсь и тяну время.

— Мы будем рядом, — заверил Денис. — Если что, беги сразу к нам.

— Если — «что»? — грустно переспросила Деянира. — Если мама начнет плакать? Если она постарела?

— Почему же непременно «постарела»? — возразил Денис.

— Потому что папа так говорит… что она сильно сдала за последний год. — Деянира вздохнула. — Я не хотела, чтобы вышло так! — Она в сердцах откусила от сосиски и принялась жевать.

Денис допил чай.

— Едем, — сказал Авденаго. — Посуду потом вымоем. Надо, в самом деле, поскорее покончить с этим мучением!..

Они оделись и вышли под снегопад.

* * *

На Сенной царила снеговая паника. Ветер прилетал из всех переулков, выходящих на площадь, и белые хлопья в ужасе пытались спастись от незримых разинутых пастей. Канава с обнаженной трубой обледенела; труба лежала на дне ямы, как труп.

Авденаго держал Деяниру под руку. Денис шел чуть поотстав, точно конвоир. Девушка молчала, глядела себе под ноги. Черные следы, оставляемые на асфальте, быстро бледнели под снегопадом.

Когда они вошли в переулок, Деянира высвободила руку и оттолкнула от себя Авденаго. Она обернулась к Денису, кивнула ему.

— Я сама. Спасибо, ребята. Звоните, если что.

Она поцеловала холодными губами Авденаго, потом Дениса. Она очень тщательно выбирала, куда приложиться своим ледяным поцелуем. В середину щеки. Чтобы не возникало никаких иллюзий. В лоб целуют покойника, в макушку — ребенка, в губы — любовника, в нерегламентированное место, например, в ухо, — того, с кем кокетничаешь. А в щеку целуют друга, с которым, несмотря на кое-какую близость, желаешь сохранить дистанцию. Очень умно. Как и ее мать, Деянира знала толк в ритуальных жестах, и оба молодых человека инстинктивно ощутили и оценили это.

Девушка повернулась и пошла. Авденаго и Денис сомкнули ряды. Они стояли бок о бок и смотрели ей в спину. Она уносила на себе куртку Дениса, его летние джинсы и свитер в ромбик. И старые кеды Анны Ивановны, в которых та летом ездила на дачу.

С каждым шагом Деянира становилась все более маленькой и хрупкой.

— Ей здорово шел тот наряд, который она носила в Гоэбихоне, — проговорил вдруг Авденаго. — Немного похоже на монашку или медсестру, но… красиво. По-своему. Для любителей старых дев.

— Вроде Евтихия? — спросил Денис.

Авденаго негромко рассмеялся.

— Вроде Евтихия, — подтвердил он.

Денис вдруг дернулся:

— Она не оставила телефона! Как мы ей позвоним-то?

Он хотел догнать девушку, но Авденаго остановил его:

— Не надо.

— Почему? — горячо спросил Денис. — Мы ведь потеряем ее!

— Нет, — сказал Авденаго. — Не надо. Посмотри, как красиво она уходит. Если ты сейчас за ней погонишься, ты все испортишь.

Денис изумленно глянул на Авденаго.

— Ты с ума сошел?

— Вовсе нет. Для тролля одним из главных показателей подлинности момента является его красота. Истинно то, что красиво… Впрочем, здесь другое солнце.

— То есть? — не понял Денис.

— Ты не был по другую сторону Серой границы, а я был. У нас солнце ярче. От этого и мысли немного другие.

— Ага, — недоверчиво протянул Денис. — И малина слаще.

— И малина действительно слаще, — подтвердил Авденаго. — Пусть Деянира уходит. Если понадобится, мы отыщем ее.

— Как?

— У Морана есть ее телефон. Найдем Морана — позвоним Деянире…

Денис хитро промолчал. Он вспомнил, что Деянира звонила родителям с его мобильника. Там и остался номер.

Они постояли еще немного, позволяя девушке скрыться за углом, а потом переглянулись и дружно зашагали к морановскому дому.

Там ничего не изменилось. Все та же пустая стена и дерево за оградкой, молчаливое и как будто хитрое: казалось, оно кое о чем догадывается. Ну еще бы, ведь у него есть возможность заглядывать к Морану в окна.

— Странно, — сказал Авденаго, когда они не солоно хлебавши вышли на набережную. — Я вообще ничего не чувствую.

— А что ты должен чувствовать? — удивился Денис.

— Отчаяние, ярость… Не знаю. Что-нибудь сильное и плохое. А у меня на душе одна пустота.

— Наверное, для тролля это и есть самое плохое, — заметил Денис.

— Ого! — Авденаго скосил на него глаз. — А ты начал соображать, солдат.

Они миновали еще несколько домов, и вдруг Авденаго приостановился.

— Слышишь?

Денис ровным счетом ничего не слышал. Он так и сказал.

— Вот, опять! — вздрогнул Авденаго и посмотрел на Дениса пристально, как бы желая внушить ему нечто важное: — Неужели не слышишь?

— Нет.

— Тише.

Они замерли. Денис даже затаил дыхание. Он напрягал слух изо всех сил и наконец до него донесся едва различимый плач.

— Как будто котенок застрял… или замерз… — сказал Денис.

Авденаго молча покачал головой.

Они сделали пару шагов, остановились. Теперь Денис улавливал тонкие, жалобные звуки. Где-то пищали и всхлипывали. Какой-то несчастный, попавший в безнадежную ловушку зверек.

— Ты понял, где это? — спросил Денис.

Авденаго оглядел площадь. Никого. Какая-то бабушка вдали, ближе к Московскому проспекту, но вряд ли это она плакала. Две темных фигуры у пивного подвальчика. Не они.

— Ну что, — сказал Авденаго, — будем спасать котенка или поедем греться и пить чай?

— Ладно, поехали домой, — вздохнул Денис. Настроение у него вконец испортилось.

Возле самой станции метро под снегом мокла толстая пачка бесплатных газет. Обычно их раздают специально нанятые для этого люди. Но, очевидно, сегодня нерадивому работнику очень уж не захотелось стоять под сырым снегопадом и ждать, пока из метро выползет случайный и, скорее всего, равнодушный к бесплатной газете прохожий. Это раньше люди расхватывали все, лишь бы на халяву, а сейчас народ зажрался.

Проходя мимо газет, Авденаго вдруг замер и посмотрел на них с непонятным вожделением. Затем потянулся к ним и дотронулся до верхней, совершенно мокрой и запорошенной снегом.

— Зачем тебе газеты? — спросил Денис недовольно. Не хватало еще, чтобы Авденаго натащил в дом всякого мусора!

Не отвечая, Авденаго резко наклонился к пачке и прижал к ней ухо. Потом выпрямился, несколько секунд стоял неподвижно и глядел вдаль слепыми глазами. Губы его шевелились, но ни одного звука с них не срывалось.

Денис сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку. Демонстративно вздохнул. Пошевелил бровями. Оглянулся на вход в метро.

Авденаго даже не заметил этой маленькой пантомимы. Тролль повернулся опять к пачке газет и с силой ударил по ней ногой. Мокрые, тяжелые от снега листы разлетелись по площади… и неожиданно среди них обнаружилась девушка.

Только что никакой девушки здесь не было, и вот она возникла. В первое мгновение Денису показалось, что вернулась Деянира, но нет: эта новая девица была другой. Тоже тощая и бледная, но все-таки другая.

Для начала, она была почти раздета. Желтая от старости трикотажная майка — вроде тех, что носили в пятидесятые, — болталась на тощих плечах. Ключицы торчали, крохотные острые грудки видны были в низком, растянутом вырезе. Помимо майки, на девице были домашние тапочки и черные спортивные трусы.

Она вся тряслась и выглядела так, словно вот-вот должна была умереть от чахотки. В ее глазах цвета пыли тряслась паника. Прижимая костлявые руки к груди, она озиралась по сторонам.

Авденаго снял с себя куртку и закутал ее. Бережным, уверенным движением прижал к себе.

— Судьба у меня такая, — сообщил он, подняв к Денису повеселевшее лицо, — спасать странных девиц на Сенной площади.

— С этой ты тоже знаком? — спросил Денис, спускаясь со ступенек (он уже начал восхождение ко входу в метро).

— Это Юдифь, — ответил Авденаго и наклонился к девушке. — Да, Юдифь? Это ведь ты?

Из недр куртки донесся протяжный всхлип.

— Мама приезжает послезавтра, — напомнил Денис. — Приютить Юдифь надолго я не смогу. Господи, да кто она такая?

— Это Юдифь, — повторил Авденаго. — Давай-ка отведем ее домой, а по дороге кое о чем спросим. Ты ведь ответишь на наши вопросы, да, Юдифь?

Куртка печально вздохнула.

— Идем, Юдифь, — сказал Авденаго. — Не бойся.

— Это ты, да? — пробормотала куртка.

— Авденаго, — сказал тролль.

Куртка задрожала от рыданий и покрепче обхватила Авденаго поперек туловища рукавами. Кособочась из-за этого, как краб, Авденаго двинулся обратно к Екатерининскому каналу — к дому Джурича Морана.

* * *

— Она живет между обоями? — переспросил Денис уже в третий раз. — Но ведь этого не может быть!

— Почему? — осведомился Авденаго. — Ты вот живешь в бетонном доме. Твои любезные эльфики — в дупле большого волшебного дерева, которое, шелестя листочками, нашептывает им героические баллады о героях древности. А Юдифь обитает между обоями. Ты замечаешь принципиальную разницу? Я — нет.

— Она ведь… Ну, объемная, — сказал Денис. — То есть она, конечно, достаточно тощая, но все-таки недостаточно, чтобы поместиться под листом бумаги. Ну, так поместиться, чтобы это не было заметно. И потом, как она выходит наружу? Обои рвет, что ли?

— Я просачиваюсь в щели, — подала голос Юдифь.

Они уже поднялись на нужный этаж и проникли в ту самую коммунальную квартиру, которая наводила на Дениса такой ужас. Юдифь легко скользила по потемневшему паркету. Ее тапки оставляли кляксообразные мокрые следы, но это никого не беспокоило.

— А где ты конкретно живешь? — спросил Денис. — Под какой обоиной? Или у тебя нет предпочтений?

Авденаго сморщил нос. Вечно у этого Денисика какие-то идиотские вопросы!

Но Юдифь ответила вполне серьезно:

— Да, представь себе, есть такая обоина. Вон та, возле зеркала. — Она показала на мутное зеркало в широкой раме из светлого дерева. Рама была совсем простая, сколоченная из досок, но по углам были приделаны вырезанные из досок же розетки. Всю конструкцию покрывал лак, безнадежно потемневший от времени.

— А почему? — спросил Денис.

Она пожала плечами.

— Просто нравится.

В коммунальном коридоре наряд Юдифи не выглядел таким уж диким. Здесь встречались персонажи, одетые куда более причудливо. Например, старуха с коротко стриженными седыми волосами в синем арестантском ватнике. У нее имелся даже номер на груди.

— Меня почти никто не видит, — сообщила Юдифь.

— Ты привидение? — спросил Денис.

«Какая бестактность!» — подумал Авденаго.

— Я — хозяйка квартиры, — ответила Юдифь.

Авденаго широко раскрыл глаза.

— Что ты имеешь в виду? — вырвалось у него.

— Это моя квартира, — отозвалась Юдифь. — Она принадлежит нашей семье с 1867 года. Я жила здесь с папенькой до самой его смерти. И потом тоже. — Она подумала немного и прибавила, растерянная: — Наверное, я здесь навсегда.

Они гуляли по коридору и беседовали.

— Я не выходила отсюда очень долго, — продолжала Юдифь. — Понимаете, я не знаю точно, бумажная я или нет.

— Нет, — заверил ее Денис и для верности пощипал за руку. — Ты вполне телесная. Из мяса и костей. Тебя можно сварить в бульоне.

Юдифь почему-то обрадовалась:

— А мне все думалось: вот выйду, тут-то меня дождем размочит, я вся расползусь, как старое письмо в луже…

— Не всякая бумажка расползается в луже, — сказал Авденаго. — Я тут как-то шел весной, и что, как ты думаешь, я нашел?

— Что? — хором спросили Денис и Юдифь.

— Советские три рубля. Вмерзли в лед. А теперь представьте себе, сколько лет эта бумаженция там пролежала. И ничего ей не сделалось.

— Так это, может быть, коллекционер какой-нибудь обронил, — предположил Денис. — С чего ты взял, что она там с советских времен залежалась?

— Я пытаюсь подбодрить Юдифь, а ты мешаешь! — возмутился Авденаго.

— Она пережила несколько революций, блокаду и перестройку, — указал Денис. — По-моему, ей уже нечего бояться.

— Она боится воды, — возразил Авденаго. — Кажется, она ясно это объяснила.

— Я хотела выйти из дома, — сказала Юдифь. — Просто посмотреть, как там, снаружи. А там — снег… Такой мокрый. Я и спряталась.

— В газеты? — переспросил Денис.

— Ну да, — кивнула Юдифь. — Они похожи на те, что под обоями. Я там всякого начиталась! Столько всего интересного в мире!

— Представить себе страшно, — пробормотал Денис.

Авденаго поцеловал Юдифь в макушку, как ребенка, и в лоб, как покойника, и в ухо, как существо, с которым он кокетничал, и в щеку, как старого друга.

А Юдифь поцеловала его в губы и прошептала:

— О, я так рада, так рада видеть тебя!

* * *

Среди множества телефонных аппаратов, приделанных к стене коммунального коридора, устроенных на полочках да там и забытых, брошенных под шубами, выставленных, чтобы вынести на помойку, имелся только один действующий.

Это был черный пластмассовый аппарат с трубкой, похожей на берцовую кость.

— А ты Федора Михайловича Достоевского видела? — спросил Авденаго, когда Юдифь подвела их к аппарату.

Она молча кивнула.

— И какой он из себя? — продолжал расспрашивать Авденаго.

— Ну, просто человек… — объяснила Юдифь. — Грустный такой. Я потом все-все его книги перечитала. Но это давно было, до того, как я стала жить под обоями. Я потом только газеты читала.

— Понятно, — кивнул Авденаго.

Юдифь сняла трубку и набрала номер. Денису показалось, что номер коротковат — даже не шестизначный, а пятизначный как будто.

— Ты кому звонишь? — спросил он.

— Не знаю…

В трубке сказали:

— Алло.

* * *

— Алло.

— Это Юдифь. Это кто?

— Я Вас просила сюда больше не звонить…

— Клянусь Вам, между нами ничего не было…

— Я нашла Ваши письма.

— Это не мои.

— Кто Вы?

— Юдифь.

— Прошу Вас, не звоните сюда больше. Его все равно больше нет.

Юдифь залилась слезами.

— О, мне так жаль, так жаль!..

— Вам жаль? Не звоните больше.

* * *

— Алло? Алло? Кто это? Прошу Вас, не молчите!.. Не молчите!.. Я с ума схожу! Вы этого добиваетесь? Не молчите!..

…Игорь, это ты?

* * *

— Эта, типа, чего?

* * *

— Милая, наконец-то.

— Привет.

— Милая.

— Представляешь, я сегодня пошла гулять. Впервые за… ой, я не знаю, за сколько. А там снег! Я думала, что расползусь!.. Смехотура.

— Милая… милая…

— Ну вот, а тут пачка газет! Я как прыгну!.. Ты видишь это?

— Говори, говори. Я слушаю.

— И вот Авденаго. Помнишь, я рассказывала?

— Твой голос. Говори.

— Он ка-ак даст ногой по газетам! Они ка-ак разлетятся! Ой, родненький… Ну я и перепугалась! Я ведь думала, что тоже разлечусь! А тут — ничего. Просто снег. Ты любишь снегопад? Помнишь, я бежала к тебе навстречу сквозь снег?

— Милая… Не молчи. Милая.

— Ты помнишь?

— Да.

— Да…

* * *

— Я предупреждал, что на этот квартал лимит дров исчерпан!

* * *

— Наташа, у тебя книги остались? А у нас такое горе — Ольга Павловна скончалась.

* * *

— Алло! Алло! Алло!

* * *

— …я так думаю, главное — чтобы жопа была прикрыта. Знаешь, такая куртка длинная. Не очень красиво, может быть, но зато жопа прикрыта. Мне вот совсем не нравится, когда жопа открыта. По-моему, надо, чтоб прикрыта. В общем, я так и говорю: вы мне такую покажите, чтобы жопа прикрыта…

— Черт, — сказала Юдифь, вешая трубку.

* * *

— Алло!

— Это Юдифь!

— Так. Молчи. Ты — жидовка.

— Я жидовка-колотовка.

— Ну, и че звонишь? Твой Абраша давно смылся.

— Дурак.

* * *

— Алло, алло, алло…

— Я люблю тебя, но ты не туда попала…

* * *

— Не смей меня тревожить! Никогда! Я занят!

— Моран!

— Предположим, Моран, но от этого изначальный тезис не изменится! Я занят, черт побери, я чертовски занят.

— Это Юдифь! Моран!

— Ну, Юдифь! Что с того?

— Это Юдифь! Не вешай трубку! Джурич Моран!

— Что тебе нужно, обойная блоха?

— Ты представляешь, я сегодня вышла погулять!

— Ты оторвала меня от работы только для того, чтобы сообщить об этом?

— Моран, не бросай трубку.

— Я занят.

— Чем?

— Дрессирую собаку. У меня есть собака, забыла? Между прочим, это накладывает много обязанностей. Я звонил в приют, мне там все объяснили. А в районной библиотеке дали книгу по кинологии.

— Это про кино?

— Про собак, дура. Ты еще глупее, чем мой пес. Он, по крайней мере, понимает слово «кинология».

— Правда?

— Да. Когда я так говорю, он голову поворачивает. Прислушивается. И ушки поднимает. Ты умеешь поднимать ушки?

— Нет.

— А он умеет… Он вообще талантливый. Ладно, пока. Я вешаю трубку.

— Погоди, Моран!

— Что еще?

— Здесь Авденаго.

— Не помню такого.

— Клянусь тебе, Моран, здесь Авденаго.

— Ну и что с того?

— Просто…

— Ты тратишь мое время. Очевидно, ты воображаешь, будто я бессмертный.

— А разве нет?

— Не уверен. Что нужно от меня этому твоему… Как ты его назвала?

— Авденаго.

— Чего он добивается?

— Он хотел бы тебя увидеть.

— Ну так нечего висеть на телефоне. Просто приходи. И этого — как ты там его называешь? — своего приятеля с собой прихвати. У меня как раз квартира грязью заросла, так что для Авденаго — кем бы он ни был — найдется дело по душе.

Глава десятая

Калимегдан, одинаковый по обе стороны Серой границы, обитель Мастеров, утвердился в незримом средоточии Истинного мира. Замок с высокими, тонкими белыми башнями был заметен в горах издалека: изысканная снежная пена на фоне темно-фиолетовых и темно-зеленых волн земли.

Жизнерадостная равнина расстилалась перед холмами, что бегут прочь от замковых стен. По этому пути много лет назад, не помня себя, уходил изгнанник Джурич Моран, виновник тысячи бед, постигших Истинный мир, создатель множества опасных вещей, сеятель смут и беспокойства.

Для Мастера не существовало наказания страшнее, чем разлука с Калимегданом. Разумеется, Джурич Моран и прежде никогда не сидел на месте — вечно он странствовал по миру, встречаясь с людьми и троллями и не брезгуя знакомством с фэйри и даже с эльфами; все ему было интересно, до всего находилось дело. И где бы он ни побывал, повсюду оставались следы от прикосновения его властной руки. Морану нравилось создавать и дарить. И все дары его были бескорыстны, но это вовсе не означает, что они были также и полезны.

Джурич Моран всегда знал, что сила его имеет корень в Калимегдане. Сюда же он возвращался из путешествий и отсюда уходил в свои странствия.

А потом покинул Калимегдан навечно.

Изгнание его было абсолютным, полным. В памяти Морана сохранились картины прекрасного замка и удивительных лиц его обитателей; но то, что он зрел телесными очами после изгнания, представлялось ему отталкивающим и гнусным. Такова была природа наказания, наложенного на Джурича Морана: он больше не усматривал красоты в том, в чем привык ее видеть.

Матово-смуглые, удлиненные, с крупными, чуть раскосыми глазами и сплошной линией бровей, лица соплеменников всегда казались Морану чрезвычайно красивыми. Однако после того, как приговор вступил в силу, с ними начали происходить страшные изменения. Прямые брови осудивших Морана сломались, распушились, превратились в неопрятные кусты, и под ними маслянисто заблестели очень черные глазки. Мокрые губы зашлепали, как растоптанные туфли по жидкой грязи: «Прочь, прочь!.. Ступай от нас прочь, Моран Джурич!»

Но не только владельцы замка — самый замок в глазах Морана тоже с каждым мгновением становился все более отталкивающим. Не приспособленным ни для жилья, ни для трудов, ни для ведения войны. На этих вычурных стульях с множеством никому не нужных завитушек и нелепых украшений невозможно сидеть. В эти окна, закрытые цветными стеклами в мелком переплете, почти не проникает свет, а благодаря пестрым сумеркам, вечно царящим в комнатах, вещи выглядят так, словно они находятся не на своих местах. Все, все здесь было искажено, извращено чьей-то злой волей.

Того Калимегдана, который так дорог был Морану Джуричу, больше не существовало, потому что не существовало прежнего Морана Джурича.

Слезы изгнанника прожгли мироздание насквозь, и Моран исчез из Истинного мира.

А Калимегдан остался — прекрасный и таинственный. Обитель Мастеров, источник творческого великолепия, на котором испокон веков держится Истинный мир.

* * *

Церангевин сидел возле раскрытого окна и читал. Время от времени он поднимал голову от книги и видел Калимегданский замок, заключенный в раму оконного проема. В доме Церангевина окна имели форму арок с причудливыми медными переплетами. Мир, увиденный сквозь них, дробился, ежеминутно рассыпался на тысячи деталей и ежеминутно собирался воедино, всегда в новом обличье.

Церангевин был одним из величайших Мастеров. Может быть, лучшим после Джурича Морана. До исчезновения Морана никому и в голову не приходило мериться творческой одаренностью. Присутствие Морана странным образом уравнивало всех: он был наиболее одаренным, наиболее дерзким, и это не подлежало ни сомнению, ни обсуждению. В Истинном мире существовали Моран — и «все остальные».

Теперь, когда Морана не стало, соблазн занять его место оказался достаточно велик для того, чтобы намерение это — оформленное всего лишь как идея, и при том идея совершенно тайная, — появилось сразу в нескольких умах…

Истинному мастерству, в принципе, должно быть чуждо честолюбие. И Джурич Моран, каким бы бесспорным ни выглядел его талант, действительно никогда не рвался к явному лидерству. Морану не требовалось никаких подтверждений. Он просто знал себе цену. Иногда это выглядело как высокомерие, иногда — как смирение. Но будоражило других — постоянно. Есть вещи, которые не изменяются.

Но Морана нет, Морана нет, Морана больше нет в Калимегдане.

Церангевин отвернулся от окна и снова погрузился в чтение.

В доме было спокойно, светло. Благоуханный сад окружал жилище Церангевина. Мастер любил уединение, тишину. Слуги знали об этом и старались не шуметь.

Церангевин был высок ростом, широкоплеч и, несмотря на это, обладал странно женственным обликом. Кажется, ничто в его внешности не могло принадлежать женщине: длинный, гладко выбритый подбородок, крупный нос, узкие губы… Разве что чрезмерно большие глаза; но кто сказал, что большие глаза — исключительная принадлежность женской внешности? Как-то раз, давно, Моран со свойственной ему бестактностью, хлопнул Церангевина по плечу и заявил: «Это все твоя доброта. Мы ведь примитивно устроены: если злой — значит, настоящий мужчина, ну а если добрый — то про такого говорят, что он баба».

Церангевин знал, что Моран хорошо к нему относится. (Моран вообще ко всем хорошо относился). Знал он и то, что во время своих бесконечных путешествий Джурич Моран набрался самых диких представлений. Не говоря уж о выражениях, которыми он пользовался. В общем, ничего дурного Моран сказать тогда не хотел. Но как-то так вышло, что не хотел, да сказал, и Церангевин обиделся.

Конечно, обижаться на такое — слабость, которую лучше скрыть и потихоньку изжить, никому о ней не рассказывая. Церангевин так и поступил.

А Моран даже не подозревал о том, как сильно задел его. Моран вообще делал подобные вещи походя, не замечая. И не от надменности, опять же, а просто потому, что мир Джурича Морана был таков.

Ну так вот, наружность Церангевина была приятной, привлекательной и выдавала в нем почти женскую доброту. Ни у кого из Мастеров, наверное, не было таких преданных слуг.

В доме, саду и лаборатории — везде тихо, незаметно работали люди. Растения радовали Церангевина, они выглядели ухоженными, ни одного увядшего листа или цветка; однако тщательная работа садовников не бросалась в глаза. Тот же принцип — непрестанной, но скрытой заботы — действовал и в отношении всего остального. Дома — ни пылинки, ни соринки, но встретить горничную с метелкой или тряпкой в руке — просто немыслимо.

Распорядок дня хозяина никогда не изменялся; он просыпался, завтракал, гулял, работал, читал в одно и то же время. Это и позволяло слугам уверенно перемещаться по дому и усадьбе, точно зная, что они не попадутся господину на глаза.

Церангевин перевернул страницу. Заметил пометки, оставленные им на полях в прошлый раз. Улыбнулся. С тех пор, как он впервые прочитал эту книгу, утекло немало воды, и обо многих вещах Церангевин успел изменить свое мнение. Забавно бывает видеть собственную наивность.

Он взял с подоконника кувшин, налил себе немного медового напитка. Толстостенный глиняный кувшин сохранял мед холодным даже в самый жаркий день. А здесь, в долине Калимегдана, всегда тепло.

Церангевин закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Не читается сегодня. Церангевину нравилось это вдохновенное состояние: мысли одна за другой, торопясь, возникали в его сознании. Точно преданные слуги, спеша явить свою готовность угождать господину, мелькали творческие идеи. Когда такое случалось, Церангевин делал пометки прямо на полях книг, не отвлекаясь на поиск особой тетради, специально предназначенной для рабочих записей.

Но сегодня нечего было записывать. Он думал о гибели Гоэбихона. О том, как это происходило. Обычно подобные катастрофы сопровождаются большим шумом: кричат умирающие люди, пылают и рушатся здания. Живая материя сопротивляется смерти всеми силами.

Однако в Гоэбихоне все случилось по-другому: сперва живое превратилось в неживое, а затем попросту распалось на составные части. В полной тишине город исчезал, рассыпался, ветер развеивал его по миру, и ни одно существо не подняло голоса в свою защиту.

Не осталось ни существ, ни голосов. Нечего было защищать.

И все это произошло по вине Джурича Морана, который некогда создал гобелен, заключающий в себе судьбу целого города. В данном случае не имеет значения, каковы были изначальные намерения Джурича Морана. Последствия оказались ужасными.

Большие темные глаза Церангевина увлажнились. Он часто плакал, когда его никто не видел. Он плакал над собственными мыслями, над книгами, над воспоминаниями. При посторонних он не позволял себе этой слабости, потому что простодушное признание Морана — что, дескать, Церангевина многие считают «бабой» за чувствительность и доброту, — все еще жгло его сердце.

Гоэбихон. Молчаливая смерть. И никаких шансов на спасение.

Моран, Джурич Моран. Сколько еще ловушек оставил ты в Истинном мире? Как долго имя твое будет вспоминаться со страхом и ненавистью?

Церангевин вздохнул, вытер глаза. Сострадание не мешало видеть ему и другую сторону случившегося. Не просто так рассыпался по нитке Гоэбихон, город ремесленников и мастеров (с маленькой буквы). Семена собственной гибели город взрастил в самом себе. В конце концов, там ведь все были связаны между собой множеством тайных нитей. Гильдии плели бесконечные интриги. Ни один мастер, который хоть в чем-то превосходил бы остальных, не смог бы ужиться в городе. «Мастер» — с маленькой буквы «м», разумеется, но все же с такой маленькой, которая была бы чуть-чуть побольше, чем все прочие. Возможно — мы не беремся утверждать со всей определенностью и настаиваем именно на этом «возможно», — в круговой поруке посредственности и заключалась главная опасность для Гоэбихона. Нашелся бы хоть один ремесленный дом, который выпадал бы из общего порядка, который по-настоящему бы привечал и пестовал выдающихся мастеров, — глядишь, и не весь бы город рассыпался… Не распустился бы, как вязание, стоило потянуть за единую ниточку…

Об этом следовало бы подумать хорошенько. Церангевин раскрыл книгу и сделал пометку на полях. Среда, изживающая из себя гениев, хрупка и легко уничтожима. Не о Калимегдане ли это сказано?

Он медленно покачал головой. В Калимегдане имеется по крайней мере один гений. И у него, кстати, хватает такта и сообразительности не выпячивать свою гениальность, не демонстрировать ее на всех углах — и не дразнить тех, кто одарен чуть-чуть меньше.

Ведь в конце концов все Мастера в Калимегдане одарены приблизительно в одинаковой мере.

Приблизительно…

Опасная мысль. Недостойная. Церангевин нахмурился. Он был недоволен собой.

* * *

В оранжерее было тихо. Церангевин прошел мимо грядки с цветущими растениями, вид которых не взялся бы определить ни один садовод, остановился перед стеллажом с десятками прозрачных стеклянных сосудов — своим новым экспериментом. Церангевин испытывал почти физическое страдание, когда видел, как гибнет нечто живое. Материя слишком хрупка и изменчива. Иногда с этим бывает невозможно примириться.

В молодости Церангевин считал, что цель его работы — преобразование жизни таким образом, чтобы не осталось места ничему некрасивому. С возрастом он все больше убеждался в ошибочности своего первоначального тезиса.

Если в мире не будет ничего отталкивающего, то потеряет всякий смысл и искусство. Ведь именно искусство трансформирует обыденное и даже безобразное в нечто поистине прекрасное. И тот, кому доступно созерцание, в состоянии сам, мысленно, совершать подобное чудо. Увидеть вечную красоту в облике обычной женщины, разглядеть ее в цветке, в самом простом, повседневном предмете. Это дарует наслаждение.

Но если бы искусство пронизывало жизнь, подобно тому, как солнечный свет пронизывает воздух, то вся жизнь преобразилась бы, сделалась чем-то вроде картины или статуи. Она сохраняла бы свойства живой жизни и в то же время оставалась бы прекрасной. Сочетание изменчивости и неизменности — не такое уж невозможное: например, вода в реке всегда одна и та же, хоть по ней и пробегает рябь, даруя гладкой поверхности некоторое разнообразие…

Церангевин думал об этом и еще о некоторых вещах, когда внезапно почувствовал, что в оранжерее находится не один. Он поискал глазами и почти сразу же встретил взгляд: какой-то человек прятался за кадкой с цветущим карликовым кустом. Он скорчился там и, кажется, боялся даже дышать, но не следить за Церангевином не мог.

Что ж, Церангевин не стал винить его за это. Он и сам знал: трудно бывает оторвать взор от Мастера, когда тот погружен в раздумья или творит. Церангевин сказал спокойно:

— Встань и подойди ко мне.

Человек повиновался. Он показался Церангевину незнакомым. Совсем молодой, чернявый, волосы дыбом, руки по локоть в земле.

— Кто ты? — спросил Церангевин.

— Садовник, господин.

— Кто тебя нанял?

— Главный садовник, господин.

— Тебе объяснили, что я не терплю чужого присутствия?

— Да, господин.

— Почему же ты находился здесь?

— Я не успел уйти…

— А прятался для чего?

— Боялся, — просто сказал молодой садовник.

— Ступай, — приказал Церангевин. — Больше так не делай. Если я приду в оранжерею слишком рано, просто выйди. Может не кланяться и не здороваться, потому что это нарушает ход моих мыслей. Иди же, — повторил он, видя, что садовник медлит и как будто ожидает еще чего-то, — ты не будешь наказан. Теперь ты знаешь, как поступать. В следующий раз я не стану терпеть подглядывания.

Садовник поцеловал его руку и выбежал из оранжереи.

Церангевин проводил его глазами. Некоторые слуги испытывали перед ним страх, другие, напротив, радостно улыбались, когда случайно встречали его на садовой дорожке. Церангевина оставляло равнодушным и то, и другое. Он не считал нужным запугивать людей, но и нежничать с ними не собирался. В конце концов, они здесь работают, а не прохлаждаются для собственного удовольствия.

В оранжерее находилась шкатулка, куда складывались все письма и донесения. Она запиралась на замок, ключ от которого имелся только у хозяина дома. Сдвинуть шкатулку с места было невозможно: она была вырезана из пня, который до сих пор крепко держался корнями в земле. Отделка не позволяла видеть этого.

Убедившись в том, что в оранжерее больше никого нет, Церангевин открыл шкатулку. Он проверял почту каждый день, в одно и то же время. Чаще всего там обнаруживались короткие доклады управляющего или кого-нибудь из старших слуг; они касались бытовых вопросов и дел, связанных с ведением хозяйства. Ежедневные отчеты тех, кто работал в лабораториях, следил за ходом экспериментов, заложенных Церангевином, Мастер забирал с собой в кабинет, чтобы изучить более внимательно.

Закончив свои дела в оранжерее, Церангевин отправился обратно в дом, однако не в жилые покои, а в рабочие: ему предстояло сегодня много дел. Он с удовольствием думал о том, чем намерен был заняться.

Лаборатория представляла собой просторную комнату с широкими, во всю стену, окнами и низким потолком. Вся противоположная стена была заставлена колбами; в торце находился широкий стол, на котором громоздились книги и тетради.

Лаборанты уже ушли, освободив помещение для хозяина; Церангевин удовлетворенно отметил, что в комнате было прибрано, а колба содержались, как обычно, в образцовом порядке.

Мастер уселся за стол, придвинул к себе рабочий дневник. Сделал первую отметку — поставил дату.

И тут случилось нечто непредвиденное: в дверь постучали.

* * *

Церангевин вздрогнул: для того, чтобы кто-либо из домашних решился на подобную дерзость, должно было произойти нечто из ряда вон выходящее. Нечто, не допускающее отлагательств. Церангевин никому бы в этом не признался, даже самому себе, но он боялся сюрпризов. Любая неожиданность, как он убедился на собственном опыте, обычно заключает в себе неприятности.

Стук повторился, а затем — прежде, чем хозяин ответил, — дверь распахнулась, и на пороге появился единственный человек, который осмеливался действовать в доме Церангевина с такой свободой.

Звали его Ланьядо; он был невысок, но чрезвычайно внушителен и, очевидно, страшно силен; рыжеволосый, с более темной, чем волосы, бородой и быстрыми, желтовато-карими глазами.

Ланьядо был доверенным лицом Церангевина. Не слугой, не подручным, не цепным псом, как можно было бы подумать, а именно доверенным лицом; Ланьядо был безоговорочно предан своему господину, а тот никогда не ставил эту преданность под сомнения. Их отношения были абсолютными и неизменными — так они установились с самого первого дня, когда Ланьядо пришел устраиваться на работу, и Церангевин согласился его принять.

Ланьядо был родом откуда-то с гор. У него было темное прошлое. Он сказал об этом прямо, не называя, впрочем, совершенных им проступков. Церангевин ответил, что это не имеет значения.

И прибавил:

— Я знаю, что привязать к себе человека благодарностью — одновременно и просто, и сложно, и еще мне известно, что благодарность — чувство хрупкое. Но все же я рискну.

И он рискнул — и с тех пор ни разу не пожалел об этом.

На сей раз Ланьядо явился в дом Церангевина отнюдь не с пустыми руками: на его крепких плечах лежал увесистый тюк, перетянутый веревкой. Широко улыбаясь, Ланьядо снял с себя ношу и положил ее на пол. Затем отступил на несколько шагов и весело поклонился.

— Все как вы и хотели, мой господин, — сказал он. — Выслеживал аж десять дней, но в конце концов повезло. Ох, пришлось потрудиться!.. Но дело того стоило — привез в наилучшем виде, даже, кажется, совсем не повредил.

Тюк пошевелился и испустил сдавленный стон.

Церангевин приветливо кивнул Ланьядо и указал на тюк:

— Освободи его.

Ланьядо сел на корточки и принялся аккуратно распутывать узлы. Он никогда не резал веревку, если было время развязать ее. Тюк больше не подавал признаков жизни и лежал без движения.

— Как вы и предупреждали, мой господин, — рассказывал за работой Ланьядо, — в туманах Серой границы стало теперь неспокойно. Странные существа там шастают. Поначалу-то, все думалось мне, что, мол, ничего особенного, одна только фантазия… Ведь я знаю, как вы за народ душой страдаете! Ну вот сижу я в туманах, ожидаю, прислушиваюсь-присматриваюсь… Ну как полезет гадость разная! Прождал десять деньков, так и собственными глазами убедился в вашей полной правоте… — Он мимоходом глянул на Мастера, который подошел ближе и с интересом наблюдал. Ловкие смуглые руки Ланьядо быстро расправлялись с узлами. — Кой-чего повидал, но те все были немного не то, не того вида и рода. А вот этот, мой господин, вам небось сгодится, — прибавил Ланьядо, сдергивая мешковину с добычи.

На полу лежал человек с расквашенным носом, очень красный, растерянный и, по всему очевидно, слабо соображающий.

— Ты так и нес его в мешке? — спросил Церангевин, рассматривая пленника.

— Вез, если говорить точнее, — ответил Ланьядо. Он ухмыльнулся. Настроение у него было просто превосходное. — На телегу погрузил и вез. Я же не зверь какой-нибудь или тролль, чтобы весь путь вниз головой его тащить… У меня заранее телега припасена была. Вы-то знаете, как я к таким делам готовлюсь. И потом, он для вас в целом виде полезнее. А я как его там, в туманах, увидел, сразу смекнул: вот то, что надо. Вы ведь предупреждали, что туманы сейчас начнут кишеть странными существами.

— Да ведь это, кажется, просто человек, — заметил Церангевин, коснувшись пленника ногой. — Что же странного ты в нем усмотрел?

Тот даже не двинулся, только глаза скосил.

Ланьядо усмехнулся, разгадав игру своего хозяина.

— Что может быть более странным, нежели человек в таких туманах?.. И вот что еще: только что его не было, и вдруг он является. Только не говорите, что я его, мол, прежде не заметил. Нет такого человека или другого существа, которое я бы не заметил, особенно у себя перед носом. — Тут Ланьядо засмеялся открыто, считая сказанное удачной шуткой.

Улыбнулся и Церангевин.

Между тем человек, лежавший на полу, замычал и поднялся на четвереньки. Ланьядо вопросительно поднял бровь, и Церангевин кивнул ему. Тогда Ланьядо помог пленнику встать и придержал его за локти, чтобы тот не упал.

Пленник был весьма молод, не больше двадцати, и, как уже упоминалось, несомненно, принадлежал к человеческой расе. Церангевин посмотрел на него пристально, с интересом, а потом спросил у Ланьядо:

— Как, по-твоему, он здоров?

— Вроде бы, никаких болезней за ним не замечалось. Да и я с ним обходился аккуратно, ничего не повредил, — заверил Ланьядо.

— Хорошо. — И Церангевин обратился к пленнику: — Не бойся.

— Да кто боится-то? — сказал пленник хрипло.

— На ногах удержишься?

— Не знаю… Воды дайте, — попросил пленник.

Церангевин сделал знак Ланьядо, и тот вышел. Пленник, лишенный опоры, зашатался, но удержался на ногах.

— Голова кружится, — объяснил он.

— Сядь, — Церангевин показал на табурет.

Пленник плюхнулся на табурет и схватился за него обеими руками.

Церангевин потрогал его волосы, ткнул пальцем в плечо.

— Ничего у тебя не болит?

— Нет.

Вернулся Ланьядо с кувшином и тяжелой глиняной кружкой. Налил воды и помог пленнику напиться.

— Он, наверное, еще и голодный, — заметил Церангевин. — Распорядись на кухне. И о себе не забудь.

— Когда мне вернуться? — спросил Ланьядо, снова направляясь к двери.

— Завтра, когда я буду в библиотеке, — ответил Церангевин.

Ланьядо молча кивнул и скрылся.

Церангевин повернулся к пленнику.

— Как тебя зовут?

— Денис.

— Ты человек?

— А что, не заметно?

— Просто отвечай на мои вопросы, хорошо, Денис? — спокойно проговорил Церангевин. В его тоне не было никакой угрозы, напротив, голос Мастера звучал доброжелательно и даже дружески, но Денис напрягся. — Потом спросишь все, что захочешь узнать, — прибавил Церангевин. — Я тебе отвечу. А пока изволь рассказывать сам.

Денис угрюмо уставился на него.

— Про что рассказывать?

— Что ты делал в туманах Серой границы? — осведомился Церангевин.

— Да я вообще не знал, что там окажется граница! — в сердцах произнес Денис. — В первый раз никакой границы на этом месте отродясь не было. Очень мне надо по туманам шастать… Я не для того возвращался. Я как думал? Сейчас прямиком попаду к своим. Они, небось, обрадуются. У них там каждый человек, каждый меч на счету.

— Кто такие «свои»?

— Ну, солдаты. Из замка защитницы Гонэл, — объяснил Денис. — Я к ним хотел попасть. Чтобы они не думали, будто я, ну, дезертир. Понимаете?

— Да, — сказал Церангевин. — Ты солдат из замка Гонэл. Точнее, теперь будет правильным называть эту крепость «замком Ингильвар».

— Именно.

— Во время сражения ты дезертировал, но потом решил исправить ошибку и угодил в туман.

— Нет, — обиделся Денис, — все не так. Никакой я не дезертир, вот еще не хватало… Да я бы ни за что их по доброй воле не оставил! У меня там такие друзья!.. Сложилось неудачно, вот и все. Выбираться долго пришлось, разыскивать… Я вообще из другого… — Он осекся и попробовал выразиться иначе: — Ну, одно время у меня была совсем другая жизнь.

Церангевин насторожился.

— Что значит — «другая жизнь»?

Денис махнул рукой:

— Долго объяснять.

— Ничего, у нас с тобой много времени, — молвил Церангевин. — Я умею слушать. Объясняй.

— Вам может показаться, будто я вру…

— Обещаю верить каждому слову, — сказал Церангевин.

— Это все так говорят.

— Кто — «все»?

— Некоторые… — Денис не захотел вдаваться в подробности. Он и сам не знал, кого имел в виду. — Ну, в общем, все началось с того, что Джурич Моран…

* * *

Грубо намалеванный театральный задник — идиллический псевдосредневековый пейзаж, — был торжественно выдвинут из тубуса. Денисик, облаченный в кошмарное, траченое молью подобие псевдосредневекового костюма, с радостной и глупой улыбкой на лице стоял перед знакомым фоном и ожидал чуда. Вот сейчас все произойдет, как и тогда, в первый раз: Моран щелкнет фотоаппаратом, перед глазами все вспыхнет, высветлится до полной белизны, а затем сквозь пустоту проступит новая земля — с зеленой травой, с холмами, под которыми живут фэйри, с замком, всадниками, с флагами, конями, эльфами; там Дениса встретят друзья — Арилье, лучница Эвремар, защитница Ингильвар, командир отряда Роселидис, все его знакомцы, они обнимут его, расскажут новости, они ему обрадуются…

Денис улыбался.

Авденаго и Юдифь ждали в соседней комнате. Джурич Моран навел на Дениса фотоаппарат.

— Ты уверен? — в последний раз спросил Моран.

Денис кивнул.

— Учти, впервые за всю мою практику я столь вопиюще нарушаю правила, — сказал Моран, опуская фотоаппарат. — Путешествие возможно лишь одноразновое. И зачастую — только в один конец. Заметь: такая услуга, как репатриация трупа в мой сервис не входит. Я изучал проспекты других туристических фирм. Заманивают к себе клиентов подобными «услугами»! Да они мне даже в конкуренты не годятся. Я тебе не они. Ты все понял, Денис?

— Ага, — сказал Денис, еще шире расплываясь в радостной улыбке. — Труп не имеет к вам никаких претензий, господин Моран. Делайте свое дело!

— Раньше никому из клиентов не удавалось найти меня вторично, — проворчал Моран. — Понятия не имею, как это ты обошел запреты.

— Ну, раз это мне удалось, значит, я не совсем обычный клиент, — возразил Денис. — Вам так не кажется?

— Мне кажется, что ты наглеешь, — отрезал Моран. — Ты воспользовался знакомствами и связями, которых не должен был иметь.

— Если бы я не должен был познакомиться с Авденаго, а через него — и с Юдифью, значит, я бы с ними и не познакомился, — ответил Денис. — В мире нет ничего случайного.

— Ерунда! — зарычал Моран. — В нашим мире полным-полно всяких случайностей, от прекрасных до идиотских. Не будь этого, жить было бы скучно. Невыносимо. Ты уверен, что хочешь отправиться в новое путешествие?

— Да, — сказал Денис.

— Это может быть опасным.

— Я рискну.

— Репатриация трупа, Денис.

— Обойдусь.

— Ты сперва спроси у трупа, а потом обходись.

— Плевал я на труп. Делайте ваше дело, господин Джурич!

— Это может быть очень опасным.

— Это было очень опасно и в первый раз, но тогда вас это почему-то не слишком беспокоило.

— Я с тех пор изменился. Теперь меня это все чрезвычайно беспокоит.

— Могу я узнать — почему?

— Потому что я с тех пор изменился.

— И что так повлияло… ну, на ваш характер? — спросил Денис.

— То, что ты и Авденаго сумели найти сюда дорогу, — ответил Моран. — Если это удалось вам, значит, может удастся и кому-нибудь другому.

— Кому-то, кто недоволен своим туроператором? — уточнил Денис.

— Именно, — кивнул Моран.

— Это все равно никак не связано с моим повторным путешествием, — заявил Денис.

— А ты соображаешь, — произнес Моран и надавил на спуск.

Вспышка ослепила Дениса и заполнила собой весь мир. Последнее, что слышал Денис, был громкий, яростный вопль Джурича Морана. А потом густой серый туман залепил ему глаза и уши, и Денис окунулся в мир пустоты и тягомотной гнилостной влаги…

* * *

— Тебя присылал Джурич Моран? — переспросил Церангевин.

— Я это только что сказал, — кивнул Денис. Он жадно посмотрел в сторону кувшина. — Можно мне еще воды?

Церангевин налил ему и подал кружку.

— Пей. Так для чего ты понадобился Морану?

— Понятия не имею… Тогда — ну, в первый раз, — я думал, что он просто таким способом зарабатывает на жизнь. Устраивает людям путешествия. Для отдыха, например, или чтобы спрятаться от каких-нибудь неприятностей. Понимаете?

Церангевин кивнул. Денис неожиданно почувствовал к нему доверие.

— А когда мы его второй раз разыскали…

— «Мы»? — бдительно переспросил Церангевин.

Денис кивнул:

— Я и один мой товарищ. И, сдается мне, кое-кто еще к нам присоединится. Впоследствии. Потому что они ей точно позвонят. Не могут не позвонить. Дело-то какое! Уникальное.

— Итак, вас трое в общей сложности? — Церангевин на удивление быстро разобрался в путаных объяснениях молодого человека.

— Пока — да, трое… Я про других не знаю, — честно сказал Денис. — Решатся они на новый заезд или нет. Хотя, зная их, могу предположить, что не откажутся. В общем, было так: когда мы второй раз нашли Морана, он здорово удивился. Впустил нас в квартиру без разговоров, не пытался выпихнуть, даже гадостей не слишком много наговорил. Долго смотрел на нас, губами жевал. Бледный был, по-моему. Потом усадил на диван и велел рассказывать.

— И что вы ему рассказали?

— В основном, про наши дела в Истинном мире… Он то про одно спросит, то про другое. Беспокоился, бегал по комнате, собаку даже пнул. А потом как закричит: «И почему я должен вас обратно отправлять? Вы что, моей смерти захотели?»

— А вы что сказали?

— Про смерть — это он для красного словца, — уверенно произнес Денис. — И в общем-то он нам ничего не должен. Но ведь ему самому любопытно стало… Потому что мы, как он утверждает, вообще не должны были к нему возвращаться. Мол, запрещено.

— А откуда он взял, что это «запрещено»? — быстро спросил Церангевин.

Денис пожал плечами.

— Если такое ни у кого не получалось, значит, запрещено, — объяснил он.

— Странная логика.

— Ничего не странная! Если, положим, человеку не дано летать без особых приспособлений, значит, это для него запрещено.

— А с приспособлениями — можно?

— Раз получается, значит, можно, — сказал Денис.

— Странная логика, — повторил Церангевин.

Денис рассердился:

— Вполне человеческая!

— Да уж, не троллиная, — согласился Церангевин.

Это прозвучало так неожиданно, что Денис вдруг насторожился:

— А вы сами, часом, не тролль?

— А что?

— Так. Не хотел обижать. Джурич Моран — тролль, как он утверждает. Из высших — понятия не имею, что это значит! — и из Мастеров.

— Я тоже Мастер, — улыбнулся Церангевин.

— Ой, — сказал Денис.

— Но не тролль, — добавил Церангевин. — Я человек, как и ты.

— Стало быть, Мастера — все разные?

— Нас объединяет мастерство, одаренность, способность к искусству, к преобразованию мира… — задумчиво проговорил Церангевин. Он как будто рассуждал сам с собой или общался с очень близким другом, перед которым не нужно притворяться и постоянно думать о том, как ты выглядишь и какие слова в разговоре подбираешь.

Денис глубокомысленно кивнул.

— Моран — он…

— Джурич Моран — преступник, — холодно перебил Церангевин. И снова улыбнулся: — Он, конечно же, не предупреждал тебя об этом?

Денис покачал головой.

— Он странный, конечно, — признал Денис, — но…

— Тем не менее, Джурич Моран — опасный преступник! — повторил Церангевин. — Он был по справедливости приговорен судом Калимегдана. Его изгнали из Истинного мира. Изгнали навсегда. Закрыли для него путь обратно. И то, что он направлял сюда своих посланцев, само по себе является серьезным нарушением. Об этом в свое время будет извещен Совет Мастеров. Я позабочусь о том, чтобы новые злодеяния Морана не остались безнаказанными.

— Ну надо же!.. — протянул Денис. — Только это, по-моему, никакие не злодеяния. Моран, конечно, своеобразное существо, но он не злой.

На мгновение Денис подумал о том, что своей откровенностью сильно навредил Морану. Но ведь Джурич Моран мог бы, в конце концов, и предупредить клиентов о том, чтобы они поменьше болтали. Тем более, таких особенных клиентов, как Денис Мандрусов. Уж Денису-то он мог бы и довериться! Рассказать искренне о своей жизни среди Мастеров, о своем преступлении, о своих целях, в конце концов. А вместо этого Моран даже никогда не трудился предостеречь своих посланцев о том, что им может грозить опасность. Про Дениса он, например, точно знал, что посылает его на войну. И что же? Даже не поинтересовался, умеет ли клиент обращаться с оружием.

— Видишь ли, — продолжал Церангевин, — я думаю, все дело в артефактах. В тех вещах, которые вышли из рук Морана. Согласен, намерения у Морана могли быть вполне даже добрыми. Лично я говорил об этом на суде. И со мной согласились, однако на приговор это не повлияло. Намерения — одно, а результаты — совершенно другое. Результаты морановских экспериментов над материей оказались ужасающими в одних случаях и плачевными — в других. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, — сказал Денис. — По-моему, понимаю. В замке Гонэл был плащ, который заставлял видеть не то, что было на самом деле. Ну, на самом деле был обычный парень, а всем представлялось, будто это — великий певец, менестрель. А потом сама Гонэл надела этот плащ и обратилась в золотую великаншу…

— Насколько я знаю, защитница Гонэл погибла, — горько проговорил Церангевин.

Денис вздохнул.

— Но замок не пал? — спросил он робко. Он очень боялся услышать утвердительный ответ.

К его облегчению, Церангевин покачал головой.

— Замок держится. Серая граница сместилась и теперь она проходит под самой стеной замка. Туман затекает в ров… но замок стоит, и тролли не сумели туда войти.

— А окрестные земли? — Денис вспомнил, как они с Арилье ездили в деревеньку неподалеку от крепости…

Церангевин грустно кивнул.

— Деревни отошли к троллям… Несладко приходится тамошним жителям, честно тебе скажу. Но никто из Мастеров не в состоянии справиться со случившимся.

— А почему Мастера не могут повлиять на изменения Серой границы? — удивился Денис.

— Для начала, Мастера вовсе не всесильны, как тебе могло бы показаться, — объяснил Церангевин. — Наши возможности все-таки ограничены. Мы ведь не боги, знаешь ли. Вторая же причина заключается в особом местоположении Калимегдана. Наш замок и эти горы — одинаковы в обеих мирах. Колебания Серой границы никак не сказываются на нашей жизни. Это не означает, что мы не сочувствуем тем, кто страдает от перемен, — прибавил он, — но сделать ничего не можем.

— Таковы правила? — спросил Денис.

Церангевин ободряюще кивнул ему:

— Ты схватываешь на лету. Именно так. Правила.

— Ясно, — сказал Денис.

— Расскажи еще немного о том плаще, — попросил Церангевин.

— Ну, это был плащ… или платье… В общем, нечто из одежды, — сказал Денис. — А потом оно уничтожилось.

— Дары Джурича Морана разбросаны по всему Истинному миру, — произнес Церангевин. — Истребить их силами обитателей Истинного мира невозможно. И Морану известно об этом. Поэтому он и засылает сюда ничего не подозревающих людей из других миров. Бедняги! Вы прибываете сюда в надежде просто развлечься и получить новые впечатления, а сами попадаете на войну, смысла которой до конца не понимаете. Вы погибаете, даже не догадавшись об истинной причине своей гибели. — Церангевин вздохнул. — Вашими руками Моран надеется избавить Истинный мир от наиболее нежелательных предметов. Ему безразлично, как много ни в чем не повинных людей умрет, пытаясь сделать это.

— Вы хотите остановить Морана? — спросил Денис.

Церангевин печально улыбнулся ему:

— А это, по-твоему, возможно?

* * *

— Проклятье! — орал Моран.

Авденаго переглянулся с Юдифью. Юдифь, которая удерживала собаку, выпустила ошейник, и пес с громким лаем устремился в комнату, откуда валил дым.

— Уйди! — завопил Моран еще громче, когда пес рванулся к хозяину. — Убери свои лапы, убийца! Авденаго! Спаси меня от животного! Оно рвет меня когтями!

Авденаго бросился к своему господину, которого обнаружил лежащим навзничь. Обломки фотоаппарата валялись повсюду. Из скулы Морана торчал осколок. Пес стоял лапами на хозяйской груди и лихорадочно вылизывал его лицо. Моран испускал нечеловеческие крики.

Авденаго оттащил пса и, невзирая на его отчаянное сопротивление, запер его на кухне. Затем вернулся к Морану.

Тот уже немного успокоился. Сидел на полу, как надломленная деревянная фигурка, шарил вокруг себя руками. Из ранки на скуле текла кровь, и Моран инстинктивно слизывал ее своим длиннющим троллиным языком.

— Можете встать? — спросил Авденаго. — Я помогу, обопритесь.

И протянул руку.

Моран мутно посмотрел на него.

— Ты кто такой? Ты что здесь делаешь? — с неожиданной силой закричал вдруг Моран визгливо. — Вот сейчас милицу позову!

— Это я, Авденаго, — сказал Авденаго.

— Не помню такого, — фыркнул Моран.

— Да я это, и вы меня хорошо помните, не ломайте-ка дурака, — повторил Авденаго.

— Я тебе сейчас такого дурака заломаю! — сказал Моран, хватаясь за протянутую ему руку. — Лучше помоги встать.

Хватая Авденаго за руку и за одежду, Моран с трудом поднялся. Оглядел разгром в лаборатории и с тоской замычал.

Авденаго наклонился, тронул обломки.

— А зачем вы фотоаппарат разбили? — спросил он Морана.

— Разбил? — горестно взвыл Моран. — Если б разбил! Если б своей волей я его разбил!.. Все не так обидно. Я б хоть знал, что в любой момент от тебя избавиться могу. А теперь?..

Хрустя осколками, Авденаго вывел Морана из лаборатории, уложил на диван, пошел готовить чай. Пес, вырвавшись из кухни на волю, примчался обследовать хозяина. Моран морщился, но собачьи ласки терпел. Юдифь сидела в кресле, поджав ноги, погруженная в ласковую задумчивость.

Неожиданно Моран напустился на нее. Он приподнялся на диване, опершись на локоть, и заговорил, монотонно, ядовито, не спеша избыть злобу:

— Твоя все работа!.. Ах ты, обойная блоха, злоехидина. Все бы тебе языком молоть. Для чего ты их сюда притащила? Нарочно сделала. Ты всегда против меня нарочно делала. Потому что завидуешь. Ты-то плоская, а я — круглый. Я из круглого мира, вот тебе и завидно. С чего это тебя на улицу понесло?

— А может, меня тоска заела! — вдруг сказала Юдифь.

Моран аж подпрыгнул на диване, так что пес сперва шарахнулся, а потом сообразил, что начинается новая игра, и принялся скакать кругами по комнате и лупить виляющим хвостом по стульям и ножкам стола.

— Лучше бы она тебя вообще до смерти съела! — пожелал ей Моран. — Я из-за тебя свой полароид разгрохал. Как я теперь зарабатывать буду? Об этом ты подумала?

— Так вы его сами, что ли, об пол приложили? — спросила Юдифь.

— Не доброй волей, — ответил Моран, снова опрокидываясь на подушки. — Он как взорвется! Крабберздохх! — Моран взмахнул рукой, показывая, как «крабберздоххнул» злополучный полароид. — И все почему?

— Почему? — Юдифь видела, что Моран ждет этого вопроса и что он без этого ее вопроса ничего не скажет.

— Вот любопытная мангуста! — рявкнул Моран. — Все ей растолкуй да объясни! С чего все началось, а? Припомни, а?

— С чего? — опять подтолкнула его Юдифь.

— Да с того, что тебя понесло на улицу гулять! — сказал Моран. — Ага, не ожидала? Не ожидала, что я сразу загляну в корень события? Ты забралась в газеты и ну рыдать оттуда, а тут эти двое идут. Они здесь давно шастают, ты ведь их видела… А? Признавайся! Признавайся, клеевой червяк, ты ведь за ними наблюдала!

— Ну, возможно, — призналась Юдифь.

— Не возможно, а точно.

— Я только краем глаза. Мне интересно было.

— И что тебе было так интересно? Жаба, глаз на ниточке!

— Найдут они дорогу или нет.

— Без тебя бы не нашли.

— Наверное… Я скучала по Авденаго, — призналась Юдифь. — Ну и побежала к нему, а тут — снег и такая сырость… Я и забралась в газеты. А наружу — никак. Мне ведь страшно.

Моран постучал себя согнутым пальцем по лбу, намекая на умственную отсталость Юдифи. Она пожала плечами, не решаясь возражать.

— Ты лишила меня средств к существованию, — сказал Моран. — Без полароида экстремальные путешествия невозможны.

— Да у вас денег куры не клюют, — возмутилась Юдифь. — Весь платяной шкаф забит купюрами, я сама видела.

— Кто тебе показал? — Моран поджал губы с крайне недовольным видом.

— Да вы и показывали, когда в шкаф лазили.

— А ты, конечно, сразу же глазюки выпучила и ну рассматривать, сколько у меня денег.

— Просто увидела, — возразила Юдифь. — Мне-то все равно, сколько их у вас. Разве что вот бумажные они.

Она вздохнула.

Тут вошел Авденаго с подносом и поставил на стол чайник и чашки.

— Выпейте-ка горячего, — обратился он к Морану.

Моран сел на диване, оглядел комнату.

— У меня щека поранена, — капризно проговорил он.

— Знаю, — сказал Авденаго, вынимая из кармана полоску пластыря. — Давайте сюда лицо.

Он подошел к Морану и аккуратно залепил порез. Моран потрогал пластырь пальцем.

— Ты что, насовсем ко мне вернулся? — с подозрением осведомился он у Авденаго.

Тот криво улыбнулся.

— Вроде того.

Глава одиннадцатая

— Ты боишься смерти? — спросил Церангевин у Дениса.

Они разгуливали по саду и разговаривали. Денису было немного неловко; он не всегда понимал, как себя вести и каким образом отвечать на странные вопросы хозяина дома, чтобы тот остался доволен. Иногда от усилий быть вежливым у него вдруг ужасно ломило виски, а потом отпускало, и он с облегчением вздыхал. Но Церангевин держался так просто и спокойно, что постепенно успокаивался и Денис. Ничего особенного от него и не требовалось. Церангевин с самого начала дал понять, что Денис — не столько пленник, сколько гость.

Хотя, конечно, покидать владения Церангевина без дозволения ему пока что не разрешалось. Денис как-то раз попробовал подойти к воротам и выглянуть наружу — просто из любопытства. Однако рядом тотчас же возник Ланьядо. Доверенный человек Церангевина ничего не сказал, даже пальцем не двинул, но Денис сразу же отказался от всякой идеи высовывать нос за пределы имения. Денис отвернулся от ворот и зашагал по дорожке обратно к дому. Когда он спустя минуту бросил взгляд через плечо, Ланьядо уже исчез.

Большую часть времени Денис проводил в саду: рассматривал цветы, подглядывал за хорошенькими горничными, наблюдал за работой садовников или ел. Угощения ему приносили прямо в сад, причем слуги каким-то образом всегда безошибочно знали, где он находится.

Пару раз Денис пробовал завязать разговор с кем-нибудь из них, но в ответ ему лишь вежливо улыбались, кланялись — и исчезали.

Наконец Денису это надоело, и он нарочно выследил девушку, которая несла ему полдник: молоко в большой глиняной кружке и булочки с яблоками в корзинке. Денис приметил ее издалека и спрятался в кустах, а когда она приблизилась, осторожно обхватил ее шею сзади и прижал девушку к себе.

— Ой, — тихо проговорила она.

— Садимся вместе на корточки и ставим кружку на землю, — приказал Денис, дыша ей в ухо.

Она подчинилась.

— Я тебе плохого не сделаю, — продолжал Денис.

Она шевельнулась в его руках. Мягкие теплые плечи, гладкая кожа щеки.

— Да уж конечно, не сделаете, — согласилась служанка.

— Я тебя выпущу, только ты поговори со мной, — попросил он.

— Ладно.

Но стоило ему разжать руки, как она попыталась ускользнуть. Денис догнал ее в несколько прыжков и преградил ей путь.

— Ну ты и хитрая! Обещала же.

— Нам запрещено, — сказала девушка, облизывая губы и озираясь.

— Почему?

— Никто не спрашивает — почему. Просто запрещено, и все тут.

— Что плохого в том, чтобы поболтать со мной? — удивился Денис.

— Слуги глупы, могут наговорить лишнего, — ответила девушка. — Если бы ты стал хозяином такого имения, ты бы знал это.

— А ты откуда знаешь?

— Хозяин сказал.

— А вдруг он ошибается?

— Если бы он ошибался, у него не было бы имения. Он — Мастер, из великих Мастеров.

— Погоди, останься еще на минутку, — взмолился Денис. — Тебя что, накажут, если ты со мной поговоришь?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Это всегда по-разному. Одним ослушникам все сходит с рук, другие просто исчезают куда-то… Увольняют их, наверное. Или еще что-нибудь. Я бы не хотела это выяснять.

— А как ты здесь оказалась? Ну, просто интересно. Ты просто пришла и сказала, что хочешь здесь работать? — спросил Денис.

— Вам-то на что это знать?

— Может, я тоже не прочь наняться, — предположил Денис.

Она засмеялась.

— Ой, насмешили! Вы — и наняться? К нашему господину? Так не бывает… Не с вами.

И она бросилась бежать. Денис не стал за ней гоняться. Мало ли что. Вовсе не обязательно подводить девчонку под неприятности, даже если она и посмеялась над ним.

Когда у Церангевина выдавалось свободное время, он беседовал со своим гостем. Денис хоть и напрягался в присутствии хозяина, все же ожидал этих встреч с нетерпением: ему все казалось, что Церангевин вот-вот проговорится и выскажет наконец всю правду — чего он от Дениса добивается, зачем похищал его и вообще, что тут происходит.

Но Церангевин с поразительной ловкостью обходил все острые углы и обсуждал преимущественно разные абстрактные темы.

Вот и сейчас.

— Боишься ли ты смерти?

Денис пожал плечами, надеясь, что этот жест не выглядит слишком картинным.

— Только не говори, что никогда над этим не задумывался, — настаивал Церангевин. Он пристально всматривался в лицо своего молодого собеседника. — Ты ведь был солдатом, а все солдаты — философы.

— Возможно, я и сейчас солдат, — ответил Денис. — Но вот философом не был никогда, это точно.

— Все воины так или иначе имеют дело с вопросами жизни и смерти, — проговорил Церангевин, — а это самый важный, основополагающий философский вопрос.

— По-моему, всякие там битвы, осады или, скажем, запас продовольствия для отряда, — это, скорее, вопрос практики, — высказался Денис. Он был очень доволен тем, как сформулировал мысль.

— Ты мне все-таки не ответил, — вздохнул Церангевин. — Люди избегают прямых ответов. Смерть — слишком интимное дело.

— Наверное, — сказал Денис. Ему не хотелось думать об этом.

— Ты говорил, у тебя были друзья эльфы, — продолжал Церангевин, краем глаза наблюдая за Денисом. Тот сорвал травинку, сунул в рот, чтобы скрыть смущение, но как-то слишком уж быстро ее сжевал и потянулся за следующей.

— Ну, были, — признал Денис.

— У них чрезвычайно долгая жизнь.

— Если их не убить, — добавил Денис.

— Но если эльф не погибает насильственно, он живет весьма долго, — повторил Церангевин.

Денис кивнул.

Церангевин остановился, развернул юношу лицом к себе, заглянул ему в глаза.

— Тебя это никогда не оскорбляло?

Денис изумленно моргнул.

— В каком смысле — «оскорбляло»?

— Им даровано невероятное долголетие, можно считать — бессмертие, — объяснил Церангевин. — За что? Почему? Просто потому, что они — эльфы? Но что такое — эльфы?

— Раса, — сказал Денис. — Вроде негров, например.

Пример был не слишком удачным, но Денис не стал поправляться. Как сказанул, так и ладно. Церангевин все равно не знает, кто такие негры.

И действительно, ученый Мастер пропустил это сравнение мимо ушей. Он был слишком поглощен своими мыслями.

— Просто другая раса, — повторил он. — Отчего же такая привилегия?

— Просто так положено, — объяснил Денис.

— Но кем положено?

— Кем надо, — буркнул Денис. — Если начнешь обо всем этом думать, то свихнуться можно.

Он вспомнил Арилье, которому было больше восьмидесяти лет. Жуткая разница в возрасте не мешала им дружить.

Арилье пытался как-то раз объяснить Денису, что эльфийское долголетие вовсе не обеспечивает безбедного существования. «Для нас время течет немного по-другому», — говорил Арилье. И еще что-то там. Тоже про время, про восприятие жизни и смерти, разные такие философские штуки. Денис их сейчас не помнил. Он и тогда их не вполне понял. Главное — что они с Арилье приятели. В общем-то, даже близкие друзья.

— Если я буду думать про смерть, — сказал наконец Денис, — то вообще жить не захочется. И потом, может, еще есть загробная жизнь.

Церангевин поднял брови:

— Загробная жизнь?

— Ну, хотелось бы верить… — неопределенно произнес Денис. Он вздохнул. — С такими мыслями далеко не уедешь. В общем, что будет, то будет, — заключил он.

— В тебе говорит храбрец, — молвил Церангевин, — а я бы хотел услышать голос мыслителя.

«Ну вот, — уныло подумал Денис, — а я-то считал, что как раз это голос мыслителя и был…»

К его великому облегчению, Церангевин заговорил сам. Он рассуждал в присутствии Дениса, но как бы с самим собой, приглашая молодого собеседника принять участие в разговоре на правах слушателя.

— Любое существо желало бы жить вечно… — Церангевин мимолетно провел рукой по качнувшейся ветке куста. — Все живое противится умиранию. Это естественно… Для того, чтобы наступила смерть, необходимо, как это ни странно, согласие жертвы. Способность на это согласие, готовность умереть — что еще более странно — заложена в живом существе изначально. Но вот теперь представим себе, что это существо будет лишено даже возможности дать подобное согласие. Что произойдет в таком случае?

Церангевин выдержал паузу.

— Ну, если оно разумное, то все равно умирать не хочется, — высказался Денис.

Он очень надеялся, что не попал впросак.

— Точно! — воскликнул Церангевин. — И вот проблема: достаточно ли одного только желания жить, или же материя должна при этом обладать разумом?

— Ну, — протянул Денис, — это да.

К счастью, Церангевин не обратил на эту маленькую реплику никакого внимания.

— И не перестает ли живое быть по-настоящему живым, если ему не предстоит умереть? — сказал Церангевин.

Денис понял, что еще немного — и голова у него окончательно распухнет. Он поступил так, как наловчился делать еще в средней школе: полностью отключил сознание от того, что говорил ему собеседник. Это умение он отточил на маме и успешно применял во время наиболее нудных уроков.

— Разрушить хрупкое очарование смертных вещей — не означает ли это также убить их, не прибегая к убийству? — вопрошал Церангевин. — Но где граница между согласием на смерть и желанием бессмертия? Любой цветок стремится избежать руки, которая тянется, чтобы сорвать его. Но вечное цветение — ужасно. Вот над чем стоило бы поразмыслить.

— Ну, — сказал Денис. — Да.

Он думал о своем друге, об Арилье. Все бы, кажется, сейчас отдал, чтобы только посидеть с ним за кувшином доброго пива и поболтать о какой-нибудь ерунде.

* * *

Семья знатной троллихи Аргвайр исстари владела обширными землями за горным хребтом, отделяющим священную долину Комоти от той, что принадлежала Аргвайр. Там трудились сотни работников — и подчиненных троллей, и рабов. Все они были весьма усердными и толстыми. Для троллей-землевладельцев содержать работников в довольстве было делом чести.

Сама Аргвайр обитала в просторном, ярком шелковом доме, возведенном посреди огромного фруктового сада. В шатре она хранила великое множество расчудесных вещичек; все они лежали в сундуках с незапирающимися крышками, и в шкатулках, что стояли вдоль живых и дышащих шелковых стен шатра; и были развешаны на стенах, и разложены на коврах, что Аргвайр расстилала на земляном полу своего жилища.

Енифар часами сидела там, копаясь в материнских сокровищах, а Аргвайр устраивалась где-нибудь поблизости и грустно любовалась на дочь.

По древнему троллиному закону, подменыша нельзя обменять вторично, даже если встреча истинной матери с истинным ребенком все-таки произошла — каким-то чудом (обыкновенно подобных чудес не случалось). Аргавайр не могла оставить Енифар у себя. У нее уже имелась дочка — крестьянский ребенок со светлыми волосами. Низкий лоб и плоские скулы делали эту девочку похожей на тролленка — и все же до Енифар ей было как до звезды. В самом лучшем случае дитя-подменыш могло бы сойти разве что за тролленка из самой низшей касты, в то время как Енифар вся лучилась и сияла.

С того самого момента, как Арилье согласился на обряд усыновления и сделался как бы троллем, с ним действительно произошли существенные перемены, и главной из них была та, что внезапно, как по мановению руки, он перестал считать троллей безобразными. Раньше все они представлялись эльфу на одно лицо: смуглые, кривоногие, плоскорожие. Теперь он отчетливо видел различия между ними; более того, многие из них были по-настоящему красивы. От некоторых знатных троллих просто дух захватывало.

И все же Аргвайр превосходила любую из них. Такой красавицы Арилье не встречал прежде никогда, ни в одном из миров по обе стороны Серой границы. Мать Енифар — из рода Эхувана, который претендовал на роль верховного вождя и был побежден Нитирэном, — принадлежала к числу знатнейших, и все в ее облике говорило об исключительном благородстве происхождения. Ее темно-синие волосы были разделены на пряди, каждая из которых оканчивалась золотым бубенцом. Иногда Аргвайр перевивала их серебряными нитями, иногда оставляла распущенными. Ее гладкий смуглый лоб украшал узор из золотых бусин, приклеенных к коже. Ослепительно синяя краска подчеркивала плавную линию раскосых глаз. Белые вертикальные полосы рассекали пухлые бледно-розовые губы.

Аргвайр не носила обуви и оставляла обнаженными свои царственные смуглые руки. Казалось, она способна на любую девичью шалость и лишь памятование о злобе и хрупкости смертных удерживает ее от поисков счастья — ненадежного и кратковременного прибежища слабой души.

Аргвайр почти не разговаривала с подменышем, только поглядывала на нее любовно и снисходительно. Как и все подмененные дети, эта девочка была недоумком; выросшая среди троллей, она ничего не знала о людях и почти ничего — о собственных соплеменниках; ей довольно было тепла, которое она получала от своей приемной матери. Иногда она подходила к Аргвайр, пытливо рассматривала ее лицо, касалась пальцем бусины на лбу или полоски на губе, бормотала что-то и прижималась светловолосой головой к боку троллихи. Та осторожно накрывала ладонью тонкую спинку девочки и обменивалась со своей истинной дочерью быстрым, понимающим взглядом.

Так проходили дни.

Однажды Аргвайр укоризненно сказала Арилье:

— Ты совсем не становишься толстым.

— Наверное, я и не могу сделаться слишком уж толстым, — улыбнулся Арилье.

Аргвайр покачала головой:

— Что обо мне скажут, когда увидят тебя!

— Скажут, что ты прекрасна… — заверил ее Арилье. — Я люблю тебя, Аргвайр. Я люблю бусины над твоими бровями. Я люблю твои синие ресницы. Я люблю средний палец на твоей левой ноге.

— О, они скажут, что Аргвайр плохо кормила Арилье! Они скажут, что она слишком много времени смотрела на средний палец своей левой ноги и слишком мало времени — на живот Арилье.

— Я буду надувать живот, чтобы они такого не говорили, — заверил троллиху Арилье.

Но она продолжала упрекать его:

— Я люблю твой рот, когда он открывается перед ложкой! Я люблю твою шею, когда в ней булькает обильное питье!

Таковы были формулы дружеского приветствия у троллей, и Арилье без труда усвоил их.

— Я люблю тебя, Аргвайр, — сказал он матери Енифар. — Но даже ради этой любви я не смогу стать удовлетворительно толстым.

— Нитирэн сделал тебя весьма и весьма толстым, — возразила Аргвайр, — но заботы о Енифар снова превратили тебя в тощего. Это нехорошо.

Превратившись в тролля, Арилье начал носить по нескольку золотых ожерелий на шее и наборный пояс со здоровенной пряжкой, инкрустированной рубинами. На левой руке у него теперь блестело два серебряных браслета с шипами и спиралями из накладных витых проволок, а на правой руке звякала тонкая золотая цепочка с мелкими жемчужинками. Чтобы защитить от слишком яркого троллиного солнца свою бледную эльфийскую кожу, он обматывал вокруг широкополой шляпы длинную вуаль. Когда солнце поднималось в зенит, Арилье закрывал тонкой тканью лицо. Тролли вовсе не потешались над ним; напротив — они находили это обыкновение аристократическим и остроумным.

— У меня достаточно золота на теле, чтобы я оставался толстым в глазах сородичей, — заверил Арилье хозяйку усадьбы.

— Я подарю тебе еще, — сказала Аргвайр. — Если уж я не в состоянии как следует откормить гостя, я утолщу тебя с помощью пряжек, бусин и браслетов.

Арилье и Енифар должны были вскоре покинуть мать девочки, и эта разлука печалила всех троих. Только подменыш ни о чем не догадывался и продолжал безмятежно льнуть к Аргвайр.

Как ни хотелось троллихе показать свою настоящую дочь другим сородичам, она благоразумно воздержалась от этого поступка.

— Никто не должен знать о том, что Енифар здесь побывала, — объяснила мать, лаская косички девочки. — Это против закона. Нам запрещено встречаться.

Вот уже и слуги привели двух лошадей, лохматых, широкоспинных; вот уже и оседлали их и положили под седла красивые ковры с кистями и бубенцами, а в длинные гривы вплели шелковые ленты из числа тех, что прежде носила сама хозяйка.

Скоро отъезд…

Неизбежность разлуки раскинулась над головами, как купол.

Босоногая, в пушистом белом платье, Аргвайр сидела на траве и следила за тем, как работают слуги, а Енифар оседлала вытянутые ноги матери, наклонилась вперед и положила голову ей на колени.

— Аргвайр, мое солнечное вино, — сказал Арилье.

— Арилье, единственный с именем Арилье, убийца мстителя, небесный глазок, — сказала Аргвайр.

— Аргвайр, медовый рот, Аргвайр, горячая трава.

— Арилье, вода на перекате, Арилье, стрела в середине ладони.

Они сплели пальцы и стиснули их, так, чтобы костяшки заболели, а потом высвободили руки.

— Найди отца моей дочери, — попросила Аргвайр. — Найди ее настоящего отца. Не надейся, что это будет просто, ведь никто в Истинном мире не знает, где сейчас Джурич Моран. Спроси о нем в Калимегдане. Если только у Мастеров сохранилась власть над Мораном, они могут кое-что знать… — Аргвайр-троллиха говорила задумчиво, протяжно, во время говорения она срывала травинки, зажимая их между пальцами босых ног. — До меня доносились разные слухи. Говорят, он преступник. Говорят, он изгнанник. Моран бродяга, Моран любовник, Моран, у которого сказки сочатся из-под ногтей, а бредни свисают с левого уха… Где Моран плюнет, там у цветов появляются зубы, где Моран чихнет, там глохнут и плачутся жабы, где Моран зевнет, там разверзнется болото, где Моран заснет, там родится и умрет призрачный город…

— Как же Моран зачал твою дочь?

— Во сне.

— А кто из вас двоих спал — ты или Моран?

— Или я, или Моран. Мы оба спали, Арилье, и все-таки дочка зачалась…

— Я найду Джурича Морана, — обещал Арилье. — Он признает Енифар своей, возьмет ее за руку, он назовет ее наследницей всех своих чихов, плевков и зевков, всех своих снов и фантазий, и каждая сказка этого мира будет принадлежать Енифар.

— Ты меня понял, Арилье! — обрадовалась Аргвайр. — Смотри, вот уже и лошади оседланы, и гривы их заплетены, и красивые коврики постелены под седла. Вам и вправду пора ехать.

* * *

За невысокими холмами начиналась равнина, где и реки, и небольшие светлые леса существовали как бы в присутствии далеких гор Калимегдана, которые отсюда виделись блекло-фиолетовыми, с едва намеченной облачной вершиной…

Далеко же занесла судьба Арилье от мира, к которому он привык! Ядовитое солнце троллиного мира кусало и жгло его кожу.

Обряды усыновления изменили его отношение к троллям и особенно — к троллихам, которые во многих отношениях превосходили своих соплеменников мужского пола; но ничего не смогли сотворить с физическими данными самого Арилье. Он по-прежнему удивлял новых сородичей светлой кожей, очень тонкой и нежной, и особенно — невозможными для тролля круглыми синими глазами. Эти особенности облика если и не превращали Арилье в посмешище, то делали его весьма уязвимым для здешнего спектра солнечного света.

На открытой местности даже вуаль почти не спасала, и к вечеру лицо у Арилье горело. Он смазывал лоб и скулы маслом, который подарила ему молодая троллиха — его названная сестра, и потом полночи мучился от запаха, который, как ни старался, не мог не считать отвратительным.

Дорога на Калимегдан оказалась более трудным испытанием, нежели считал Арилье, особенно поначалу. Тяжело далась и разлука с Аргвайр: мать и дочь расстались быстро, даже стремительно, и на прощание лишь соприкоснулись кончиками пальцев, но потом Енифар несколько часов ехала на своей веселой косматой лошади очень мрачная.

Легко сказать — «найдите Джурича Морана»! Джурич Моран сам кого хочешь найдет, отыскать же его самого — совершенно другая задача. Стало быть, следовало бы попасться ему на пути; но где бежит его путь и как пересечь ту дорогу, по которой нынче он бродит?

— Я говорила тебе, что мой отец — необыкновенный, — сказала Енифар, когда печаль по матери перестала метаться в ее душе и отыскала себе удобный, скрытый от постороних глаз уголок, где и поселилась. — Помнишь, я говорила тебе о сказках, которые он мне рассказывал в моих снах?

— Поначалу я ничему этому не верил, — признал Арилье.

Она с торжеством улыбнулась ему:

— Ты многому обо мне не верил, Арилье.

— Зато я сразу угадал, что ты тролленок, — вздохнул Арилье. — И не хотел брать тебя в замок Гонэл. А ты все рвалась переступить порог, гибельный для любого тролля.

— Может быть, я хотела умереть, — сказала Енифар.

— Восемь лет — слишком маленький срок, — отозвался Арилье. — Умирая в таком возрасте, ты просто не знаешь, от чего отказываешься.

— Пожил бы с мое в деревне да при деревенской матери, — огрызнулась Енифар, — с обрыва бы сиганул вниз головой, лишь бы только этого не видеть.

— Почему же ты не сбежала?

— Я маленькая…

Но она не была «маленькой», эта троллиха в золотом платье, расшитом красными узорами. Ее смуглые босые ножки удобно сидели в косматых стременах, как в домашних туфлях, но Енифар часто выдергивала их и болтала ими, подталкивая лошадь в бока. Свои темные волосы Енифар носила распущенными, ей вовсе не мешали пряди, падавшие ей на лоб, на глаза. Она то жевала прядку, то выплевывала ее.

Она полюбила браслеты и предпочитала серебряные, чтобы звенели. Теперь и старые шрамы, нитями рассекающие темную кожу на запястьях девочки, казались чем-то вроде браслетов.

«Глупая баба, — думал Арилье о той, которая была для Енифар подменной матерью, — разве можно было бить этого царственного ребенка?»

«Моя дочка беленькая, а ты — вся черная, моя дочка добрая, а ты — злюка», — вспомнились ему причитания невежественной крестьянки.

Видел Арилье эту «беленькую» и «добрую». Ту, что заняла место, по праву принадлежащее Енифар. И впрямь она добрая — как бывают добры бессловесные твари, благодарные за еду и тепло.

Уж о Енифар никогда не скажешь, будто она добра. Она и улыбается, как истинный тролль, так, словно примеряется проглотить половину мира.

На второй день путешествия они встретили отряд троллей: те ехали из отдаленных мест к великому вождю Нитирэну, об избрании которого узнали совсем недавно.

С этими троллями были богатые телеги, и у них имелись также запасные лошади.

Они настигли путников и окружили их с хохотом и криками, они размахивали короткими копьями, и небо сделалось косматым от их волос и от конских хвостов, украшающих копья, шлемы и рукояти мечей. Арилье употребил все силы для того, чтобы сдержать свою лошадь, обрадованную возможностью схватки, и сидеть в седле спокойно. А Енифар расхохоталась.

— Эй, кто здесь первый? — закричала она, выезжая вперед и вертясь на коне. — Ты? — Выбросив вперед руку со сжатым кулаком, она указала на первого попавшегося тролля.

Тот ухмыльнулся и кивком головы показал на другого:

— Он. Анапюр.

— Анапюр? Ты? — Енифар тряхнула браслетами и растопырила пальцы, как будто хотела напугать тролля. — Ты? Я — Енифар.

Анапюр оказался широкоплечим мясистым троллищем с очень сальными темно-коричневыми волосами, толстым носом и вывернутыми черными губами.

Он весело поклонился Енифар.

— Хочешь ты увидеть, как я обмакиваю пальцы в молоко? — спросил он. — Для тебя я побью обглоданной костью любого из друзей!

— Я бы и сама побила тебя обглоданной костью! — весело ответила Енифар.

Кругом дружно рассмеялись — как будто целая гора камней из мешка высыпалась разом.

И вот уже тролли спешиваются, останавливают лошадей, копаются в опилках, насыпанных на их дорожные телеги, и вытаскивают наружу куски мяса и бурдюки с молоком, вином и уксусом. Все бурдюки на вид одинаковы, поэтому Анапюр пробует сперва из одного, потом из другого, и по выражению его лица тролли сразу же угадывают: где молоко, где вино, а где уксус.

Есть и топливо, чтобы разложить костер посреди пустого пространства, где ничего, кроме травы, не растет, а горы вдали кажутся капризом горизонта, несуществующей линией.

Арилье наконец спешился. На него глянули мельком, но ничего не сказали. И только когда Енифар поманила его к себе, тролли насторожились.

Анапюр проговорил:

— В своем ли ты уме, Енифар?

— Уж не в твоем, — ответила Енифар. — Что тебе не по сердцу?

— Кого ты зовешь к угощению?

— Кого надо, того зову, — отозвалась девочка. — Кого не надо, к тому и головы не поверну. А разве у тебя не так? Странный обычай в твоем роду, Анапюр, если у тебя не так!

Арилье остановился чуть поодаль, прикидывая, как лучше поступить: то ли предоставить Енифар улаживать дело, то ли пуститься в объяснения самому.

Но пока он медлил — а заняло это лишь долю секунды, — Енифар уже успела решить все по-своему: острым кулачком она расквасила нос ничего не подозревающему Анапюру.

— Ох! — воскликнул он, хватаясь за ноздри.

— Эге, — сказала Енифар, — кому еще мой брат не по сердцу?

— Так он твой брат? — переспросил Анапюр, скорбно покачиваясь на месте. — Почему ты сразу не сказала?

— Я сказала, — возразила Енифар. — Да так, что меня сразу все услышали.

Арилье подошел и уселся рядом с девочкой.

— Я ее брат, — подтвердил он. — Разве тебе это не по сердцу, Анапюр?

— Мне это по носу, — буркнул Анапюр. — Впервые вижу тролля с такими глазами, как у тебя. Что ты можешь разглядеть подобными шарами? Как ты удерживаешь их в черепе?

Арилье моргнул, и Анапюр отвернулся.

— Все кажется, будто они вот-вот выскочат и покатятся по дороге.

— У него эльфийские глаза, но сердце — троллиное, — сказала Енифар. — Вот посмотришь еще, как он ест!

— Я съел бабушку, — хмуро добавил Арилье, вспоминая варварский обряд усыновления, через который он прошел.

Кругом разразилось титаническое веселье, как будто Арилье сказал что-то чрезвычайно смешное, однако в конце концов тролли вынуждены были признать, что любому из них далеко до Арилье: никто даже и не пытался съесть бабушку.

— Мы едем в Калимегдан, — объяснила Енифар. — Мы ищем моего отца.

Как ни следил за девочкой Арилье, она все-таки ухитрилась добраться до бурдюка с вином и не пропустить своей очереди, когда напиток пускали по кругу. Теперь черные глаза ее блестели, а язык болтал без умолку.

— Твоего отца? — удивился Анапюр. — Почему ты говоришь «моего», а не «нашего»? — Он как раз высасывал мозг из жирной кости и теперь этой костью ткнул в Арилье. — Разве у вас не общий отец?

— Ты плохо слушал! — ответила Енифар.

— Я вообще не слушал! — гордо молвил Анапюр и вгрызся в кость. — Но теперь — дело другое. Теперь я буду внимателен к твоим словам. Потому что прежде ты говорила что хотела и по большей части без всякого толку для меня, а теперь ты будешь говорить про то, что я бы желал узнать.

— А про что ты желал узнать? — удивилась девочка. Ее глаза заблестели еще ярче.

— Если у тебя и у этого Арилье разные отцы, — сказал Анапюр, — стало быть, у вас общая мать?

— Будь это так, для чего бы ему съедать бабушку? — откликнулась Енифар. — Ни отец, ни мать у нас не общие, и даже бабушки все разные, и родились мы в разных краях, и по крови мы различны, а по нраву несовместимы, и все же мы — брат и сестра, и ближе Арилье нет у меня никого, разве что мать, но мать далеко, разве что отец, но отца я видела только во сне.

— Ты говоришь загадками, — облизнулся Анапюр, — это я люблю.

Кругом одобрительно загудели. Все тролли, если они поели и в хорошем настроении, и не идут на битву, любят загадки, даже самые старинные и простые, ответы на которые давным-давно известны из преданий.

— Ха! — сказала Енифар бойко.

И выпила из бурдюка еще немного.

Арилье отобрал у нее бурдюк. Вино у троллей было густое и очень сладкое. Два раза лизнуть — и мир становится многоцветным и в то же время неотчетливым, как будто кто-то размазал, не разводя водой, все самые яркие краски.

— По нраву вы несовместимы — что это означает? — задумчиво промолвил Анапюр. Он щелкнул ногтем по бурдюку, который все еще удерживал Арилье, и подмигнул эльфу. — Не то ли, что она больше похожа на мужчину, а ты — на девчонку?

Кругом так и грохнули. Арилье криво улыбнулся и прихватил горлышко бурдюка зубами.

— А что, если и так? — осведомился он. — У многих ли найдется достаточно мужества оставаться нравом как девчонка?

— А много ли для такого требуется мужества? — выкрикнул один из троллей заплетающимся языком.

Но и Арилье достаточно выпил троллиного вина, чтобы возразить достойно:

— Девчонка слаба и не умеет скрывать этого, стало быть, девчонке приходится жить с собственной слабостью, да еще и выставленной напоказ! Каково это?

— Трудно, — признал тролль.

Чтобы скрыть смущение, он сунул в рот побольше хлебного мякиша, а заодно и горсть опилок. Последнее вышло случайно.

— Девчонка чувствительна и чуть что — плачет, — продолжал Арилье, — а прятать слезы невозможно, ведь они так и катятся по лицу. Каково это? Много ли для этого потребно мужества?

— Много, — пробурчал другой тролль.

Третий переговорил с Анапюром, хихикнул и спросил:

— Что же ты, плачешь да трусишь?

— Как струшу, так сразу и плачу, — заявил Арилье, блестя синими глазами. — Ни того, ни другого не таю, любому позволено это увидеть.

— А что же еще ты делаешь, как девчонка? — спросил Анапюр.

— Откровенничаю с незнакомцами, — сказал Арилье.

— А дерешься как?

— Как девочнка — отчанно. Кричу и впиваюсь когтями в физиономию обидчика.

— Как любишь ты как?

— Как девчонка — бесстрашно, так, будто на моем сердце отродясь не было кожи, голой душой, разрезанной грудью.

— А ревнуешь как?

— Ясное дело, как девчонка: сопернику ломают пальцы, один за другим, а изменнице — яда в кашу.

— А если она невиновна?

— Тогда плачу и лезу в петлю.

— А если я назову тебя «девчонкой»? — облизывая жирные губы и откладывая костью, осведомился Анапюр.

— Тогда я назову тебя «эльфом» и отрежу тебе уши, — ответил Арилье.

— Эльфом! — засмеялся Анапюр. — Более смешного я ничего не слыхивал! Храбрая ты, должно быть, девчонка, Арилье, и хитрая, и ловкая.

— Да еще и драться умею, — добавил Арилье.

— Вот это по мне! — Анапюр поцеловал собственный кулак в знак одобрения, а потом похлопал тыльной стороной ладони Арилье по волосам. — Вот это по мне!

— Что ж, ты — не девчонка, — под общий смех заключил Арилье.

— Другая загадка, — нахмурился Анапюр. — Разные бабушки… Что это значит? И чью бабушку ты съел?

— Я съел бабушку Енифар, — сказал Арилье, — чтобы называть милыми сестрами всех знатных троллих, а всех знатных троллей — милыми братьями, и всех незнатных троллей — милыми слугами, и всех старых троллей — милыми бабушками.

— Ого! — воскликнул Анапюр. — Стало быть, ты не тролль.

— Угадал, Анапюр.

— Стало быть, ты… Нет, — вдруг выдохнул Анапюр.

Воцарилось странное молчание. Все смотрели на Арилье, а он преспокойно взял еще кусок мяса и впился в него зубами.

— Какая тебе разница, кто я по крови, — сказал Арилье безразличным тоном, с набитым ртом, — если я назову тебя милым братом?

Енифар вскочила:

— А кто тронет его — будет иметь дело со мной! У меня нрав мужчины, и в моей печени вскипает желчь, в моем желудке бурлит яд, в моем горле рождаются стрелы, мой язык жалит, мой взгляд испепеляет, мои брови колют, мои губы кусают, а зубы — дробят кости!

— Сколько тебе лет? — спросил Анапюр, влюбленно глядя на нее, стоящую в свете костра, снизу вверх.

— Будет десять, а пока не исполнилось!

— Я бы на брюхе молил тебя быть моей, — сказал Анапюр.

— Мой палец можешь поцеловать сейчас, а твоей не буду никогда! — ответила Енифар.

Она протянула ему указательный палец, и Анапюр осторожно прихватил его зубами возле ногтя. Оба они зажмурились, потом Анапюр двинул челюстью сильнее, и на коже Енифар выступила кровь. Анапюр тотчас выпустил ее руку, а она дала Арилье слизать капельку крови.

— Нечего тебе, Анапюр, поедать меня, коль мы не женаты и никогда не будем! — заявила Енифар, как ни в чем не бывало усаживаясь возле костра. — Наша кровь в нашей семье и останется.

Арилье все держал ее тонкую шершавую ручку, не в силах выпустить ее и тем самым подвергнуть, возможно, какой-нибудь новой опасности.

Тут из темноты один из троллей вдруг громко спросил:

— А как же последняя загадка — кто отец Енифар?

— Мой отец — Джурич Моран, — сказала Енифар. — И это вовсе никакая не загадка. Это — тайна, потому что моя мать говорит, будто Джурич Моран зачал меня во сне.

* * *

Расставались с троллями наутро тепло, по-дружески. Анапюр обнял Арилье, стукнулся с ним кулак о кулак, потом шутливо боднул его лбом в живот.

— Когда твои кишки забудут про мясо, которым я их набивал, — пусть твоя душа про это не забудет, — пожелал он.

А Енифар он сказал:

— Во всем моем теле нет ни единого волоса, который забыл бы о тебе, прекрасная.

Арилье ответил так:

— Я не хочу никогда оказаться твоим врагом, Анапюр. И даже если я и сделаюсь твоим врагом, я все равно останусь твоим другом.

А Енифар ответила так:

— Пусть в память обо мне все твои волосы стоят дыбом, Анапюр! А я буду держать дыбом за тебя мои уши.

Она умела двигать ушами — редкое искусство среди троллей, да и среди людей тоже. А эльфы никому не рассказывали, умеют они это делать или нет.

* * *

Встреча с Анапюром и другими троллями оказалась приятной, хоть и оставила после себя некоторую тяжесть в желудке. Еще день путники ехали без происшествий и даже для того, чтобы поесть, не останавливались: троллиная трапеза переваривается долго.

Горизонт не приближался: все так же недостижимо розовели на фоне неба призрачные горы, только к концу второго дня сделались чуть более темными.

Арилье то и дело принимался размышлять над тем, какой странный оборот принимала его судьба. Из восьмидесяти двух прожитых им лет он больше пятидесяти сражался с троллями; как же вышло, что теперь он ест и пьет с ними, и понимает их шутки, и даже отвечает на их загадки? Впрочем, все это представлялось ему странным лишь до того момента, пока он не взглядывал в сторону Енифар; а стоило ему увидеть девочку, как сразу же все то, что могло быть сочтено противным природе, становилось чем-то совершенно естественным.

Череда событий, превративших Арилье в тролля, выстраивалась в безупречную цепочку, где каждое звено занимало строго отведенное ему место.

Разве мог Арилье допустить, чтобы охранная сила каменных зверей, не допускающих в замок Гонэл никого, в ком течет троллиная кровь, уничтожила ребенка? Виноват ли Арилье в том, что Серая граница сместилась, и он вместе с Енифар оказался на троллиной земле? Он позволил девочке спасти его жизнь — может быть, следовало бесславно сгинуть, лишь бы не входить в ее семью?..

Но и это все было лишь попыткой разложить по полочкам побуждения, чувства и события. А Енифар, как и всякая знатная троллиха, и как всякий ребенок, и как любая женщина, не опускалась ни до какого «раскладывания по полочкам». Жизнь для нее была жизнью, цельной, круглой, такой, что и не откусишь, как ни разевай пасть.

И потому мало-помалу все сомнения Арилье рассыпались, как песок, и его лошадь прошла по этому песку копытами.

И тогда он начал задумываться о другом.

Для чего им, собственно, ехать в Калимегдан? О том, что Джурич Моран изгнан из Истинного мира, известно было уже давно. В Калимегдане им не найти отца Енифар, одни только его следы… Но ведь эти же самые следы можно обнаружить в любом месте Истинного мира.

Так что же ожидает их в конце долгой дороги?

— Мастера точно укажут нам, где он, — заверила Енифар Арилье, когда эльф впервые поделился с ней своими соображениями.

Девочка смотрела так ясно и простодушно, что Арилье не мог с ней не согласиться.

На рассвете третьего дня их опять нагнали всадники. Арилье заранее улыбался, предвидя новую забавную встречу. Теперь он был готов к любой неожиданности, даже к игре в вопросы-ответы.

— У нас еще принято фехтовать на обглоданных костях, — сообщила Енифар. — Мне рассказали. Это очень веселая забава, только надо следить, чтобы тебе череп не проломили. Впрочем, у троллей черепа крепкие, а от выпитого они делаются еще прочнее. Ты не знал? Это такое свойство у некоторых напитков. Жаль, что нельзя на всю жизнь запастись крепостью: как протрезвеешь, так сразу снова становишься опять более хрупким. А у эльфов как?

— Приблизительно так же, — вынужден был признать Арилье.

— Вот и испробуем, — предложила девочка.

Всадников было четверо, и они стремительно нагоняли путешественников. Енифар остановила коня, Арилье последовал ее примеру.

Что-то сверкнуло в воздухе. Арилье не сразу понял, что именно видит, и только потом сообразил: поднятый над головой меч.

Первый из всадников выхватил оружие.

— Мы на троллиной земле, — сказал Арилье. — Здесь нет врагов. Этого попросту не может быть.

Ему подумалось, что это, быть может, передовой отряд из замка… или разведчики… или, не исключено, какие-нибудь отчаянные головы, совершающие рейды по чужой территории.

Енифар выдернула из ножен кинжал, а Арилье извлек длинный меч, который носил за спиной, искренне считая чем-то вроде украшения — чтобы тролли, видя роскошную рукоять, могли уважать его.

Арилье хлопнул лошадь Енифар:

— Скачи!

— Убегать? — крикнула Енифар, хватаясь за поводья.

— Скачи! — повторил Арилье и помчался навстречу врагам.

Он еще не оставлял надежды увидеть «своих» — людей или эльфов — и договориться с ними.

Первый всадник уже поравнялся с Арилье. Они обменялись ударами, затем незнакомец промчался дальше, а Арилье остановил коня и повернул навстречу остальным.

Енифар изо всех сил гнала лошадку. Она торопилась к невысокому холму, за которым можно было спрятаться.

Громко крича, Арилье встретил следующего врага. Теперь он видел, что это человек. Не тролль и не эльф.

Арилье поднырнул под его копье, а затем быстро развернулся и сильным ударом сбросил всадника с седла.

Тот запутался в стременах и, пока его испуганная лошадь убегала, стукнулся головой о камень. Арилье ошеломленно смотрел ему вслед: длинная красная полоска потянулась по траве.

Еще двое огибали холм, за которым скрылась Енифар. Арилье помчался на помощь девочке.

Кому бы ни служили эти всадники, они — люди. У них было достаточно времени разглядеть троллиную одежду Арилье. И вряд ли они не увидели, кто его спутница.

Стало быть, они — с той, с эльфийской стороны Серой границы… Удивительно, но Арилье не воспринимал их как «своих». Те, кто угрожал жизни Енифар, были для него чужими. Более чужими, чем самые глубоководные из рыб, чье бытие, если вдуматься, вообще представляется сплошной несуразицей, начиная от выпученных розовых глаз и заканчивая той гадостью, которой они питаются, расплющенные водной толщей.

Неожиданно лошадь первого из всадников понесла. Напрасно незнакомец кричал и бил ее короткой плеткой — она не слушалась, охваченная паникой. Двое других готовились наброситься на Енифар, когда Арилье настиг их и с размаху отсек ближайшему из врагов руку.

Последний оскалил зубы — Арилье очень близко и отчетливо увидел его лицо, — и направил в грудь эльфа копье. Но удар оказался слабым и зацепил Арилье лишь вскользь, а всадник выронил копье, выпучил глаза и повалился на гриву лошади. В его спине торчал кинжал.

Енифар закричала громко и торжествующе и, сняв с руки браслет, метнула в лошадь.

— Давай, удирай отсюда! — вопила девочка. — Удирай, покуда я не передумала!

Арилье подскакал к ней и крикнул:

— Бежим!

— Убьем их всех! — орала маленькая троллиха.

— Мы не знаем, сколько их, — возразил Арилье. — Уносим ноги, скорее!

— Решение труса! Добей этого, безрукого!

— Он и сам помрет, — сказал Арилье. — Нет времени.

Енифар завизжала, больше от восторга, чем от ярости, ударила лошадь пятками и полетела стрелой. Арилье нагнал ее. Больше всего он боялся, что преследователей окажется не четверо, а, скажем, человек десять. С целым отрядом им не справиться. Они и этих-то четверых одолели в основном благодаря случайности.

С губ лошадки Енифар срывалась пена, и девочка постепенно перешла на шаг. Арилье замедлил бег своей лошади и поравнялся с Енифар.

— Нужно передохнуть, — сказал он наконец.

Она ухмыльнулась:

— Хорошо, что мы не взяли с собой телегу, не то пришлось бы ее бросить.

Припасы они везли в сумках у седла. Енифар сразу сказала матери, что не хочет обременять себя обозом, поэтому и слуг своих, и телеги — все оставила в имении Аргвайр. «Когда-нибудь, — торжественно поклялась девочка, — я вернусь и заберу все это обратно».

Теперь Арилье вынужден был признать ее правоту, хотя в первые дни втайне немного сердился на Енифар. Эльф не хотел бы говорить об этом открыто, но он успел привыкнуть к комфортному способу путешествий, принятому у знатных троллей. Ему нравились большие телеги, где зарыто много разных припасов и просто интересных вещичек, приятен был ему запах опилок, забавляли его и рабы, ленивые и толстые, которые, если их несильно пнуть ногой, как бы оживают и начинают усердно прислуживать тебе — подносить еду и питье, обмахивать тебя опахалом и бормотать льстивые слова.

Но Енифар, конечно же, оказалась более предусмотрительной. Как бы они ушли от погони, будь с ними обоз? А своих слуг Арилье ни за что не бросил бы на произвол судьбы. Пришлось бы сражаться за них и уж конечно же погибнуть.

— Там ручей, — Арилье показал на полоску зеленой травы, видневшуюся впереди. — Надо бы умыться.

* * *

У ручья оказалось так хорошо, что двигаться с места больше не захотелось: там и заночевали. Арилье разложил костер, Енифар разделась догола, искупалась и потом растянулась на солнце, торопясь высушить волосы в холодеющих закатных лучах. Обнаженная, она выглядела куда более невинной, чем одетая. Просто маленькая девочка, похожая на дикого зверька.

Арилье мылся куда более осторожно, боясь расцарапать чувствительную кожу. Одна ранка, в которую попала грязь, — и нарыв обеспечен.

Огонек то стелился по земле, когда ветер принимался дуть сильнее, то распрямлялся и нахально тянулся к небу в попытке соперничать с закатом. Горы Калимегдана сделались черными и отчетливо нарисовались на плоском горизонте, похожие на грозовую тучу.

Енифар показала на них кивком подбородка и тихо проговорила:

— Они нас так ждут, точно намерены съесть.

Она передернула плечами, хотела добавить еще что-то, но воздержалась.

Арилье сказал:

— Оденься, простынешь.

Она натянула на себя платье, вытащила из тюка плащ и завернулась плотнее. Вдруг у нее застучали зубы.

— Вот теперь я, кажется, испугалась, — признала она, прижимаясь к Арилье.

Он ощущал, как ее бьет крупная дрожь, и обнял покрепче. Сидеть ему было неудобно, но он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть высокородного звереныша. Обычно Енифар не позволяла себе проявлять подобные недостойные чувства; очевидно, она целиком и полностью доверяла Арилье, если допустила ему увидеть себя в минуту слабости.

— Они хотели убить нас, — пробормотала она.

— Нет, — возразил Арилье. — Они хотели убить меня… Тебя они, по-моему, пытались захватить.

— С чего ты взял? — Она дернулась, пытаясь высвободиться.

Он тотчас разжал руки, чтобы она не сочла, будто он удерживает ее насильно. Енифар гневно взглянула в лицо Арилье своими блестящими черными раскосыми глазами.

— С чего ты взял, что они не хотели уничтожить меня? — повторила она, негодуя. — Зарезать троллиху, разбросать ее внутренности по земле, выколоть ей глаза, вырвать ее волосы, — самое для них желанное дело!

— Да кто они такие?

— Почем я знаю?

— Ты так уверенно судишь об их желаниях, — объяснил Арилье. — Я-то решил, будто ты встречалась с ними раньше.

— Ну вот еще! Если бы я встречалась с ними прежде, они бы сегодня на нас не напали, потому что были бы уже мертвы, — объяснила Енифар.

— И никогда не слыхала о них?

— Нет! Откуда? Да и кто осмелился бы говорить при мне о такой-то пакости! — закричала Енифар. — Ты совсем глуп, Арилье! Сразу видно, что эльф.

— Я же съел бабушку, — напомнил он.

— Только глупый эльф мог согласиться на подобное, — отрезала Енифар. — Ни одному троллю и в голову бы не пришло сожрать целую бабушку, да еще всю ту кашу, что наварилась с ней впридачу. Так что не похваляйся попусту своей пустой головой.

— Моя пустая голова носит на себе два круглых глаза, — сказал Арилье, — и эти глаза глядят на тебя, Енифар, и на врагов, которые покушаются на твою жизнь, Енифар, и если эти круглые глаза так тебе не по сердцу, Енифар, то я могу их вырвать и бросить на дорогу.

— Ну вот еще, — проворчала Енифар, — это ведь мои глаза, Арилье, как и весь остальной ты. Я не позволю тебе разбрасываться моими вещами.

Она тихо всхлипнула, потерлась головой о его бок и мгновенно заснула.

Арилье, не выпуская Енифар из объятий, медленно улегся рядом, накрыл ее своим плащом поверх ее собственного. Долго смотрел он на ребенка — округлая щека, маленькое чуткое ушко, длинная резкая черная прядь волос.

Снова и снова он вспоминал дневное происшествие.

Если бы их атаковали тролли, можно было бы вообразить, будто сторонники Нитирэна по-прежнему видят в потомстве Эхувана опасного соперника и стремятся уничтожить любого претендента на главенство среди троллиного народа.

Если бы нападавшие были эльфами, у Арилье не возникло бы сомнений в том, что это какие-то вольные мстители, действующие на землях троллей по принципу «как вы с нами, так и мы с вами».

Но это были люди, а люди могут оказаться на чьей угодно стороне… Кому же они в действительности служат? И чего на самом деле добивались? Действительно ли они пытались убить обоих или же Арилье прав в своем предположении, и Енифар они собирались не убить, а захватить в плен? Возможно, кстати, что именно эта цель сделала их уязвимыми.

Но если это и так, то для чего им понадобилась Енифар?

Глава двенадцатая

— А вдруг она не придет? — Авденаго поставил на стол огромное блюдо с печеньем и литровую банку джема.

Моран загипнотизированно воззрился на сладости.

— Почему это она не придет? Ты рассказал ей про новый способ есть печенье? Кстати, намазывай, намазывай… Не теряй времени на пустые разговоры.

— Она меня недолюбливает, — пояснил Авденаго.

— Возможно, у нее имеются для этого кое-какие основания, — фыркнул Моран. — Но как тебе показалось, она была с тобой откровенна?

— Она женщина, а все женщины лгут, — заявил Авденаго.

— Сомнительное утверждение, однако допустим, допустим… Что именно она тебе сказала? Приведи разговор дословно.

Авденаго взял печенье и принялся намазывать его сперва маслом, а потом джемом. Таков был изобретенный Мораном способ приготовления пирожных. Он называл их «новыми пирожными». «С одной стороны, делается очень быстро, а с другой — все-таки не совсем покупные, — объяснял он. — Мне тут пришло в голову, что люди, возможно, больше ценят то, что сделано своими руками, а не куплено за деньги… Я-то считал, что это только среди троллей так, но, возможно, человеческая раса тоже небезнадежна».

— Я позвонил, — терпеливо начал Авденаго, — сняла трубку мать. Я сперва принял ее за дочь, говорю: «Деянира?» Она: «Что?» Я говорю: «Ой, здрасьте, позовите, пожалуйста, Диану». Она: «А кто ее спрашивает?» Я: «Знакомый». Она: «Ах, знакомый?.. Это, наверное, Димочка?..» Я говорю: «Ну да, конечно, Димочка. Только я Васечка».

— Опасно так шутить с женщиной среднего возраста, — нервно вставил Джурич Моран. — У них весьма извращенное чувство юмора. Многие вполне остроумные шутки мужчин вызывают у них приступы необоснованной ярости.

— Нет, — сказал Авденаго, — эта тетка оказалась вполне нормальная. «А, — говорит, — Васечка… Ну, конечно. Простите, что перепутала». И как закричит: «Дианочка, тебя к телефону!»

— Любопытно, любопытно. — Моран пожевал губами, стянул печенье с блюда и быстро сунул за щеку. — Очень любопытно… А дальше что?

— Ну, дальше — топ-топ-топ, у нее, наверное, домашние тапки на каблуках, грохочут — ужас. Подошла. «Але», — говорит.

— Ага, содержательно. Вперед.

— Вы сперва печенье прожуйте, — посоветовал Авденаго.

— Не твое дело, чем я занимаюсь, пока веду допрос… Валяй, шелудивый раб, смердящее животное, продолжай свое повествование.

— Я ей: «Деянира, привет». Она меня сразу признала. «А, говорит, уголовный преступник. Ты все еще в розыске или уже звонишь из участка? А на тебя надели кандалы? А тебя уже били по почкам дубинками? А зуб тебе вышибли? А мозги вправили?..» Ну и еще по мелочи поиздевалась, а потом спрашивает: «И чего тебе надо, уродец?»

— Почему это она назвала тебя уродцем? — удивился Джурич Моран, окидывая своего раба с головы до ног критическим взором. — По-моему, ты вполне привлекательный мужчина. Для человека, конечно.

— Это она для красоты слога, — вздохнул Авденаго. — Я же вам нарочно слово в слово пересказываю, как просили.

— Ну, извини, извини. Тебе, наверное, не очень приятно вспоминать, как она тебя еще обзывала. Кстати, были какие-нибудь свежие выражения?

— Только «жопа», — угрюмо произнес Авденаго.

— Старо как мир, — наморщился Моран. — Не ожидал. Она все-таки креативная натура, мастерица. Хотела покорить Калимегдан. И вдруг — такая банальность. Я почти разочарован.

— Я ей говорю: «Я тебе из квартиры Морана звоню». Она: «Ага, так я тебе и поверила, звонарь дешевый. Я ведь с денискиного мобильника домой звонила, там номер остался. Хватит меня разыгрывать, не на дуру напали». Я слышу — она сейчас трубку повесит и больше ведь нарочно не подойдет.

— Это ты как догадался?

— У нее характер зловредный.

— Успел, значит, оценить?

— Успел… Мы с ней в Гоэбихоне даже подрались.

— Надеюсь, не в переносном смысле? — осведомился Моран. — А то здесь, как я уже слыхал, старое доброе «подрались» означает — «сильно поспорили»…

— Нет, она мне накостылять пыталась, потом я ей, — признался Авденаго.

— Ну, и какова она на ощупь? — полюбопытствовал Моран.

— Твердая, — сказал Авденаго. — Я об нее кулак ушиб.

— Таких палкой надо, — посоветовал Моран. — В следующий раз знай.

Авденаго кивнул и вернулся к изначальной теме разговора:

— В общем, я ей кричу: «Деянира, не будь дурой, не вешай трубку! Я правда от Морана звоню. Мы его нашли». Тут она мне сразу поверила. И говорит: «Ага, ври больше, гнилозубый».

— Гнилозубый, — прошептал Моран.

— Я ей говорю, — увлеченно продолжал Авденаго, — мол, зубы у троллей принято красить, и они от этого хоть и цвета жуткого, но вовсе не гниют, а только становятся крепче. И чтоб не выражалась попусту, если ничего не знает. Тут она зловеще так говорит: «Ну все, говорит, я вешаю трубку. Прощай, рыжее недоразумение». Я ей: «Приходи сегодня в семь вечера к нему на квартиру, будет угощение». А она: «Ага, ага, жди, как же, приду». И на том разговору конец.

— Уф! — с облегчением выдохнул Моран. — А ты еще боялся, что она не придет.

— А что, разве придет? — удивился Авденаго, однако нарушить повеление не посмел и продолжил изготовление «новых пирожных» под пристальным надзором Морана (с дивана).

— Она ведь положительно обещала. «Жди, приду». Это ее слова?

— Возможно, она произнесла их с иронией, — заметил Авденаго.

— Женщины насквозь лживы, и ирония у них такая же, — сказал Моран. — Учись, пока я тебя учу.

Авденаго промолчал, предпочитая оставаться при своем мнении. Он очень боялся, что именно его истолкование речей и побуждений Деяниры окажется истинным и что девушка и впрямь сочтет весь этот телефонный разговор пустым розыгрышем. Страшно даже представить себе, что будет с Мораном.

И еще более жутко подумать о том, как Моран, разъяренный и разобиженный, поступит с Авденаго…

«Убьет еще сдуру, — тоскливо топталась одна-единственная мысль в натруженных мозгах. — Обвинит, что не так с женщиной разговаривал, не то ей говорил, не нашел нужных слов… И как даст по голове! Это у него запросто. Попадет в висок, случайно, конечно, не от злости, — и все, привет, Авденаго, поминай как звали».

Моран высунул язык и слизнул крошку, прилипшую к скуле. Авденаго никак не мог привыкнуть к тому, какой длинный у Морана язык. И какой сильный. И какой фиолетовый…

Моран сказал:

— Фу, я обслюнявился. Подай салфетку.

Авденаго подал ему салфетку, радуясь тому, что миг расправы еще не наступил.

И тут в дверь позвонили.

Авденаго посмотрел на Морана. Тот сделал непроницаемое лицо и уставился в потолок. Тогда Авденаго обтер руки о штаны и отправился открывать.

Деянира влетела в комнату, на ходу сбрасывая сапоги и зимнюю куртку.

— Моран, голубчик, Моран!

Моран подскочил на диване и неловко обнял ее.

— Ну вот и ты, моя девочка!.. Цела, невредима!..

— Я нашла вас! — радостно объявила Деянира и поцеловала Морана в лоб. Точнее, она пыталась поцеловать его в лоб, но промахнулась и попала своим поцелуем по носу. А это уже означало чистой воды кокетство, и девушка густо покраснела.

Джурич Моран важно произнес:

— Ступай мыть руки, Деянира, а потом садись за стол. — Он мельком глянул на Авденаго: — А ты подай чашки. И согрей еще раз чайник. Не видишь — госпожа явилась с мороза. У нее, наверное, ручки озябли.

— И ножки, — прибавила Деянира весело.

— И ножки! — воскликнул Моран. — Авденаго, приготовь ножную ванну. Необходимо следить за здоровем госпожи. Джурич Моран, между прочим, всегда очень обеспокоен самочувствием своих клиентов.

— И поэтому посылает их на верную смерть, — тихонько вставил Авденаго, но развивать свою мысль не решился и быстренько слинял на кухню.

Как Деянира ни сопротивлялась, ее заставили снять джинсы и носки и сунули ее тощие бледненькие ножки в таз с горячей водой.

— Целебных трав туда насыпь, — беспокоился Моран.

Авденаго с кислой ухмылкой бросил в воду пару кристалликов марганцовки.

— Так сойдет?

Деянира пошевелила в воде пальцами ног.

— Неплохо, — снисходительно произнесла она. — Я почти согрелась. А это у вас там что за угощение?

— Кушай, кушай, девочка, — Моран придвинул к ней тарелку. — Это я сам приготовил для тебя. Собственными руками.

Деянира встретилась взглядом с Авденаго. Он чуть прищурился и отвел глаза. Таким его Деянира еще не видела: обычно самоуверенный и нахальный, сейчас Авденаго являл собою образец лукавого подхалима. Интересно, что у него на уме?

— Подай сперва полотенце, — распорядилась девушка. — Хочу вытереть ноги.

Она устроилась на стуле, в клетчатой фланелевой рубашке до колен, босая. Моран собственноручно налил для нее чай, пока Авденаго ходил взад-вперед с тазом и полотенцами. На него вообще не обращали внимания.

Закончив возиться, Авденаго преспокойно уселся за один стол с хозяином. Моран машинально налил чаю и ему.

— Вот что, дети, — заговорил Джурич Моран, — для начала, я нечеловечески рад вас видеть. Что автоматически означает, что я рад вам истинной радостью, потому что люди совершенно не умеют переживать это чувство. Какой-то дефект людской психологии, который в хорошие времена вызывает у нормального тролля сострадание, а в дурные — желание размазать по стенке.

Он выдержал паузу и с сияющей улыбкой воззрился сперва на Деяниру, а потом и на Авденаго. Деянира весело улыбнулась в ответ, Авденаго опустил голову, как будто был в чем-то виноват.

— Ладно, — сказал наконец Моран, — с формальностями и сентиментальностями покончено, переходим к делу. Тот факт, что мы встретились после того, как ваш круиз по Истинному миру завершился, можно смело отнести к разряду чудес.

— То есть? — подняла брови Деянира.

— То есть мы не должны были встречаться! Вы — первые, кому удалось меня найти. Вон, Авденаго — он знает…

— Угу, — подтвердил Авденаго.

— А где Денис? — спросила вдруг Деянира.

— Ну, Денис, он… ну… — промямлил Моран.

А Авденаго спокойно объяснил:

— Дениска сразу же рванулся обратно, в Истинный мир. У него там друзья остались, незавершенные дела. Девчонка, кажется. Эльфийка вроде бы. И вообще он, по-моему, очень хотел обратно на свою войну.

— Ясно, — проговорила Деянира и постучала пальцами по столу.

Моран завороженно смотрел на ее тонкие белые пальчики. К среднему прилипла капелька джема. Морану очень хотелось слизнуть ее, но Деянира сунула палец в рот и все облизала сама.

«Хорошо, что я — не человек, — подумал Джурич Моран. — Будь я человеком, мне бы пришлось признаться себе в том, что я — старый сладострастник, что долгое отсутствие подруги меня бесит и что я начинаю заглядываться на девчонок, с которыми лучше бы мне не вступать ни в какие… гм… отношения. Но к счастью, я не человек, а для троллей нет ничего зазорного в откровенных мыслях о женщине. Наоборот, это весьма почетно. И для женщины тоже. Если троллиха вызывает подобные мысли… или, к примеру, если кто-нибудь воображает троллиху совершенно голой… и особенно ее хвост… То это к чести и для троллихи, и для того, кто о ней воображает».

Он сунул в рот сразу два «пирожных» и громко захрустел.

— Фотоаппарат взорвался, — сказал Авденаго.

Моран побагровел и приложил все усилия к тому, чтобы не поперхнуться.

А Деянира застыла на месте.

— Я говорю, что камера тю-тю, — повторил Авденаго. — Мы ведь нарушили правила. Я не знаю, кто установил эти правила и в чем их смысл, но знать такие подробности и не требуется. Мы же не задаемся вопросами, почему за неумышленное убийство дают семь лет, а не десять… или еще что-нибудь. Это как уголовный кодекс.

— Тебе видней, — рассеянно проговорила Деянира, явно думая о другом.

— Ну вот, — продолжал Авденаго (Моран по-прежнему не дышал с набитым ртом и багровел все больше и больше), — а мы, кажется, вообще против всех законов пошли. И Морана отыскали, и на второе путешествие решились. Вот камера и лопнула.

И тут Моран тоже лопнул. Целый фонтан крошек и слюны разлетелся во все стороны. Моран широко разинул рот и заорал:

— Ну да!.. Все к чертовой матери!.. Мой бизнес! Мой любименький бизнес! Являетесь тут и все портите! А на что я жить буду? Этого вон, гнилозубого уродца, — он кивнул на Авденаго, — его на что я буду кормить? И сам, между прочим, кормиться? А? Ты меня прокормишь? — Он ткнул пальцем в Деяниру. — Ты? Своими вышитыми цветочками?

Деянира с ледяным достоинством отпила чай из чашки. Еще и мизинчик оттопырила, мерзавка. Образчик мещанского хорошего тона.

А Авденаго встал и буркнул:

— Я принесу салфетки и тряпку.

Моран в бешенстве запустил в него своей чашкой. Авденаго вздрогнул, когда его стукнуло между лопаток и горячий чай облил ему спину, но не обернулся.

— Свинья! — крикнул Моран Джурич. Из его глаз хлынули слезы.

* * *

— У моей матери много врагов, — сказала Енифар.

Вечер милосердно смягчал краски, солнечный свет становился тихим, и троллиный мир погружался в кратковременное состояние покоя, когда даже Арилье чувствовал себя здесь приютно.

За полтора дня они пересекли равнину и вошли в лес. Поначалу дорога вела сквозь светлую рощу, где деревья стояли на значительном расстоянии друг от друга; здесь все было пронизано солнцем и зелень сверкала, как будто каждый лист был вырезан из тщательно отполированного полупрозрачного самоцвета, а не просто вырос сам по себе на самой прозаической ветке.

Затем местность пошла под уклон, и растительность сделалась мрачнее и гуще. На маленькой поляне — крохотной плешке, поросшей очень короткой жесткой травкой, — Арилье решил заночевать. И он, и Енифар устали, им следовало бы хорошенько выспаться. Что до лошадей, то они, как и подобает троллиным скакунам, к траве отнеслись с полным презрением и отправились в чащу на охоту — за какими-нибудь грызунами, коль скоро всадники не позаботились забить для них жирного кабана.

— Я к тому, что они вполне могли оказаться врагами моей матери, — повторила Енифар, растягиваясь на траве.

Арилье свернул свой плащ и положил ей под голову. Она приняла его услугу, даже не поблагодарив, привычно. Он коснулся пальцами ее волос.

— Твоя мать достаточно знатна, красива и богата, чтобы иметь злых врагов, — согласился Арилье. — Однако Эхуван мертв, а Нитирэн прочно утвердился в своем положении вождя, и вряд ли он станет тратить время и продолжать преследовать родню поверженного соперника.

— Нитирэн думает на десять шагов вперед, в то время как обычный тролль — только на три, — сказала Енифар. — А умный тролль — на пять. Самые умные — на семь, но не больше. Нитирэн умнее всех, поэтому он и победил.

— Хочешь сказать, у Нитирэна могут иметься какие-то очень отдаленные планы?

— Я уже сказала все, что хотела, — пробурчала девочка. — Я есть хочу.

— У меня осталась лепешка, — предложил Арилье.

— Давай сюда.

Она схватила последнюю лепешку, разорвала ее пальцами и принялась запихивать в рот кусочки. Арилье озабоченно наблюдал за ней. Его тревожило случившееся, и он не понимал, почему сама Енифар так беспечна.

Дожевав, Енифар вдруг спросила:

— А ты голоден?

— Не слишком.

— Ой, а у нас еще есть? Вдруг ты голоден!

— Нет, у нас больше нет, но я не голоден.

— Ну хорошо, — успокоилась она. — А то я боялась, что съела последнее, а ты голоден.

— Все в порядке, Енифар. Я достаточно толстый.

— Ой, ну только не ври, — пробубнила она. — Я всегда вижу, когда ты врешь.

Арилье вернулся к теме, которая занимала его куда больше:

— А твой отец?

Енифар, начавшая было дремать, встрепенулась:

— При чем тут мой отец? Когда мы отыщем его в Калимегдане…

— Твоего отца нет в Калимегдане, да и нигде в Истинном мире, и ты об этом знаешь! — рассердился Арилье.

Он не мог избавиться от досады. Вот заладила стрекоза: найдем да найдем Джурича Морана. Никого они там не найдут, в этом их хваленом Калимегдане… Разве что зададут пару вопросов. Да и то вряд ли получат ответы. Во всяком случае, ответы, которые могли бы их удовлетворить. Не будет им никакой помощи от Мастеров. В своем неистовом желании заполучить обратно дочь, Аргвайр наградила путников несбыточными надеждами и неверным направлением впридачу.

Все это, только без упрека в адрес матери, Арилье и высказал сердитой маленькой Енифар.

— А для чего ты, в таком случае, идешь со мной в Калимегдан? — удивилась девочка. Она надула губы и теперь вообще не хотела смотреть на Арилье.

Он так был раздражен своей несдержанностью, что взял да и брякнул ей правду:

— Не хотел отпускать тебя одну.

— Объяснение не хуже других… — зевнула Енифар. Она ничуть не обиделась и, как оказалось, вовсе не растеряла веры. — А я иду потому, что хочу найти моего отца.

— Может быть, кому-то очень не хочется, чтобы вы встретились? — предположил Арилье.

— Я и отец? — Енифар тихонько засмеялась. Теперь весь ее гнев на Арилье рассеялся. — С отцом мы часто встречаемся во сне, и этому еще никто не смог помешать.

— На нас могли напасть враги твоего отца! — рявкнул Арилье, выведенный из себя ее непонятливостью. — Не твоей знатной матери, Енифар, а твоего беспутного отца! Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Как напали, так и отпали, — сказала Енифар. — А ты дурак, Арилье. Давай-ка лучше спать.

* * *

— Авденаго у меня вроде домового эльфа, — доверительно сказал Джурич Моран Деянире. Он нарочно пренебрегал тем обстоятельством, что Авденаго сидел тут же и, как ни в чем не бывало, кушал банан. — Знаешь, кто такие домовые эльфы, Деянира?

Девушка покачала головой.

— Вообще-то их не бывает, — объяснил Джурич Моран. — Или, если точнее, те, кто так называются, вовсе не эльфы в обычном понимании слова. На самом деле это очень редкий вид гномов, которые давным-давно ушли из подземных городов, потому что поссорились с сородичами.

— Из-за чего? — спросила Деянира.

Моран досадливо махнул рукой.

— Из-за ерунды, из-за ерунды, конечно же, из-за чего еще могут поссориться между собой карлики! Чем меньше карлик, тем крупнее ерунда. Подумай об этом на досуге, Деянира. Можешь даже нарисовать кривую схему. Ось координат и ось абсцесса. — Моран двумя резкими взмахами обозначил перпендикулярно пересекающиеся оси. — А между ними такая противная извилистая линия… представляешь?

— У нее по ЕГЭ пятерка, — вставил Авденаго, жуя. — Да, Деянира?

Девушка не соизволила ответить.

— У домовых эльфов вместо физиономии жаба, и они служат людям! — воскликнул Моран.

Он обвел своих слушателей торжествующим взглядом и громко расхохотался. Деянира смотрела на него с любопытством, Авденаго — невозмутимо. Улыбка Морана медленно погасла.

— Почему вы не смеетесь? — спросил он.

— Это было смешно? — поинтересовалась Деянира.

— Да! — рявкнул Моран. — Я вам рассказал анекдот.

— Вы не умеете рассказывать анекдоты, Джурич Моран, — проговорила Деянира.

— Нет, умею!

— Нет, не умеете! — стояла на своем девушка.

— Я ведь не объяснял, в чем соль анекдота, уже после того, как анекдот рассказан! — возразил Моран. — Я сделал это заранее. Вы уже владели всей необходимой информацией, чтобы засмеяться. Почему же вы не засмеялись?

— Потому что мы тупые, — сказал Авденаго.

Деянира даже не попыталась испепелить его взглядом. Не снизошла.

— Вместо морды — жаба, и служат людям? — повторила она. — Если подумать, более смешной характеристики не бывает. Особенно если отнести ее к Авденаго.

— Наконец-то! — вздохнул Моран. — Хоть одна что-то поняла.

— О, я многое понимаю, — подтвердила Деянира. — Например, насчет ваших клиентов. У вас ведь имелась некая своя и не слишком благовидная причина промышлять в Питере именно экстремальным туризмом, не так ли?

— Это единственный бизнес, который был мне доступен, — проворчал Моран. — И остановимся на том. Вы испортили мне фотоаппарат, разрушили мою жизнь… Вы даже над моими шутками не желаете посмеяться.

— Фотоаппарат вы испортили сами, — возразила Деянира. — И взорвался он не на нас, а на Дениске. Которого здесь, кстати, нет. Так что нечего предъявлять нам счет.

— А кто привел сюда Дениску? — протянул Моран. — А?

Авденаго хотел было сказать «Юдифь», но вдруг поняла, что это будет чистейшей воды наушничество, и промолчал.

— Вы и привели! — торжествовал Моран. — Ага, сознались теперь? Вы во всем виноваты.

— Стало быть, других источников дохода у вас нет? — переспросила Деянира.

— Нет. Отняли последнее. Изверги, враги народа, угнетатели, эксплуататоры.

— И это говорит Мастер? — упрекнула девушка Морана. — Мастер из Мастеров, величайший Мастер Калимегдана?

— Где ты набралась таких слов? — поинтересовался Моран.

— В Истинном мире, где же еще! Вон, Авденаго подтвердит.

Авденаго кивнул и аккуратно положил на стол банановую кожуру.

— Убери, — приказал Моран. — Я нервничаю, когда вижу банановую кожуру. Это символ неудачи. Кто вообще позволил тебе покупать бананы?

Авденаго молча смахнул кожуру себе на колени.

Моран помолчал немного, посверлил глазами Авденаго, потом Деяниру, потом опять Авденаго.

— Значит, я — величайший из Мастеров Калимегдана? — переспросил он. — И это не лесть?

— К сожалению, это правда, — подтвердил Авденаго. — Я тоже об этом слышал.

— Гм, — сказал Моран.

— Ну, — продолжала Деянира, — и как у вас язык повернулся наврать нам, будто бы у вас нет других источников дохода?

— Это не вранье! — загремел Моран.

— Кто это говорит?

— Я!

— Кто это — вы?

— Моран! Джурич Моран! Моран Джурич!

— Мастер? — подсказала Деянира.

— Может, и Мастер, а что с того? Вон, в любой сфере услуг работают опытные мастера, взять хотя бы парикмахерскую… Что, съели? Любители банановых кожурок! Поймать на слове меня пытались? Фотоаппаратик мой взорвали, а теперь тут чаи гоняете?

— Моран, — проговорила Деянира, всем своим видом показывая, что криками и обвинениями ее не запугать, — Джурич Моран, ответьте правду: зачем вы отправляли людей в Истинный мир?

— Очутившись в Истинном мире, они неизбежно сталкивались с моими артефактами… Рано или поздно, но это происходило всегда, — произнес Моран. Он как-то сразу сник и опустил голову. — С произведениями моего искусства. С моими великими дарами человечеству. Я не знаю, почему люди не сумели воспользоваться этими вещами себе во благо. Я понятия не имею, с какой такой радости они начали превращать мои добрые вещи в какие-то злые, мерзкие штуковины, от которых всем одни несчастья. Я только знаю, что из-за этого меня прокляли и изгнали. Ну, изгнание я, положим, как-то пережил, но кому же хочется, чтобы его имя вспоминалось с ненавистью? Что я, Гитлер, что ли? — с обидой заключил он.

— Ваши клиенты уничтожали артефакты, — сказала Деянира. — В этом и заключался главный смысл их путешествия. Главный для вас и совершенно скрытый для них. Так?

— Да, — угрюмо сознался Моран. Сейчас он говорил правду, и это ощущалось почему-то как несчастье.

— Почему именно они? — настаивала Деянира. — Почему именно мы?

— Надеяться на то, что это сделают обитатели Истинного мира, было по меньшей мере глупо. На то две причины. — Моран поднял два пальца: указательный на левой руке и средний — на правой. — Во-первых, алчные твари, обитатели Истинного мира, никогда не откажутся от возможности попользоваться артефактом. Они ведь с того имели немалую выгоду, или, по-здешнему говоря, профит! Добавочную стоимость.

— Прибавочную, — машинально поправила Деянира.

Моран загнул указательный палец и убрал левую руку за спину. Затем уставился на средний палец правой. Как ни странно, в его исполнении этот жест не выглядел непристойным.

— Вторая причина, — сказал Моран, медленно сгибая палец, — в том, что обитатели Истинного мира, кажется, просто не в состоянии уничтожить артефакт. Их желание здесь ни при чем. Может быть, есть бескорыстные души, которые стараются. Может быть. Не все в Истинном мире так безнадежно, как видится отсюда, с «канавы». Но им просто не дано совершить деструктивный акт столь великой мощи. Они — такая же часть Истинного мира, как и артефакты, а Истинный мир — цельный и прекрасный, он, в отличие от здешнего, не уничтожает сам себя. Ничто из Истинного мира не в состоянии разрушить нечто из Истинного мира. Поэтому-то необходимы были пришельцы.

— А то, что мы превратились в заложников Апокалипсиса, — это вас никак не смущало? — спросила Деянира. — Все эти концы света, которые нас самих едва не прикончили… Не говоря уж о том, что случилось с Гоэбихоном!

Моран энергично тряхнул головой.

— Отнюдь. Отнюдь меня ничто из вышеперечисленного не смущало! Цена, согласен, высока, но и дело того стоит. А Гоэбихон, очевидно, сам заслужил свою участь. Когда все в городе повязаны одной ниткой, то достаточно бывает выдернуть правильную — и все мироздание распустится, как свитер, и падет. Это, несомненно, имело смысл. Любая гибель имеет смысл, между прочим. Город, где не потерпели бы гения, — тут губы у Морана дрогнули, — достоин вечного проклятия! Ну, может, не вечного и не проклятия, но, во всяком случае, чего-нибудь плохого.

— А как же безвестные жертвы? — настаивала Деянира. — Те, кто и сам погиб, и делу не помог? Как быть с теми вашими клиентами, которые бесславно пали, не достигнув вообще никакой цели?

— Не всем дано быть избранниками судьбы, — заявил Моран. — У пушечного мяса своя участь. И кто сказал, что эти бедолаги не прожили хорошую жизнь и не умерли славной смертью? И кто сказал, что здесь, в Питере, их биография была бы более полной и насыщенной? Этого, между нами, никто ведь не сказал!

Он тяжело перевел дыхание.

А Авденаго тут посмотрел прямо ему в глаза и подытожил:

— Стало быть, уничтожение всего великого, что вы некогда создали в Истинном мире, — единственное условие вашего прощения? Любопытно… Сколько же там осталось артефактов?

Моран пожал плечами:

— Не знаю, — беспомощно ответил он, забыв о своем намерении заставить нахального раба вспомнить свое место. — Мне вот почему-то кажется, что меня простят и пустят домой, если я исправлю все сделанное.

— Исправите? — уточнил Авденаго.

— Уничтожу. Это единственный способ исправить то, что исправлению не подлежит. Мои дары — черные дыры. Из-за них страдают тролли, и люди, и эльфы, и даже фэйри. И, кажется, чем больше творческой энергии и добрых побуждений вложил я в свое творение, тем более опасным оно может впоследствии оказаться. — Он глубоко вздохнул и мрачно признался: — Ну вот, теперь вы знаете обо мне абсолютно все.

* * *

— Арилье… — сквозь сон до эльфа донесся голос Енифар.

Он пошевелился, приоткрыл глаз. Две луны троллиной ночи медленно бродили по небу, как казалось, совершенно бесцельно: не пытаясь догнать друг друга, не соперничая, не любя, даже как будто не слишком друг друга замечая.

— Арилье, — повторила девочка.

Теперь он явственно ощущал ее присутствие: она подобралась во сне к нему поближе, прижалась к его боку и успела стянуть на себя все плащи. Днем оживленная, с немного повышенной температурой, по ночам Енифар всегда зябла.

— Что тебе? — спросил он.

— Ты не спишь?

— А как бы тебе хотелось?

— Ты был когда-нибудь влюблен?

— Да.

— У! — сказала девочка-тролль.

Арилье подождал немного — не последует ли продолжение, — но Енифар ничего не говорила. Спустя короткое время она тихонько засопела, и Арилье с облегчением закрыл глаза.

Едва только его ресницы коснулись щеки, как Енифар отчетливо, совершенно бодрым тоном, проговорила:

— А кто она была?

— Кто? — сонно переспросил Арилье.

— Та, в которую ты был влюблен.

— Я до сих пор в нее влюблен, — сказал Арилье, — и она не «была». Она до сих пор существует.

— А, — сказала маленькая троллиха. — Тогда понятно.

— Давай спать, — предложил Арилье.

— Ты эльф, — возмутилась девочка. — Ты должен по ночам бродить со светящимися глазами. Ты должен ликовать по ночам!

— Теперь я тролль, и по ночам я сплю.

— Ну, — пробормотала Енифар. — А какая она? Ну, та?..

— Она далеко, — сказал Арилье. — Забудь.

— Ты мог бы влюбиться в мою мать, — сказала Енифар.

— Для чего?

— Просто так. Влюбляются не «для чего», а просто по потребности.

— Хочешь, чтобы я женился на Аргвайр и стал тебе отцом?

— Меньше всего на свете! — заверила Енифар. — И для этого две причины. Если ты сделаешься моим отцом, то ты, во-первых, перестанешь быть моим другом, а я этого не хочу. И во-вторых, если ты потребуешь, чтобы я назвалась твоей дочерью, значит, ты потребуешь от меня отречься от моего настоящего отца, и тогда Джурич Моран превратится в твоего врага, а этого я тоже не хочу.

— В таком случае, для чего же мне влюбляться в твою мать?

— Не для чего, а почему… Она прекрасна.

— Ты тоже.

— Но твоя возлюбленная — лучше всех? — ревниво уточнила Енифар.

— Она далеко… И теперь, возможно, я не смогу больше быть с ней.

— Почему?

— Две причины, — сказал Арилье. — Она далеко — это раз. И я далеко — это два.

— Это одна причина, — разочарованно протянула Енифар.

— Нет, две, и ты поймешь почему, если хорошенько подумаешь своей троллиной головешкой, — возразил Арилье. — Она далека от меня, потому что осталась по ту сторону Серой границы. А я от нее далек потому, что сделался троллем, и теперь между нами истинная, а не мнимая пропасть.

— А чем истинная пропасть отличается от мнимой, если они обе — пропасти? — заинтересовалась Енифар.

— Истинная непреодолима, а мнимая лишь выглядит таковой, — объяснил Арилье.

— Но как различить, где можно, а где не получится? — заволновалась Енифар. — Это не праздный вопрос, учти. Это очень важный ответ.

— Различить почти невозможно, и вот третья причина, почему я не стану и пытаться увидеться с Этгивой.

— А, ее звать Этгива, — подхватила Енифар.

— Не всегда.

— Объясни.

— Она — фэйри, — сказал Арилье.

Енифар вдруг замолчала. Она молчала так долго, что Арилье начал беспокоиться. Он протянул руку, нашел в темноте лицо девочки, провел по ее щеке. Так и есть — мокрая! Она плакала.

— Что случилось? — тихо спросил Арилье. Он обнял ее. Енифар безвольно привалилась головой к его груди. — Что с тобой, Енифар?

— Плачу, — ответила она сердито. — А что еще?

— Почему ты плачешь?

— Может быть, есть причина.

— Какая?

— Ты влюблен в фэйри.

— Я тебе уже объяснял…

Она гневно вырвалась из его рук.

— Ты мне ничего не объяснил! Назвал имя. И морочил голову пропастями. Как будто не знаешь!..

— Чего я не знаю, Енифар?

— Для фэйри нет никакой разницы, по какую сторону от Серой границы ты находишься. Ты можешь встретить ее в любой момент, и тогда ничего не сможешь поделать. Она предъявит на тебя свои права, и ты, конечно же, сразу сдашься. Ну еще бы! Она — фэйри! Кто устоит… Они знаешь какие бывают?

Арилье не ответил. Слова девочки поразили его.

— Погоди-ка, откуда тебе это известно — про фэйри? — спросил он.

— Да это все знают! — сказала Енифар. — Кто связался с фэйри, тот пропал. Утащит в пещеру под холмом, поминай как звали.

— Что-то не припоминаю, чтобы меня утаскивали в пещеру, — засмеялся Арилье. На краткий миг ему показалось, что все это — шутка, обычная прихоть Енифар, которой захотелось поболтать о ерунде.

Но девочка оставалась печальной и встревоженной:

— Ну да, как же. Она тебя еще как туда тащила, просто ты не заметил. Фэйри — жутко хитрые твари. Это даже та моя мать знала, которая не настоящая мать. У фэйри много обликов. У некоторых вообще нет сердца, а у других — наоборот, два, и три, и больше сердец…

— И как это узнать — сколько у нее сердец?

— Они меняют облик, — сказала Енифар. — Вот как! У тех, которые бессердечные, и облик бессердечный, и всегда один и тот же: они высокие, с каменным лицом, только глаза живые, и стоит им щелкнуть пальцами, как в них сразу влюбляются и потом мучаются до конца своих дней.

— Да, это бессердечно, — согласился Арилье.

— Что ты все поддакиваешь! — возмутилась девочка. — Думаешь, я совсем глупая и не разгадаю твоих уловок? Ты мужчина, и ты теперь тролль, а значит — во много раз глупее меня, ведь я урожденная троллиха, да еще женщина, да еще высокого рода! А троллихи всегда умнее своих мужчин. Ну уж про высокородных и говорить не приходится. Выше нас — только Мастера в Калимегдане, да и то не все.

— Дочь Морана, ты во всем превосходишь меня, — смирение Арилье было не вполне искренним, но девочка, к его облегчению, отозвалась удовлетворенным смешком.

— Коли так, то и помалкивай! — объявила она. — Если же у фэйри есть сердце, — продолжила Енифар назидательным тоном, — то этих сердец всегда больше одного. Иначе откуда бы брались те фэйри, которые вообще ничего не чувствуют и вообще никого никогда не любят? Ясно тебе?

— Да, — сказал Арилье. — Однако продолжай. Тема и впрямь непраздная.

— Угу, — сказала Енифар. — Теперь-то ты понял. Ладно, вот. Если у нее два сердца, то и любовников у нее двое, а если три сердца, то любовников трое, и всех она будет любить от полноты сердца. И для каждого у нее будет отдельное сердце. Вот что важно. И вот где коварство. Потому что главное коварство фэйри — в том, что никакого обычного коварства в них нет.

— Кто рассказал тебе все это? — удивился Арилье. — Неужели твоя приемная мать?

— Она кое-что понимала в таких вещах… У нее-то самой сердце было, и при том самое гнилое из возможных, но отличить человеческого ребенка от тролленка она сумела.

— Я думаю, — осторожно заметил Арилье, — что она своим гнилым сердцем не смогла бы полюбить и собственного ребенка…

Он снова вспомнил шрамы на руках Енифар, следы от наказаний. Гордая и ленивая девочка охотно их демонстрировала — они служили надежным свидетельством ее истинно троллиного нрава. Арилье скрипнул зубами.

— Ух, у меня от этого звука мороз по коже, — восхитилась Енифар.

— Это ведь Аргвайр говорила с тобой о фэйри? — спросил Арилье.

— Да.

— С чего бы Аргвайр заводить с тобой подобные разговоры?

— Может быть, она хотела, чтобы ты в нее влюбился! — предположила Енифар. — Может быть, ей очень этого хотелось, а ты отказался.

Арилье молчал.

Енифар дернула его за рукав.

— Что затих? Признавайся!

— Я тебе уже сказал — я влюблен в другую, ее зовут Этгива.

— Ага, моя мать так и предположила.

Арилье невольно вскрикнул:

— Что?

— Ну вот, наконец-то ты себя окончательно выдал! — обрадовалась Енифар. — Хочешь знать, что произошло на самом деле? Когда ты не попался ни в одну из ловушек моей матери, она позвала меня и стала расспрашивать о тебе. Она сразу же заподозрила насчет фэйри. Потому что, сказала она, в любом другом случае ни один мужчина, эльф, человек или тролль, не смог бы устоять. Когда троллиха распушает свой хвост, мужчина теряет голову, это такой закон природы. А ты устоял.

— Может быть, дело во мне, — предположил Арилье. Прозвучало неубедительно. — Вдруг это просто я такой бесчувственный?

— Ага, и бессердечный! — подхватила Енифар. — Нет уж. Я-то тебя знаю. Это фэйри забрала твое сердце и съела его.

— Она… Но это невозможно! — воскликнул Арилье. — Она жила на наших землях, недалеко от границы. Тролли беспокоили ее набегами, она просила о помощи… Она гостила в замке Гонэл. — Он покачал головой. — Каким образом фэйри могут очутиться на троллиной земле, если для них невыносимо…

Енифар закрыла ему рот шершавой ладошкой.

— А вот и нет! Не говори, чего не знаешь. Фэйри все равно, где бедокурить… Они могут жить в любом месте, на любой земле. Они проходят сквозь жизнь, как горячий нож сквозь масло, понимаешь? Они скользят там, где ничего нет. По пустоте, по местам, куда никто еще не пришел, откуда уже все ушли. Они рассекают жизнь на тончайшие пластины, а мы даже не замечаем этого. Фэйри живут между — между временем, между встречами, между разлуками, между пространствами, между едой и водой… Они — то, что обозначено словом «нет».

— Но ведь они — есть, — сказал Арилье.

— В этом их главный ужас! — воскликнула Енифар.

Они опять замолчали.

Арилье встал, сбросив оба плаща на Енифар, подошел к костру, раздул угольки, подложил дрова.

— А чего ты проснулся? — спросила Енифар, ворочаясь среди плащей в попытке свить себе гнездо.

— Ты же меня разбудила! — ответил он. — Теперь вот не спится.

— А, — проговорила Енифар. — Странный ты.

— Нет, — возмутился Арилье, — это ты странная! С чего тебе вздумалось завести со мной разговор о фэйри?

— Две причины, — объяснила девочка, зевая. — Во-первых, они мне приснились… А во-вторых, они здесь.

Глава тринадцатая

Денис открыл глаза, потянулся спросонок, по обыкновению, по-детски сладко… и понял, что ничего у него не получается. Он попросту не может пошевелиться. Тонкие ремни надежно удерживали его щиколотки и запястья. Пока он спал, кто-то привязал его к… Денис скосил глаза и с ужасом увидел, что его растянули на колесе. Он попробовал крикнуть. Это у него получилось.

— Церангевин! Люди! Слуги! Ай! Помогите!

Никто не отозвался. Впрочем, миг спустя после того, как отзвучало эхо, Денис понял, что рад этому.

Ну, войдет сейчас Церангевин или кто-нибудь из его слуг. Что они увидят? Картинка, прямо скажем, препотешная… Если отвлечься от того, что самому Денису и больно, и стыдно, и ноги у него затекли, и пальцы, кажется, жутко распухли.

Он подумал о хорошенькой служанке, с которой иногда болтал, и ему прямо дурно сделалось при мысли о том, что она может услышать его вопли и войти. Сейчас он как никогда понимал смысл выражения «лучше уж умереть».

Предположим, его должны были бы сейчас казнить. Публично и ужасно. Ну и что? Тем, которых казнят, — им, ясное дело, страшно. Ничего хорошего ведь нет в том, чтобы тебя выставили на позор, а потом начали рубить руки-ноги-голову. Но вот дураками эти люди себя определенно не ощущали.

Денис принялся размышлять об этом более детально, однако результат оказался слишком сильным: он вдруг весь покрылся испариной. Ого! Денис попытался поскорее перестать об этом думать, да не тут-то было: загнать подобные мысли обратно в бутылку еще никому не удавалось. По крайней мере, быстро.

Наконец он немного успокоился и снова к нему вернулся «дурак». Но теперь Денис уже не протестовал против этого состояния. Похоже, выражение «лучше уж умереть» все-таки лишено смысла. И лучше выглядеть полным идиотом, вроде сексуальной рабыни, чем… ага, об этом мы, кажется, договорились не думать.

Он попробовал освободиться, но только содрал кожу на запястье правой руки. Тогда он попробовал скатиться на пол вместе с колесом и сбежать каким-нибудь предельно идиотским способом, но обнаружил, что колесо намертво приковано к ложу. В общем, ничего не получилось. Денис на короткое время погрузился в сон — возможно, это был обморок, — а когда проснулся вторично, рядом находились люди.

Одного он узнал — это был Церангевин, хозяин усадьбы. Не плененный, не униженный, напротив — очень спокойный, уверенный в себе. Кажется, предположение о том, что на усадьбу напали враги и захватили всех в плен, было преждевременным.

Беда случилась только с одним Денисом.

— Церангевин, — позвал он снова.

Хозяин не ответил. Он как будто не услышал. Хотя, конечно, на самом деле все он прекраснейшим образом слышал, просто не счел нужным реагировать. А зачем? Кто к нему обращается? Гость, друг, собеседник?

Денис прикусил губу. Мысль о собственной глупости оказалась просто невыносимой. Он готов был рычать и скрежетать зубами. Вместо этого он вдруг всхлипнул.

— Установим его в лаборатории, — сказал Церангевин, обращаясь к кому-то из своих слуг. — Полагаю, сейчас это должно подействовать. Я улучшил формулу…

Слуга тихо откликнулся:

— Если вы добьетесь успеха, господин, можем ли мы рассчитывать…

— Вы будете следующими, — заверил Церангевин. — Я должен быть абсолютно уверен в успехе прежде, чем применю формулу к себе.

— Ваша жизнь слишком драгоценна, чтобы рисковать ею, — согласился слуга. — Я хотел сказать… Мы все верим. Любой из нас.

Слуга наклонился над Денисом. Полуоткрыв рот, Денис наблюдал за ним. Обычный человек, не злодей, даже не подручный палача. Довольно скучный с виду. У него волосы пахли чесноком.

Лязгнули замки. Колесо открепили от кровати и понесли, взявшись вчетвером, куда-то вниз, затем через сад, в оранжерею. Странно. Денис косил глазами, даже пытался острить, чтобы показать, что он находит свое положение в чем-то забавным. И уж во всяком случае ничего не стесняется.

— Привет! — крикнул он садовнику, которого, как ему показалось, узнал.

Садовник даже не повернул головы в его сторону. Тем не менее Денис не позволял себе скиснуть. «Хорошо, что Арилье меня сейчас не видит», — подумал он и тут же понял: наоборот, очень и очень плохо, что здесь нет Арилье! Не имеет значения, какими остротами разразится эльф. Никто, кроме старого друга, ему не поможет. А старый друг даже не знает, что Денис вернулся в Истинный мир и попал в неприятность. Хе-хе, назовем это неприятностью. В общем-то, забавно.

— Жестковат гамак, — произнес Денис, не обращаясь ни к кому в особенности. — Зато надежно. Не свалюсь.

Никто даже ухом не повел. Ну и не надо. Не больно-то хотелось.

Церангевин задумчиво говорил, обращаясь к кому-то невидимому:

— Этот парнишка — он из замка Гонэл, а у меня давние счеты с тамошней солдатней… Слушай. Был у меня некогда друг и ученик, некий Эахельван. Тролль, и притом из довольно высокой касты. Я многому сумел научить его… Правда, в какой-то момент наши пути разошлись, и он меня покинул. Решил продолжить исследования в другом месте. — Церангевин горько усмехнулся.

— Я никогда бы так не поступил, учитель, — послышался негромкий, благоговейный голос его собеседника.

Церангевин с полным равнодушием пропустил эту фразу мимо ушей.

— Возможно, мы расстались немного… резко, но это не отменяет и не зачеркивает нашей дружбы, — продолжал он.

— Однако этот Эахельван был троллем, учитель?

— Да, я это уже упоминал… Не все тролли — кривоногие плоскорожие чудовища с тупой башкой и примитивными желаниями, как мы привыкли считать. Я не говорю о тролях из высшей касты, даже о Мастерах, вроде Морана… Нет, тролли приличного, хотя и не слишком аристократического происхождения тоже могут обладать довольно тонкими желаниями и сложной душевной организацией. Не говоря уж об интеллектуальных способностях. Вот таким и был мой бывший друг, Эахельвин.

— Где он теперь, учитель? По-прежнему в замке Гонэл?

— Они убили его, — сухо произнес Церангевин. И долго, долго молчал. Потом вздохнул и прибавил: — Видишь ли, Гонэл установила над всеми входами в замок особые каменные фигуры. Это барельефы, изображающие разных зверей: дракон, птица, кошка, леопардовая собака — и так далее. Солнце озаряет их попеременно, так что они как будто бы служат для распознавания времени суток. Ну и для украшения — чтобы любоваться. Но имеется еще и третье, главное, их назначение. Как все наиболее важное, оно-то и оставалось скрытым для всех людей и всех эльфов. Знали об этом лишь немногие, и Эахельван — в их числе.

— Что же это за каменные звери? — спросил лаборант.

— Печати, — коротко ответил Церангевин. — Они запечатывают вход в замок любому, в чьих жилах имеется троллиная кровь. Когда Эахельван вошел в замок, зверей этих еще не было, а потом, в одну ночь, они были установлены… И он не покидал больше замка, чтобы не пересекать роковую черту, — до тех самых пор, пока защитница Гонэл не заставила его сделать это.

Денис похолодел. Он хорошо помнил Эахельвана, чудаковатого старика ученого, которого по приказанию защитницы Гонэл притащил в подземелье. Денис тогда чувствовал себя отвратительно. А Эахельван во всем признался и умер спустя два дня. Правда, умер он спокойно, и Гонэл была с ним до последнего вздоха, и даже похоронила его с честью… Но все равно, лучше бы Церангевину не знать всех подробностей этой смерти.

К счастью, хозяин усадьбы действительно не знал о том, что непосредственный исполнитель невольной расправы над Эахельваном — у него в руках. Ну, и на том спасибо.

Интересно все-таки, в чем же Денис успел провиниться? И что они намерены с ним делать?

— Гонэл убила моего ученика и друга, — повторил Церангевин. — Что ж, я отплачу защитнице замка по-своему. Я не буду мстить. Я не стану никого убивать, как это сделали бы эльфы или тролли. Я — человек и не намерен забывать своего происхождения! Я отвечу ей любовью.

— Учитель, вы… — Юноша задохнулся, не в силах выразить свое обожание.

— Я не намерен присылать ей ее же собственного солдата по кусочкам, как поступил бы Нитирэн. Нет, я верну его в замок целым и невредимым. И он будет… — Церангевин понизил голос и заключил: — Он будет бессмертным!

Почему-то у Дениса мороз пробежал по коже от этого обещания, хотя в оранжерее, куда они пришли, было душно. Роскошно цвели растения. Денису они вдруг показались пластмассовыми. На некоторых даже лежала пыль.

Мысль цеплялась к разным несущественным мелочам — очевидно, для того, чтобы не задерживаться на главном: какая-то ужасная ерунда творилась с ним самим, с Денисом. Еще вчера он был гостем, собеседником, ему строили глазки прислужницы, а садовники при виде него кланялись. А сегодня он превратился в неодушевленный предмет, на который вообще не обращают внимания.

«Может, я стал синтетическим? — подумал Денис и идиотски хихикнул. — Вроде Пиноккио. А Церангевин — голубая фея наоборот. Все как в мультике, если крутить в обратную сторону».

Ну так вот, думал Денис, что непонятно. На натуральных растениях редко вот так мертво лежит пыль. Растения ведь растут и видоизменяются, так что даже если они запылились, то потом все равно испачканный кусок уходит с прежнего места вместе с отросшим листом или отпавшим лепестком. А эти, если их не вымыть, так и будут стоять пыльные.

Живое — оно о себе само заботится. А мертвое нуждается в постоянном уходе. Поэтому и ходит повсюду горничная с тряпочкой за поясом.

Перед Денисом возник взволнованный юноша. Он был носат, с маленькими, скошенными к переносице темными глазами. От переживаний его бледная кожа вся пошла пятнами, а волосы взмокли.

Он смотрел на Дениса алчно, но вместе с тем совершенно безразлично, не как на человека, а как на объект приложения усилий и талантов.

— Будь внимателен, — прозвучал голос Церангевина, и Денис, изо всех сил повернувшись в ту сторону, откуда он доносился, увидел хозяина усадьбы. Церангевин обращался не к Денису, а к юнцу с потными волосами. — Я доверяю тебе участие в опыте, потому что вижу в тебе помощника и… возможно, следующего кандидата.

— Я медитировал на темы о бессмертии, как вы и рекомендовали, учитель, — прозвучал срывающийся голос молодого человека. — О том, что это несправедливо… Однако бессмертие для всего живущего… Разве нельзя ограничиться бессмертием для отдельных особей… наиболее достойных и… необходимых в мире? — Он перевел дыхание, покраснев от собственной храбрости.

Церангевин снисходительно усмехнулся.

— В начале моего пути я размышлял приблизительно в том же направлении. Но!.. — Он выдержал выразительную паузу. — Что есть смертный, каким-либо способом сумевший добиться бессмертия лично для себя?

Лаборант икнул и закрыл рот ладонью. Церангевин, кажется, этого не заметил.

— Такой, с позволения сказать, «бессмертный», есть вор, — ровным тоном произнес Церангевин. — Ибо он взял то, что ему не принадлежит.

— Но ведь есть… ик! ой!.. история знает великих завоевателей… которые взяли то, что им не принадлежало… Но потом стали истинными владельцами, — возразил возбужденный свыше меры лаборант. Ему явно не терпелось приступить к работе.

— Эти случаи — исключения, — объяснил Церангевин. — И потом большинство завоеваний заканчивалось плачевно… Я говорю о бессмертии, мальчик! Об украденном бессмертии! Да, мы с тобой сейчас пока еще воруем.

При словах «мы с тобой» лаборант вздрогнул от счастья и устремил на Церангевина обожающий взгляд. Тот по-прежнему не желал замечать волнения своего помощника.

— Но я не желаю ничего ворованного, — заключил Церангевин. — Обессмерченный против природы есть урод. Урод! Ненужное, отвратительное существо. Ты понимаешь мою мысль?

— Не совсем…

— Лишенные возможности умирания существа, долженствующие умереть, выглядят отвратительно, — сказал Церангевин. Он сорвал цветок и сдул с него пыль. — Видишь? Вместе со смертностью из живой материи уходит то, что делало ее по-настоящему прекрасной. А прекрасна именно хрупкая преходящесть вещей. Цветок, цветущий постоянно, становится мерзким… Это как крик, который производит сильнейшее впечатление, если звучит коротко, и надоедает, если длится и длится, не снижая силы звука. То же самое, если не хуже, произойдет и со мной, если я, изначально смертный, «обычный человек», — эти слова Церангевин подчеркнул голосом, выделив их тоном величайшего презрения, — вдруг завладею великим даром бессмертия. Нет, я рассчитываю преобразить весь мир.

Он замолчал.

Юноша робко переспросил:

— Это и есть… ваша великая цель?

— Да. — Церангевин ответил спокойно и просто, с убежденностью человека, который давно уже все решил. — Именно так. В преображенном мире такие, как я, не будут выглядеть уродами… А теперь — пора. Приступай к работе. И будь аккуратен — этот экземпляр особенно ценен. Его мне доставили из Серой границы. На нем отметины… В общем, у меня есть основания предполагать, что он — один из учеников Джурича Морана.

В одной руке у лаборанта мелькнул тонкий нож, в другой — чаша с какой-то жидкостью.

Денис завопил что есть силы…

* * *

Енифар плюнула в костер, и пламя вспыхнуло так ярко, что высветилась вся поляна и все имевшееся на ней: трава, плащи, припасы в дорожных сумках, седла, снятые с лошадей, кусты и деревья на границе поляны и чащи, и все ветки и прутья, и даже все крохотные листочки, — все-все предстало взору в победоносном сиянии огня.

И как по мановению вдруг стали видны фэйри. Только что их не было — или же они скрывались в крохотной ложбинке между двумя явленными пластами жизни, между «сейчас» и «вот-вот», — и вот они возникли как бы из пустоты, невысокие, хрупкие существа с тонкими, бледными лицами и прозрачными пальчиками: одна, вторая, третья… Арилье не пытался пересчитать их или хотя бы найти способ различать их между собой. Он просто воспринимал их присутствие — как ощущают близость воды или вдыхают запах разогретой на солнце и вянущей хвои. И вдруг ему сделалось ясно, что одна из них — Ратхис.

Енифар перебралась поближе к Арилье. Она была очень сердита. Ей совсем не нравилось присутствие фэйри.

Ратхис не стояла на земле, а висела над землей, поднявшись на высоту человеческого роста. На ней было рваное пестрое одеяние, сшитое из шелковых лоскутков. Оно едва закрывало ее коленки, а руки и вовсе оставались обнаженными. Ноги Ратхис были выкрашены красным.

Красными были и ее волосы, ниспадавшие до пяток. Она покачивалась в воздухе, шевелила головой, заставляя пряди волос извиваться, сжимала и разжимала кулачки. И все время пела — бессловесно тянула мелодию сквозь зубы: так балованные дети пьют ненавистную им жидкую, «очень полезную» кашу.

Еще две фэйри подошли к Енифар и сели рядом с ней на корточки, а одна остановилась прямо напротив Арилье и сказала:

— Позови ее!

Он вскинул голову:

— Что?

— Я попросила тебя позвать ее, — повторила фэйри.

— О ком ты говоришь?

— О той, которую ты любил.

Тогда Арилье подумал о двух сердцах фэйри. Та, что обращалась к нему, была, если доверять описанию Енифар, бессердечной: она была выше остальных, очень стройная, величавая, и лицо ее оставалось неподвижным во все время разговора.

— Я любил фэйри по имени Этгива, — тихо произнес Арилье. — Она была веселой, она любила танцы.

— Танцы! — встрепенулась Ратхис.

Она дернула плечами, подобрала под себя ноги и лягнула пяткой воздух. Со стороны казалось, будто некто подвесил ее на ниточках и теперь тянет как попало, заставляя совершать бессмысленные резкие движения.

— Он ушел, — нараспев заговорила Ратхис. — Я дала ему мой пестрый наряд, он ушел.

— О ком ты говоришь? — спросил Арилье, приближаясь к Ратхис.

Фэйри настороженно наблюдали за ним, опасаясь, не причинил бы он их сестре какого-либо вреда.

— Броэрек, — сказала Ратхис и посмотрела вниз, на Арилье. — Ты помнишь это имя?

— Брат Геранна, — сказал Арилье. — Разумеется, я помню его.

— Его больше нет в здешних краях, — проговорила Ратхис, болтая ногами. Она словно бы бежала на месте.

Арилье вскинул руку, крепко схватил ее за щиколотку.

— Ай, пусти! — крикнула Ратхис и затрепыхалась, сильно взмахивая локтями. — Что ты делаешь?

— Держу тебя. Перестань быть птицей.

— Я не птица, — обиделась Ратхис, но трепыхаться перестала. — Я фэйри.

— Я знаю, кто ты, — заверил ее Арилье. — Что с тобой случилось?

— Его нет, — сказала Ратхис. — Вот что случилось!

— Хочешь сказать, что Броэрек мертв? — переспросил Арилье.

Это было очень грубое слово. Слишком прямое. Все фэйри с укоризной посмотрели на Арилье, а Енифар показала им кулак, всем трем по очереди: пусть видят. Хотя они, кажется, даже не обратили на это внимания.

— Если Броэрек, предположим, танцует, — сказала Ратхис, — то это очень плохо. Ты понимаешь, что бывает, когда к человеку постучали в дверь?

— Что? — спросил Арилье.

— К нему стучат, — продолжала Ратхис (Арилье удерживал ее, как мальчишка, запускающий воздушного змея). — Дверь отвечает. Двери всегда отвечают, даже если хозяина нет дома. К нему стучат, стучат. Наконец он берет свои штаны и натягивает их. А дверь говорит: «Стучите-стучите, он уже натягивает штаны». А они все ждут и топчутся на пороге, потому что будут танцы. И вот он выходит и закрывает за собой дверь. Ну вот и все. Потом уже ничего. Никто не открывает эту дверь. Больше никто. Можно стучать, и она ответит: «Никого больше не осталось, уже некому натягивать штаны».

— И это все? — спросил Арилье.

— Да, — ответила Ратхис. — Что же еще больше? Он был, но он ушел на танцы.

Тут она наклонилась, изогнувшись в воздухе, так что со стороны казалось, будто Арилье и Ратхис вместе составили какую-то таинственную буквицу из старинной книги, будто они вообще перестали быть живыми существами из плоти и крови, из костей и жил, из волос и кожи, а сделались плоскими, нарисованными на листе из кожи с помощью кисточки из волос, с помощью кисточки — да, которую обмакивают в краску, а краску эту делают из крови, из желчи, из слюны и слез… Вот такой буквицей они сделались, но только на мгновение, пока Ратхис висела на руке Арилье и сгибалась всем телом, чтобы дотронуться губами до его уха.

Ратхис сказала:

— Он унес на танцы мое сердце.

— У тебя было два сердца, Ратхис? — спросил Арилье.

Он подхватил ее за талию и осторожно поставил на землю. Ратхис уставилась себе под ноги. Можно подумать, ее страшило прикосновение ночной травы.

Медленная улыбка растянула ее губы, и она подняла ладонь правой руки, а левой стала раздвигать себе пальцы:

— Одно сердце. Два сердца. Всего два. Но одно сердце ушло на танцы. — Она сжала кулак и приложила его к губам.

И вдруг в единый миг все изменилось. Пламя костра встрепенулось, коснулось неба и снова опустилось назад, в свой дом, в средоточие угльного жара. Темный силуэт Ратхис обрел тень, и тень эта была ярко-оранжевой. Маленькая хрупкая фэйри не могла отбрасывать подобную тень. Помедлив чуть-чуть, тень двинулась вперед и объяла Ратхис. Теперь фэйри была заключена внутри нее, как в коконе.

Фигурка Ратхис как будто проступала сквозь очертания рослой светловолосой женщины с филаковыми глазами и пухлыми крупными губами.

— Этгива! — вскрикнул Арилье.

Видение сразу же пропало, а Ратхис упала на землю, вцепилась пальцами себе в волосы и принялась громко, отчаянно рыдать.

Арилье смотрел на нее сверху вниз, сперва с острым состраданием, затем с досадой. Неожиданно ему начало казаться, что все это — насмешка, пустое представление, лишенное даже цели. Некая случайность, в которую он оказался замешан по ошибке. Он, Арилье, — он, единственный по обе стороны границы с именем Арилье, наследник троллей, солдат защитницы Гонэл, друг знатной девочки Енифар, — он просто подвернулся им под ногу, как камень на дороге, о который споткнулись.

Ратхис засмеялась. Прочитала его мысли, что ли?

— Он бросил меня, этот Броэрек, — молвила она, усаживаясь. Ее руки бессильно упали вдоль тела, вывернутые ладони коснулись земли. Растопыренные пальцы фэйри непроизвольно подергивались. — Ты знаешь, что он бросил меня?

Арилье сказал:

— Уйди.

Ратхис покачала головой:

— Не могу. Знаешь, что не могу? Знаешь? — Она громко закричала, глядя не на Арилье, а на луну, как раз появившуюся над поляной: — Знаешь ты, что не могу?

Неожиданно Арилье понял, что другие фэйри пропали. Он знал: они где-то поблизости. Им важно узнать, что он скажет, как поступит.

— Ратхис, ты должна уйти. Если Броэрек действительно умер…

«Что я делаю? — подумал Арилье. — Она ведь безумна».

— Я безумна, — прошептала Ратхис. — Так все считают. Посмотри на луну. Старая толстуха из троллиного мира. Вторая ползает за ней, как будто хочет молока. Но никогда не получит. И я не безумна. Опасно надолго уходить из дома. У него были зеленые волосы.

— У кого?

— Броэрек. Он носил золотой доспех, и золотой шлем, и у него был золотой меч, а волосы — ярко-зеленые. Такой сильный человек.

— Где Этгива? — спросил Арилье.

— Кто это? — удивилась Ратхис.

Арилье взял ее за плечи.

— Ответь мне, Ратхис: где Этгива?

— Такой не бывает.

— Она тоже безумна?

— Она ушла танцевать. Они постучали в дверь, очень громко, чтобы разбудить ее, она надела рубашку, потому что обычно спала голая… А знаешь, почему? Потому что я приходила к ней и щекотала ее грудь. Ну да, но ей пришлось надеть рубашку, иначе они сами захотели бы пощекотать ее грудь, а это было бы уже нехорошо. И потом она взялась за свои юбки. А те — они все стучали и стучали. Дверь-предательница все им рассказала. Сейчас, сказала дверь-предательница, сейчас Этгива берет белую юбку с кружевом. А теперь настал черед зеленой юбки с лентой. И вот уже третья юбка, красная, самая любимая, и на ней нет никаких украшений, ведь красный цвет сам по себе, в отличие от любого другого цвета.

— Это умно, — сказал Арилье.

— Тебе тоже нравится? — Ратхис засмеялась. — И вот когда она ушла, дверь закрылась.

— И что, больше никто в эту дверь не входил?

— Отчего же, — возразила Ратхис. Она беззвучно хохотала, ее крошечное тельце так и тряслось. — Очень даже входил. Они все вошли обратно и принесли Этгиву. Они уложили ее на кровать. Они сняли с нее красную юбку, и зеленую, и белую с кружевами. Они сняли с нее рубашку и начали щекотать ее грудь. А Этгива умерла.

Ратхис помолчала, ожидая, пока стихнет дрожь.

— Она до сих пор там лежит, — сказала наконец маленькая фэйри грустным тоном. — Она лежит мертвая на кровати, а они щекочут ее грудь. И две луны таращатся на это. Ты когда-нибудь замечал, какие у них рыхлые, сонные морды? Им бы все жрать да грезить о жратве. Я ненавижу здешние луны.

— Ты права, Ратхис, — медленно проговорил Арилье, — они все ушли на танцы.

Он взял ее за руки и помог ей встать, а потом медленно закружился с ней на поляне. Музыки не было, и луна ушла, а костер почти совершенно погас. Троллиха сидела, скорчившись, под теплыми плащами, и ее горящие глаза неотступно следили за двумя силуэтами. Арилье удерживал Ратхис за кончики пальцев и следил за ней, точно мать за ребенком, делающим первые шаги. Ратхис, поднявшись на цыпочки, то вертелась на месте, то касалась коленом партнера, то отбегала, но не дальше, чем на длину вытянутой руки, а потом взлетела и изогнулась, как носовая фигура корабля.

Арилье обхватил ее ладонями за талию и поставил на землю.

Она улыбалась рассеянно и счастливо; она не знала, кто подарил ей счастье, и обожала весь мир.

— Ступай, Ратхис, — сказал Арилье, осторожно подтолкнув ее вперед. — Ступай, тебя ждут.

Она шагнула вперед, обернулась, снова сделала пару шагов и снова глянула на Арилье. Он кивнул ей, и тогда она, засмеявшись, быстро побежала прочь. Миг спустя Арилье был уже твердо уверен в том, что ни одной фэйри больше не осталось на поляне.

* * *

Весь следующий день Енифар дулась и не хотела разговаривать. Арилье не настаивал. Закутал лицо вуалью, сдвинул шляпу на лоб, помалкивал себе, ждал, пока девочке надоест обижаться.

Они пробирались по лесу целый день, большую часть пути прошли пешком. В середине дня стало душно, но снимать с лица вуаль Арилье не решался: он слишком хорошо помнил, чем это заканчивается. На лесную тень слишком уж полагаться не следовало. Листва хоть и рассеивала слишком яркий свет, все же не в состоянии была изменить спектр, и убийственные лучи все равно оставляли на коже эльфа болезненные ожоги. Поэтому Арилье задыхался под вуалью и терпел, когда влажная ткань прилипала ко лбу и носу.

Енифар, кажется, злорадствовала по этому поводу. Во всяком случае, пару раз Арилье ловил ее усмешку, которая — стоило их глазам встретиться, — тотчас превращалась в ледяную неприязненную улыбку.

Ближе к вечеру, с облегчением избавившись от шляпы, Арилье повернулся к своей спутнице и спросил:

— Не надоело еще дурочку из себя строить?

— Разве? — удивилась Енифар.

— Что «разве»?

— Мне казалось, тебе такие нравятся, — пояснила она.

— Какие — «такие»?

— С вот такими лицами. — Енифар провела рукой перед своей смуглой раскосой мордашкой и полуоткрыла рот, свесив подбородок. Получилось жутковато. — С вот такими, — прибавила она, оттягивая уголки глаз книзу.

Арилье засмеялся с облегчением.

— Ну вот и поговорили, — молвил он. — Теперь у меня просто камень с души упал. А то я решил было, что у тебя живот болит. Не отравилась ли моя Енифар, думаю. Что я сиятельной маменьке скажу, если Енифар, путешествуя со мной, вдруг отравится!

Не обращая внимания на возмущенный вид девочки, Арилье занялся лагерем: разложил костер, принес ветки для постели, расседлал свою лошадь. Енифар продолжала сидеть в седле и только когда Арилье отправился за водой к речке, протекавшей поблизости, спешилась и изволила снять седло со своей лошадки.

— Иди, поохоться как следует, — прошептала девочка на ухо своему скакуну. — А если захочешь сожрать эльфа и сумеешь убить его, позови меня. Я охотно разделю с тобой трапезу.

Она знала, что у Арилье хороший слух и что он, несомненно, слышит каждое слово. Но, к ее разочарованию, он никак не отреагировал. Просто повесил котелок с водой над костром и непринужденно развалился на ветках, накрытых плащом.

Енифар походила-походила вокруг, потом махнула рукой и решительно плюхнулась рядом. Он беззлобно хмыкнул и прижал ее к себе.

— Устала?

— Возможно. — Енифар высвободилась, поерзала, устраиваясь удобнее, и снова подлезла под его обнимающую руку. — Но это не имеет никакого отношения к делу. Когда все устали, еще один уставший остается незамеченным… Что у нас на ужин? Только не коренья. Я ненавижу коренья. И ароматные травы я тоже ненавижу, учти.

— У нас есть мясо, — успокоил ее Арилье. — Не очень много, но на похлебку хватит. Правда, я решил сварить его с кореньями, но это так, для густоты и сытости.

— А откуда ты взял мясо? — спросила она.

— Для чего тебе это знать, Енифар? Довольно и того, что оно у нас имеется. Хватит на жирную, на очень жирную похлебку. Так что коренья будут там почти незаметны. Я их мелко-мелко накрошу, ты и не почувствуешь, — уверял Арилье.

Но девочка оставалась непреклонной.

— Каким способом ты добыл это мясо, Арилье? — повторила вопрос Енифар.

— Это важно?

— Зависит от того, где ты его взял.

— Не с собственных костей срезал, если ты подозреваешь меня в подобной самоотверженности.

— Мясо эльфа! Фи!

— Не большее «фи», чем троллиная бабушка, — парировал Арилье. — Нет, Енифар, на сей счет можешь быть спокойна. Этот бесформенный красный кусок я отобрал у моей лошади. Понятия не имею, кого она поймала и загрызла, но отдавать не хотела — стало быть, добыча вкусная.

Енифар сразу успокоилась.

— Так бы и сказал. А там не осталось часом никакого ушка или куска ноги, чтобы можно было хотя бы приблизительно определить, что за животное?

— Нет, — сказал Арилье. — Извини. Я просто бросил это в котелок.

— Ладно. — Енифар вздохнула, потерлась о его бок головой. — Я посплю пока. Когда сварится — разбудишь, ладно? Я очень есть хочу.

И она действительно мгновенно заснула.

Арилье сидел у костра, смотрел то на спящую девочку, то на котелок, булькающий над огнем, то на темную реку внизу и на угрожающие громады кустов и деревьев. Очень далеко, в несуществующем мире фэйри, плясала Ратхис, не в силах остановиться после танца с Арилье. И некто стучал в дверь, и некто сидел в комнате возле мертвой Этгивы, и некто стоял на пороге в ожидании, пока ему откроют, но так никто и не открывал. Круг за кругом, глядя в лицо партнеру, рука в руке, колено касается колена. Почти непристойная близость, допустимая в танце публично и разрываемая сразу же после того, как закончится музыка. Ратхис никогда не танцевала с Арилье. С ним танцевала Этгива, но это было очень давно. Два сердца, и оба мертвы.

Умерло одно, умерло и второе.

Арилье смотрел на огонь, согревающий воду, на круг света, отвоеванный у ночи, не менее надежный, чем каменные стены. Ребенок мирно посапывал, приткнувшись макушкой к боку эльфа. Енифар выглядела младше своих лет, как будто во сне пыталась наверстать то, что упустила бодрствуя.

Сейчас Арилье был рад одиночеству. Он был рад тому, что сидит здесь, в лесу, рядом с Енифар, с тролленком, с подменышем, с царственным ребенком, с дочерью Джурича Морана. Он развел для нее огонь, он варит для нее похлебку. Мгновение честно завоеванного, совершенного, непререкаемого счастья.

Затем огонь шевельнулся.

Странно шевельнулся — не в том направлении, откуда приходил к нему ветер. Огонь разговаривал — молча, уверенно, точно подбирая жесты и знаки.

Арилье медленно потянулся к мечу, лежавшему поблизости, возле девочки, под плащом. На самом деле он почти не сдвинулся с места. Так, чуть-чуть шевельнул рукой, чтобы пальцы легли на рукоять.

Надежность световых стен оказалась полным обманом. Все рухнуло в единый миг: и дом, и стены, и покой. Они даже в дверь не постучали.

Арилье успел лишь закрыть собой Енифар и ощутить ее влажное дыхание на щеке и особенный ласковый запах сонного ребенка. Затем стрела вонзилась ему в спину, левее позвоночника.

Отвратительный тычок — вот что это было.

Енифар забарахталась под тяжелым, удушающим телом, которое вдруг навалилось на нее. Арилье пугал тролленка — остановившимися глазами, надутыми губами и особенно — блестящим от слюны зубом, внезапно обнажившимся в ухмылке.

Какие-то существа затопали поблизости. Они нагло вломились в световой круг, они приблизились к священному костру, к священному котелку, в котором булькало священная мясная похлебка, они опрокинули котелок, они выбросили мясо, они вели себя по-хозяйски тем, где им и вовсе-то не следовало быть.

Один из них повернулся к Енифар и засмеялся.

Она выбралась из-под тяжелого тела Арилье и посмотрела на врага исподлобья.

Этот, наглый, был широкоплеч и рыжебород, а глаза у него были медовые. И Енифар знала, что медовыми они стали потому лишь, что ему весело и хорошо, потому лишь, что он сейчас ничего не боится — ну еще бы, с целой оравой головорезов против одной маленькой девочки! — а в обычное время, когда рыжебородый знает и страх, и болезнь, и недостаток, глаза у него делаются грязно-зелеными, и никакого меда в них не налито.

«Липкие, должно быть, у него глаза, — подумала Енифар, — но некоторым женщинам наверняка нравится».

Так она думала, чтобы не думать об Арилье и о том, что он лежит со страшным, неприятным лицом и стрелой в спине.

Она тряхнула рукавом, роняя кинжал в ладонь. Все троллихи носит кинжалы в рукавах, когда приходит такая надобность. Один она потеряла, но еще три оставались в неприкосновенности.

И когда рыжебородый повернулся от костра, все еще ослепленный ярким светом пламени, Енифар, не раздумывая, метнула в него нож.

Она попала ему в основание шеи, и он упал на колени, подломившись, но все еще улыбаясь. А какие-то сильные и незримые вышли из темноты, они напали на Енифар и схватили ее за руки. Один бросил девочку лицом вниз, на траву, и встал коленом ей на спину, второй начал лихорадочно, точно воруя, связывать ее дергающиеся запястья.

Огонек костра дрожал и метался на земле, словно пытался убежать, но не мог — ведь у костра к земле приросли ножки…

И тут Арилье поднялся, стоя на коленях, и бросил нож в того, что удерживал Енифар. Девочка помедлила лишь миг, а после, как змейка, метнулась вперед и уронила того, что вязал ей руки: куда более нерасторопный, он потерял равновесие, и Арилье прикончил его вторым ножом.

Потом эльф упал и больше не двигался, а Енифар встала. Она тихо обошла свои владения, строго соблюдая тесные границы светового круга, очень маленького и дрожащего.

Ей было жаль похлебки. Впрочем, бульон почти потушил пламя, так что кусок мяса нашелся среди сырых головешек. Девочка снова сходила к реке и опять набрала воды, а полуобгоревший кусок бросила в котелок и повесила на огонь.

Мертвые тела она оттащила за грань светового круга. Ей было безразлично, что они могут привлечь каких-нибудь диких животных. Ее не тронуло даже то обстоятельство, что рыжебородый оказался жив и, когда она схватила его за ноги, вдруг забормотал и начал, кажется, умолять. Его она тоже отволокла прочь и бросила в кустах.

Затем вернулась к Арилье.

— Ты умеешь вытаскивать стрелы? — спросила девочка у своего друга.

Он молчал.

— Арилье! — сказала Енифар и сильно ударила его по щеке. — Эй, Арилье! Ты один из живущих с именем Арилье, единственный по обе стороны Серой границы. Ты помнишь об этом?

— Да, — он шевельнул губами. Но это можно было истолковать и как «нет». Просто слабое движение, и все.

— А я достала все ножи из трупов, — похвалилась Енифар. — У нас есть три хороших ножа. Один труп был еще живой, но и из него я вытащила нож.

Ее пальцы были липкими и красными. Арилье поморщился. Ему было тяжело смотреть на эти пальцы, как будто они уже сомкнулись на его горле и пытались задушить.

— Что будем делать? — прошептал Арилье. Или это он просто подумал?

— Ничего, — ответила Этгива.

Фэйри вышла из пустоты, из средоточия костра, оттуда, где пламя становится синим, и уселась рядом с Арилье.

— Мои руки мертвы, — сказала она. — Мое сердце мертво. Я остановлю твою кровь, она не будет течь из раны.

Енифар вскочила и набросилась на Этгиву с кулаками.

— Нет! — кричала девочка. — Уходи, ты мертвая! Уходи, откуда пришла! Уходи, не будь, не будь здесь! Не трогай его, ты!..

Этгива повернулась к Енифар и долго рассматривала девочку: косички, золотые украшения в волосах и на висках, смуглый лоб, синие ресницы, черные раскосые глаза… всю, всю Енифар, наследницу и аристократку, чужачку, подменыша, красавицу — не женщину еще, но обещание женщины.

А потом сильно постучала по ее крутому лбу согнутым пальцем.

Как будто в дверь стучалась.

— Выходи, выходи, мы ведь знаем, что ты дома.

— Да, да, я дома, но я не хочу выходить, я отдыхаю, я сплю.

— Выходи, сегодня танцы, выходи, сегодня две луны встречаются над поляной, мы знаем, что ты скоро выйдешь.

— Да, — скрипит и стучит предательница-дверь, — скоро она выйдет, наша Енифар, она скоро выйдет из дома, чтобы танцевать с вами.

— Я скоро, я скоро, — бормотала Енифар, — я лишь надену все мои накрахмаленные юбки…

— Вот и хорошо, — сказала Этгива спокойно. — Не торопись, одевайся как следует. — Она еще раз ударила девочку в лоб, трижды, сильным, свернутым в баранку пальцем. — Одевайся, как следует, Енифар, чтобы не пришлось краснеть за тебя.

— Арилье, — позвала Енифар. — Арилье!..

Он не отвечал, хотя находился где-то поблизости.

Этгива вдруг прошла мимо Енифар, наклонилась и силой заставила Арилье подняться на ноги. «Что ты делаешь! — подумала, а может быть, закричала Енифар. — Он ведь ранен, он умирает, и вообще — оставь его в покое, потому что он мой. Он не твой больше. У тебя мертвое сердце, а у меня живое. У тебя лживое сердце фэйри, а у меня — кровавое сердце троллихи. И которую, по-твоему, из нас он захочет выбрать?»

Но Этгива, разумеется, не слышала, а если и слышала, то не захотела понять. Она вцепилась пальцами в затылок Арилье, а его руку утвердила на своей талии — и заставила эльфа сделать шаг. Арилье качался, нелепо улыбаясь и падая головой на плечо. Этгива не обращала на это никакого внимания. Она повела его по кругу. Ноги у него заплетались, а глаза мертво блестели.

— Что же ты, Арилье! — сказала Этгива. — Сейчас ты должен отойти от меня на два шага, взять за кончики пальцев и повернуться, вот так и так… — Она сама отступила немного и закружилась на месте.

И тут она зацепилась за стрелу, торчавшую у Арилье в спине.

Этгива остановилась, нахмурилась. Затем морщинки на ее лбу разошлись, а губы исказились в улыбке.

— Что же ты раньше не сказал! — вскричала Этгива.

Она ухватила Арилье, точно бычка или какое-то другое животное, и выдернула стрелу. Кровь хлынула на волю, как беглец из внезапно рухнувшей тюрьмы, отчаянно и самоубийственно, навстречу мечам бдительной стражи. Этгива только засмеялась, видя это. Она сложила свою мертвую ладонь домиком и закрыла рану. Арилье задрожал в ее объятиях, сник, стал белым, стал пресным, стал как ткань, стал как пролитое молоко, а потом вообще перестал быть.

Этгива положила его на землю, перешагнула через него и ушла, напевая и пританцовывая.

Енифар переползла на то место, откуда исчез Арилье, обхватила руками землю, на которой он лежал, и снова заснула.

* * *

Отец стоял на ветке большого дерева. Ветка простиралась почти на всю ширь поляны. Дерево было одинокое, избитое молниями, почти совершенно мертвое, с множеством черных дупел, где обитала всякая живность. Но эта ветка упорно зеленела и властвовала над немалым пространством. И Джурич Моран стоял на ней — босой, в убогих лохмотьях, но ужасно гордый, с развевающимися волосами, и, кажется, веселый.

— Эй, дочка! — заорал он, едва завидев Енифар.

Енифар подбежала к дереву и задрала голову вверх.

— Джурич Моран, — позвала она и заплакала.

Моран нахмурился, наклонился, крепко вцепившись в древесную кору пальцами ног.

— Ты это чего, ревешь, что ли? — возмутился он. — Дочь Джурича Морана плачет?

— Дочь Аргвайр плачет, — сказала девочка. — Этого тебе довольно?

— Ни в коем случае! — отрезал Моран. — Недовольно мне ничего. Я вообще жутко недоволен! С кем ты связалась? Кто он?

— Арилье.

— Эльфийское имя. Ты сошла с ума?

— Он тролль.

— Он мститель? Я думал, этот обычай давно отошел в прошлое.

— Был Арилье-эльф, который убил всех в роду, кроме младшего. Младшего назвали Арилье-тролль, чтобы он стал мстителем. И Арилье встретил Арилье, и только один Арилье остался на свете, и теперь этот единственный Арилье — тролль. По-моему, такое можно считать победой троллей.

— Ты права, — пробурчал Джурич Моран. — Ладно, разрешаю. Водись со своим Арилье.

— Я и без твоего разрешения с ним вожусь, — надулась Енифар.

— Эй, Енифар! — крикнул Моран, выпрямляясь.

Он выпрямился вовремя, чтобы подставить лицо порыву холодного ветра, и с удовольствием ощутил длинные ледяные воздушные пальцы у себя в волосах. Но потом эти пальцы забрались к нему под лохмотья, и Моран недовольно поежился.

— Спустись ко мне, отец, — попросила девочка. — У меня шея болит — на тебя смотреть.

Он никак не показал, что слышит ее просьбу. Вместо этого он спросил:

— Куда ты направляешься вместе со своим Арилье?

— В Калимегдан, разве ты не знаешь?

— Кто послал тебя в Калимегдан?

— Моя мать.

— Зачем она это сделала?

— Она говорит, что только в Калимегдане мне расскажут, как тебя найти.

— Ты уже нашла меня, Енифар. Для чего ты идешь в Калимегдан?

— Это обитель Мастеров, отец. Они изгнали тебя из Истинного мира, они же и знают, как тебя вернуть.

— Они ответят тебе, что я оставил слишком много злых вещей и что не будет мне прощения, пока все эти вещи не исчезнут.

Девочка доверчиво смотрела на отца. Джурич Моран спрыгнул с ветки, легко приземлившись рядом с Енифар. Она засмеялась, когда они оба повалились на траву под деревом.

Моран пощекотал ее нос и, пока она чихала, произнес:

— Они не позволят мне вернуться, пока не уничтожат все, что я успел создать.

Енифар плохо расслышала эти слова, потому что все чихала и чихала, а когда она наконец перестала чихать, Джурич Моран уже исчез.

* * *

— Ты идти сможешь? — спросила Енифар, когда Арилье открыл глаза и уставился на нее.

Он молчал и смотрел на девочку. Это продолжалось так долго, что Енифар наконец смутилась.

— Что? — спросила она. — Не узнаешь меня? Или не помнишь себя? Ты вообще-то что помнишь?

Арилье не ответил.

Енифар уронила руки на колени и закричала:

— Ой, беда мне с тобой! Почему ты не согласился взять телегу? Я закопала бы тебя в опилки! Ты бы ехал там, с нашими припасами, и горя бы мы не знали, и ты бы ел наши припасы, и опилки сыпались бы из твоих волос, когда я вытаскивала бы тебя, чтобы ты мог подышать воздухом… А теперь ничего этого не сбылось. Ты вообще-то жив?

Арилье сказал:

— Да.

Она живо наклонилась над ним:

— Ты меня-то помнишь?

— Енифар.

— Отлично! Все лучше и лучше! А сам ты кто?

— Арилье… Ты меня задушишь, пусти.

Девочка нехотя отодвинулась.

— У тебя спина болит?

— Да.

— Тут была фэйри, верно?

— Похоже на то… Ты спасла похлебку, Енифар?

— Как ты можешь думать о похлебке! — возмутилась Енифар. — И вообще, о чем ты думаешь?

Она подняла палец к небу, как бы призывая в свидетели облака и ядовитое солнце троллиного мира.

— Я знаю все твои мысли, Арилье-тролль! Ты вот как думаешь: фэйри спасает жизнь, а Енифар спасает похлебку. Да? Ну так вот, — не дав ему ответить, продолжала девочка, — все это клевета. Кто спасает похлебку, тот спасает и жизнь. К примеру. О чем ты подумал в первую очередь, как очнулся? О фэйри? Нет. О стреле, которая больше не торчит из твоей спины? Вовсе не о стреле! О крови, которая вся должна была вытечь из твоего тела? — Она затрясла головой. — Ты подумал о еде. И — вот она, еда! Кто спас для тебя еду? Е-ни-фар.

— Ты моя великая госпожа, — сказал Арилье. — Ты наследница мира. Ты — дочь Морана, лучшее из его творений.

Девочка странно посмотрела на Арилье и ответила коротко:

— Знаю.

А потом подошла к погасшему костру и принялась размешивать содержимое котелка коротенькой палочкой.

Арилье с трудом сел. Боль в спине почти прошла, осталась лишь слабость. Вчера здесь была фэйри. Не Ратхис — Ратхис явилась бы к Броэреку, который погиб неведомо где, неведомо как, — нет, сюда приходила Этгива. Вторая половинка погасшего существа. Она что-то сделала с Арилье, а потом исчезла. Енифар была при этом, но спрашивать у нее бесполезно, и на то есть две причины. Арилье посмотрел на две ветки, лежавшие возле кострища. Первая: Енифар не станет отвечать, если спросить ее о фэйри, потому что Енифар ревнует. Подумав так, Арилье мысленно убрал одну из веток и сосредоточился на другой. Вторая причина: в любом случае Енифар видела не то, что представлялось Арилье, и оба они почти наверняка видели не то, что происходило на самом деле. Вторую ветку Арилье тоже убрал из своих мыслей. Вот две причины воздержаться от вопросов касательно фэйри.

Ступив на дорогу до Калимегдана, Арилье невольно оказался в области сновидений, лживых и пророческих; но это были сновидения троллиного мира, и ложь их была троллиной, и пророчества здесь изрекались так, чтобы их понимали и истолковывали тролли. Арилье просто терялся среди них. Он никогда прежде не задумывался над тем, как мучительно очутиться в чужом сне и быть его второстепенным персонажем.

Они задержались на поляне лишь для того, чтобы подкрепиться остывшим варевом, собрать вещи и высвистать из леса лошадей. Арилье не захотел думать о том, куда подевались трупы; лошади, очевидно, были весьма сыты, их шкуры лоснились, и они облизывали губы длинными толстыми языками с видом полного довольства.

Енифар сама оседлала обеих лошадок и помогла Арилье забраться в седло. Затем они тронулись в путь.

Глава четырнадцатая

Они постоянно спорили и никак не могли прийти к согласию. Арилье любил леса, чего Енифар не могла ни понять, ни принять.

— Как ты можешь чувствовать себя здесь уютно! — возмущалась девочка. — Сплошное лицемерие. Ты врешь, признайся? Да здесь под любым кустом может оказаться засада! Пробираешься сквозь чащу, колючки рвут твою красивенькую одежду, а вся добыча, какую можно съесть, либо зарывается в норы, либо сидит на верхушках деревьев. Чего тут хорошего?

— По-твоему, открытая равнина лучше? — отвечал Арилье. — Ползешь, как жук по столешнице, и любой враг видит тебя издалека.

— Зато и ты его видишь! — парировала Енифар.

— Ладно, скоро мы уже выберемся из лесов и снова окажемся на твоих любимых равнинах, — ворчал Арилье. — Посмотрим тогда, как хорошо и уютно тебе будет под четырьмя ветрами, когда никакого укрытия не найти, ни от дождя, ни от ветра.

— С чего ты взял, что нас ожидают дожди и прочее?

— Время от времени они случаются.

— Не обязательно.

— Обязательно. А уж если нет возможности спрятаться — то непременно. У природы тоже есть чувство юмора, и оно никогда мне не нравилось.

— Тебе никакое не нравится, ты вообще угрюмый, — сказала Енифар. — Я вот теперь, хоть убей, не поверю в то, что эльфы — все красавцы и весельчаки.

— Для начала, с некоторых пор я — тролль.

Енифар деланно рассмеялась:

— Уж тролли-то, в отличие от тебя, знают толк в хорошей шутке!

Арилье был рад любому разговору, который отвлекал Енифар от ее тяжелых мыслей. С тех пор, как они повстречали фэйри, девочка то и дело впадала в мрачное настроение. А когда она пыталась развеселиться, все становилось еще хуже: над какой-нибудь фразой, которая почему-либо представлялась ей забавной, Енифар принималась хохотать до истерики, пока у нее не начинали течь слезы. Тогда приходилось останавливаться, и Арилье по нескольку часов успокаивал свою спутницу.

Обычно насмеявшись и наплакавшись, Енифар засыпала. Арилье сторожил ее сон, который тоже никогда не был спокойным: спящая девочка хмурилась, хватала руками воздух, а иногда вдруг громко стонала сквозь зубы. Арилье клал ее голову себе на колени и распутывал длинные темные волосы. Аргвайр как-то говорила ему, что любую троллиху можно успокоить, расчесывая ее волосы. Но на Енифар это испытанное средство не слишком-то хорошо действовало. Однажды во сне она схватила Арилье за руку и стиснула так, что остались синяки.

Последняя ночевка в лесу выдалась беспокойной. Арилье ничуть не радовало то обстоятельство, что уже завтра они выберутся из леса и окажутся на голой равнине, простирающейся перед горами Калимегдана. Однако и лес с некоторых пор перестал казаться Арилье надежной защитой. Такого с эльфом еще не бывало. Ощущение безопасности и покоя, которое всегда охватывало его в лесу, исчезло. То, что обычно воспринималось как укрытие, вдруг превратилось в ловушку; там, где Арилье всегда видел друзей и союзников, возникли враги, шпионы, соглядатаи. Чудилось, будто древесные стволы раскрыли незримые прежде глаза и начали следить за Арилье и его маленькой подругой. Недобрые взоры провожали их, злые зрячие щели отслеживали каждое их движение.

Наверное, впервые в жизни эльф почувствовал себя по-настоящему покинутым.

Разумеется, ему и раньше доводилось и терять тех, к кому он привязался. Как и всякий, кто живет долго, Арилье хорошо знал, что такое утраты. Он тосковал по тем, с кем разлучался; и тем не менее происходящее было вполне понятным, нормальным. Кто-то погибал в бою, кто-то уходил, избрав себе другую участь, а с кем-то Арилье расставался по доброй воле. Все это было естественно, хоть зачастую и печально.

Но Арилье при этом всегда оставался собой. Он был эльфом, он носил имя Арилье, леса были его домом, его надежным убежищем. Не случалось еще такого, чтобы на эльфа восставала естественная для него среда обитания.

И вот это произошло.

Арилье остался один во враждебном к нему мире, и отныне не найдется ни одного места, где он мог бы обрести покой.

Он не стал разводить костра, чтобы не тревожить заснувшую Енифар. Она положила голову к нему на колени, вцепилась пальцами в его одежду, разбросала волосы по земле и по его ногам. Время от времени она судорожно всхлипывала. Арилье вдруг подумал: уж не захворала ли девочка? Почему ее тревожат такие болезненные сны? Арилье не верил в то, что некто может насылать на другого видения. Если мрачные видения и приходят, то вызывает их та самая душа, которая их же и поглощает.

Может быть, Енифар сумели бы вылечить в эльфийских лесах…

Он вздрогнул, горько рассмеялся. Это была старая мысль, из прежней его жизни. Странно даже представить себе, как это выглядело бы: Арилье, побратавшийся с троллями, приносит к эльфийским владычицам больного тролленка… Стройные золотистые стволы изогнутся в отвращении, лишь бы не прикасаться к отступнику. Листва рухнет ему на голову и погребет его, и ему придется выбираться наружу под презрительный смех бывших соплеменников. А если он все-таки доберется до владычиц, то тролленок будет к тому времени уже мертв, потому что ни один тролль по крови не вынесет этого.

Пора бы отказаться от старых мыслей.

И Арилье начал думать мысли новые.

Лес перестал быть для него убежищем — не означает ли это, что лес превратился в убежище для кого-то другого? Если чаща отвергла Арилье, значит, она приняла сторону его врагов.

Арилье плохо помнил, как отбивал вторую атаку. Какие-то люди шли по пятам за ним и за девочкой, вот и все, что он знал. Зачем? Какие цели они преследовали? Кому служили? Остался ли кто-нибудь из них в живых?

Енифар пошевелилась на коленях Арилье, и он коснулся ее головы.

Она сунула в рот прядку волос и стала сосать, словно это было какое-то лакомство. Арилье отобрал у нее прядку. Не хватало еще, чтобы она замусолилась. Взрослые девочки не жуют волосы. А девочка, на которую ведется охота, достаточно взрослая…

Он поднял глаза и вдруг встретился с чьим-то взглядом. В первый миг Арилье показалось, что это ночь уставилась на него из темноты, что это деревья щурятся на него из мрака, что каждый лист вдруг обрел зрение и шпионит за двумя беглецами.

Затем все исчезло.

Но Арилье не позволил себе обмануться. Он был уверен в том, что в чаще кто-то есть.

Осторожно, чтобы не разбудить девочку, Арилье уложил Енифар на землю, подобрал свой меч и встал.

Лес и ночь безмолвно наблюдали за ним.

— Меня высматриваешь? — тихо и хрипло спросила ночь.

Арилье резко повернулся на голос, но там уже никого не было.

— Кто ты? — спросил он.

— Хочешь понять? — отозвалось нечто, скользнувшее в темноте между стволами.

— Да, — сказал Арилье. Он опустил меч и ждал.

— Ты уверен? — повторил голос.

Теперь он звучал совсем близко, но Арилье по-прежнему ничего толком не видел. Кем бы ни было это существо, оно отлично пряталось и быстро перемещалось.

— Да, — сказал Арилье снова. — Покажись.

Невидимка засмеялся, закашлялся, снова засмеялся, а потом прямо перед Арилье возникла человеческая фигура. Эльф не понял, каким образом его противнику удалось так хорошо скрываться. Обычно Арилье гораздо лучше видел в темноте.

— Ты на троллиной земле, эльф, — сказал этот человек.

Он был широкоплеч и крепок, в простой, удобной дорожной одежде; высокий воротник охватывал его шею до подбородка. Присмотревшись, Арилье понял, что это не воротник, а повязка. Человек был ранен в шею, и притом не слишком давно.

Его рыжие волосы в слабом лунном свете казались блекло-серыми.

— Кто ты? — спросил Арилье.

Человек засмеялся и напал. Он был ниже эльфа ростом, и совершенно очевидно, что рана все еще доставляла ему беспокойство; но все же он набросился на Арилье не задумывая.

Эльф с трудом парировал первый удар, пошатнулся, споткнулся о спящую девочку, потерял равновесие и лишь в последний момент отбил вторую атаку врага.

— Меня зовут Ланьядо, — зачем-то сообщил человек, цедя смех сквозь зубы.

Арилье не ответил. Он внимательно наблюдал за своим врагом, едва различимым в темноте. Вторая луна троллиного мира где-то бродила, рассеянно плутая возле горизонта, а первая, ущербная, то заглядывала между деревьями, то уплывала.

Ланьядо сделал еще один шаг и вдруг метнулся к Енифар. Арилье бросился ему навстречу. Ланьядо без труда отразил удар. Клинки высекли целый сноп искр, хорошо различимых в темноте. Арилье закусил губу и напал снова. Эльф был хорошим фехтовальщиком, опытным, но Ланьядо оказался достойным противником. Шаг за шагом Арилье теснил его к лесу.

— Что тебе нужно? — спросил Арилье наконец.

Ланьядо опять засмеялся:

— Не ты.

— Девочка?

— Угадал.

Новый фонтан искр и громкий, неприятный звон.

— Зачем?

— Не мне.

— Кому?

— Моему хозяину.

— Так ты раб?

— Не совсем.

— Чей?

— Не твое дело.

Арилье уклонился от новой атаки, и Ланьядо, не рассчитав, вонзил клинок в ствол дерева.

Арилье не стал ждать, пока противник высвободит меч. Резким ударом кулака он заставил Ланьядо разжать пальцы, сомкнутые на рукояти, а вторым ударом повалил его на землю. Ланьядо хрипел, отбивался… и смеялся. Он как будто совершенно не испытывал страха перед противником, даром что тот обезоружил его и придавил к земле, намереваясь связать. Казалось, рыжебородому было известно нечто, что в самом скором времени превратит Арилье из врага в союзника. Во всяком случае, Ланьядо не сомневался в этом.

Арилье скрутил ему руки поясом, затянув узел не на запястьях, как сделали бы люди и эльфы, а на локтях, заведенных за спину, как поступали тролли. Ланьядо кривился от боли, но помалкивал.

— Енифар! — громко позвал Арилье.

Девочка больше не спала. Она сидела на земле, обхватив колени руками, и молча смотрела в темноту.

— Он связан, — сказал Арилье.

— Я вижу, — отозвалась Енифар тихо и вздохнула. — Вижу.

— Ты узнала его?

Арилье швырнул побежденного врага к ее ногам. Енифар взглянула на рыжебородого печально и отодвинулась, как будто не хотела с ним соприкасаться, даже случайно.

— Конечно, узнала. Я ранила его в шею. Странно, что он выжил. Я думала, он мертв.

— Маленькая дрянь, — прошептал Ланьядо.

Арилье ударил его ногой по голове.

— Выбирай выражения.

Ланьядо поднял лицо. Оно смутно белело в темноте, и вдруг луна протянула к нему хилый луч и скользнула по заросшей рыжим волосом скуле.

— О, поверь, я очень хорошо выбираю выражения, — сказал Ланьядо и опять засмеялся. Он уронил голову, прижался щекой к земле, перевел дыхание.

Енифар молча смотрела на него. Ланьядо корчился, пытаясь устроиться удобнее; вывернутые локти с каждой секундой болели все невыносимее.

— Ты — злобная тварь, — пыхтел Ланьядо. — Ты настоящий тролль. Ты убила двух человек и скормила их тела зверью… Один из них был еще жив, когда твоя лошадь загрызла его! Ты знала об этом? Конечно, знала. Ты нарочно так поступила. Скажи, ты слушала, как он стонет? Тебя это возбуждало, а?

— Она ребенок, замолчи! — сказал Арилье.

Ланьядо не обратил на него внимания.

— Ты — противоестественное чудовище, — продолжал он. — Ты не должна была появляться на свет! А когда ты все-таки родилась, нашлись мудрые люди, которые забрали тебя у матери и отправили туда, где ты никому не могла причинить вреда. Но ты нашла способ сбежать… Тебя следовало сразу утопить.

— Кто выкрал ее? — спросил Арилье. Он наклонился к пленнику, тряхнул его за плечо. — Кто обменял ее на человеческого младенца? Кто?

— А ты как думаешь, эльф?

— Нитирэн?

Ланьядо разразился смехом.

— Да, да, именно так все и должны были считать! Нитирэн! Кто же еще? Кто достаточно умен, жесток и дальновиден, как не будущий предводитель народа троллей? Ей приятно было воображать, будто у ее аристократки-матери столь могущественные враги…

— Но это вовсе не Нитирэн, — проговорила Енифар. — Ну да. Конечно.

Она беспокойно глянула на Арилье.

Арилье сказал:

— Он не тронет тебя.

— Он уже меня тронул, — ответила Енифар. Они разговаривали так, словно никакого Ланьядо поблизости не было, без стеснения.

— Я хочу кое-что от него узнать, — сказал Арилье. — Потерпи еще немного.

— А потом он замолчит? — спросила девочка.

— Да, — просто сказал Арилье.

— Хорошо, — вздохнула она покорно, — я потерплю.

И закрыла уши ладонями.

Ланьядо извернулся и ухитрился сесть.

— Послушай, — громко зашептал он, — послушай, ты, эльф…

Арилье сел рядом с ним на корточки.

— Говори.

— Ты знаешь, кто она такая? — Ланьядо кивнул на Енифар.

Девочка зажмурилась и раскачивалась из стороны в сторону, что-то шепча.

— Енифар, — сказал Арилье. — Вот кто она такая.

— Отродье Морана, — прошипел Ланьядо. — Она — отродье Джурича Морана, плоть от его гнилого семени!

Старательно сохраняя хладнокровие, Арилье пожал плечами:

— Я бы не стал говорить о ней в таких выражениях.

— Почему? — Ланьядо сверкнул зубами.

— Потому что она — троллиха знатного рода.

— Послушай, эльф, ты глуп, но я желаю тебе добра, и потому скажу всю правду… Но для начала ответь: тебе известно, зачем вы идете в Калимегдан?

— Так хочет Енифар.

— Так приказала ей мать, не так ли?

— Может быть, — не стал отрицать Арилье.

Ланьядо издал короткий, злой смешок.

— Отродье Морана не должно существовать на этом свете. Ты очень большой дурак, эльф, если еще не понял, для чего вы идете с ней в Калимегдан. Ты ведешь ее на убой.

Арилье медленно закрыл глаза, но и сквозь опущенные веки он как будто продолжал видеть кривляющееся лицо Ланьядо.

— Что, не веришь? Слишком чудовищно, слишком жестоко? Ох, не верь в милосердие, эльф, верь только здравому смыслу. Дочь Морана — самое опасное из его творений, самый смертоносный из всех созданных им артефактов. Дочь Морана должна быть уничтожена, иначе погибнет весь мир. Мастера в Калимегдане хорошо знают об этом… Они вас ждут. Они давно ждут вас, тебя и это создание.

Арилье не ответил. Он понял вдруг: пленник говорит ему правду. Ланьядо с самого начала не сомневался в том, что исход их схватки не имеет значения; рано или поздно он с эльфом найдет общий язык. Потому что Мастера в Калимегдане ожидают Енифар, чтобы уничтожить ее. А Ланьядо, очевидно, хочет предложить какую-то альтернативу.

— Ты ведь на все пойдешь, эльф, лишь бы это маленькое отродье осталось в живых, а? — шипел Ланьядо.

Арилье наконец встретился с ним глазами и сказал:

— Да.

— Развяжи меня, — попросил Ланьядо. — Освободи мне руки. Клянусь, я не стану убегать. У нас с тобой одна цель. Я твой союзник, эльф. Ты напрасно не веришь мне.

— Ты не союзник мне, что бы ты ни говорил, — возразил Арилье, — и я не стану освобождать тебе руки. Выкладывай все до конца, а я уж решу, как мне с тобой поступить.

— Хорошо, — легко согласился Ланьядо.

Арилье ожидал, что тот станет торговаться, откажется продолжать рассказ, начнет ставить условия, но ничего подобного не произошло. Хоть Ланьядо и кривился от боли, однако говорил свободно.

— Скоро ты поверишь мне до конца, эльф, так что нет смысла ссориться и спорить по пустякам. Меня прислал мой господин, один из Мастеров, величайший после Морана, но, в отличие от Морана, не извращенный и не эгоистичный…

— Угу, — сказал Арилье. — Этот не извращенный — это он приказал убить меня?

— Послушай, эльф, все вышло не так, как замышлялось изначально, — заверил Ланьядо. — Никто из нас не предполагал, что с девчонкой будет такая охрана.

— Да уж, велика охрана — один эльф, да и тот еле живой, — фыркнул Арилье.

— И фэйри, — добавил Ланьядо. — Ты забыл о фэйри.

— Их никто не звал, — возразил Арилье. — Они пришли по совершенно другой причине. Они надеялись, что я сумею излечить их подругу.

— Никто не хотел убивать тебя, — повторил Ланьядо. — Нам нужна была девочка.

— Для чего?

— Мой господин Церангевин — единственный, кто знает, как спасти ее. Он готов на большие жертвы, лишь бы сохранить ей жизнь.

— Зачем ему это?

— Ему нужна дочь Морана.

— Чтобы иметь оружие против Морана?

— Что? Нет! — рассмеялся Ланьядо. — Зачем? Моран изгнан из Истинного мира, он больше не опасен… Нет, Церангевин знает, как уберечь Енифар от тех бед, которыми грозит нашему миру само ее существование. Он сохранит ей жизнь, понимаешь? Он и только он сумеет убедить других Мастеров Калимегдана в том, что Енифар больше не представляет угрозы.

— И поэтому я должен отвести ее к Церангевину? — уточнил Арилье.

— Ты схватываешь на лету, — похвалил Ланьядо. — Так ты освободишь наконец мне руки?

* * *

— Что ты с ним сделал, Арилье? — спросила Енифар, когда эльф вернулся к ней из лесной чащи и молча уселся рядом.

— Что? — Арилье повернул голову и посмотрел на Енифар, лохматую маленькую тень в ночном мраке. — О чем ты спрашиваешь?

— Не притворяйся, ты меня понял, — проворчала она. — Где он?

— Он больше не вернется.

— Я не об этом спросила.

— Но это — единственное, что тебе следует знать, — сказал Арилье.

— Я и так уже выяснила куда больше, чем мне бы следовало, — вздохнула Енифар. — Так что ты с ним сделал?

…Арилье утащил пленника в густую чащу, подальше от лагеря и костра, подальше от Енифар. Ланьядо было трудно идти из-за связанных рук, да еще Арилье безжалостно подгонял его, и ветки хлестали их по лицам и плечам. И все-таки Ланьядо смеялся.

— Никто не должен спать с собственной дочерью! — выдавил сквозь хохот Ланьядо.

Арилье не ответил.

— Однако это повсеместно происходит, — продолжал Ланьядо. — У эльфов, у людей и у троллей. Ты скажешь — клевета?

Он подождал, но Арилье продолжал молчать.

— Они как стекло, эти дочери, — сказал Ланьядо. — Приученные слушаться, тихие. У меня было две, и с обеими я переспал. А потом меня изгнали. Мои соплеменники — они хотели побить меня камнями… но сперва они утопили мою старшую дочь. Знаешь, как у нас это делают? Сперва шьют платья. Длинные, длиннее человеческого роста. С двойной, с тройной юбкой. Очень красивые, как для невесты, только лучше, и кружево везде, и вышивка, и даже камни. Много камней. Очень тяжелые камни, говоря по правде, и их кладут везде, и юбки ими обшиты. Потом приводят женщину… Хорошенькую маленькую девочку, на самом деле. Ей было двенадцать лет, моей малышке, а второй — восемь, и ее тоже привели, посмотреть, как будет тонуть ее сестра. На нее надели это платье и столкнули в воду. А второй просто сломали шею. Она была порченая. Это я испортил ее.

Арилье молчал. Ланьядо спотыкался, налетал в темноте лицом на стволы деревьев, несколько раз даже падал, но эльф настигал его и поднимал с земли, и пинками гнал дальше.

— Я сбежал, — сказал Ланьядо. — Я не стал дожидаться казни. Хотя многие отцы так не делают. Обычно тот, кто спал с собственной дочерью, сперва смотрит, как она погибает, а потом и сам отдается правосудию. Так нарочно заведено в наших краях, понимаешь? Ты перестаешь хотеть жить, когда видишь, как умирает та, которую ты любил двойной любовью. Но только не я. Я всегда хотел жить. Я ушел.

Арилье оступился и чуть не упал. На мгновение он ослеп, и сразу же его охватил дикий ужас: ему показалось, что пленник воспользовался этой возможностью и сбежал. Но когда зрение вернулось к Арилье, он увидел, что Ланьядо топчется на месте. Он тяжело дышал и, судя по голосу, все еще улыбался:

— Ты меня слушаешь, эльф? Когда я удрал от наказания и оставил моих соплеменников в дураках, я пришел к Церангевину, к великому Мастеру, в Калимегдан. Я не все рассказал ему — всю правду знаешь только ты один, — но все же открыл ему достаточно, чтобы он задумался над выбором: оставить меня или выбросить вон. Церангевин добр, он никого не выбрасывает вон… Он сделал со мной кое-что, — добавил Ланьядо и вдруг оборвал рассказ.

Арилье стоял рядом с ним. Так близко, что ощущал его дыхание. От Ланьядо пахло странно — не как от тролля, горьковатым дымком костра и свежепролитым пивом, и не как от эльфа, соленой свежестью, и не как от человека, сладковатым потом; нет, от подручного Церангевина доносилась тяжкая трупная вонь.

— Я не могу умереть, — сказал Ланьядо, беззвучно хохоча. — Ты понял, наконец, тролль-эльф? Ты догадался? Долго же ты соображал! Ведь ты — такое же извращенное соединение несоединимого, как и я, мог бы понять и раньше. Твоя девчонка ткнула меня ножом в шею, но я не умер. — Он похлопал себя по белой повязке, охватывающей его горло. — Видишь? Кто бы выжил после такого удара?

— Ты, — сказал Арилье.

— Нет смерти для таких, как я, для тех, кто служит Церангевину, — продолжал Ланьядо. — Я не боюсь тебя. Мне не страшны твой меч и твоя веревка, эльф. Я просто хочу спасти девчонку. Ты понимаешь? Она — дочь Морана, его маленькая девочка, его двойная и извращенная любовь. Если только он увидит ее… какой хорошенькой она стала… когда подросла и сделалась похожей на маленькую женщину… — Теперь Ланьядо уже хохотал во всю глотку, запрокидывая голову, словно бы в поисках звезд среди листвы, и странно откидываясь назад всем корпусом. — Если Моран увидит ее, такую юную, с такой сладкой кожей, с такими ясными глазами, — разве ему не захочется замутнить эти глаза поцелуями, разве он не соблазнится слизать сладость с ее щек? Ни платье, набитое камнями, ни кружева, ни ленты, ни тесьма, — ничто не спасет тогда Енифар. Никто не должен спать с собственной дочерью… А я бессмертен.

— Не верю, — сказал Арилье и одним взмахом меча отрубил ему голову.

* * *

— Если ты хочешь жениться на Деянире, только скажи, — произнес Джурич Моран, опуская на колени зачитанный томик «Братьев Карамазовых».

Авденаго даже головы не повернул. По настоянию Морана, он занялся чисткой столового серебра. Для этого он купил специальное средство и тонкие резиновые перчатки. На столе в столовой была расстелена газета, на газете лежали две погнутые ложки, покрытые зеленым налетом, очень мятый кофейник из сомнительного металла (предположительно, серебра) и подставка для яйца в виде половинки шишечки с устрашающим количеством пупырышек, причем каждый пупырышек, по мнению Морана, нуждался в особо тщательном уходе.

Авденаго предложил было замочить все это дело разом в кислоте, а потом вытащить и поглядеть, что получится, но Моран решительно воспротивился.

— У меня викторианское настроение, — сообщил он. — Желаю, чтобы лакей в перчатках сидел в столовой и, развлекая меня легкой болтовней, чистил мое столовое серебро.

— Ага, викторианское, — проворчал Авденаго, — так что ж вы сами Достоевского читаете?

— А кого я должен, по-твоему, читать? — возмутился Моран. — Королеву Викторию?

— Королев не читают, — сказал Авденаго. — Это все равно что читать автомобиль или там дом.

— Некоторые субъекты, между прочим, не без пользы для себя как раз и читают дома, автомобили и людей, — сообщил Моран. — Но не я. Достоевский, к твоему сведению, жил практически в викторианскую эпоху, только не в той стране, где надо. Если не хочешь отведать розги, натягивай перчатки и за работу, ленивое животное.

— Угу, — сказал Авденаго.

— Что значит — «угу», тоскливый барсук? — осведомился Моран.

— Это означает согласие, — объяснил Авденаго. — И я не тоскливый барсук, если на то пошло, а викторианский лакей.

— Так-то лучше, — одобрил Моран.

— Настолько викторианский, что даже не стану намекать на происхождение вашего серебра.

— То есть? — нахохлился Моран.

— Вы же вчера весь день пропадали где-то.

— Не где-то, а на помойке, — сказал Моран. — Точно. Добывал серебро. И добыл, между прочим!

— Ну да, — сказал Авденаго. — Точно. Добыли. А я-то еще думал, с чего это от вас помойкой пахнет!

— Это потому, что я там рылся. И добыл, — с угрозой повторил Моран.

— Если уж вам так необходимо было семейное серебро, так купили бы в антикварном, — рискнул Авденаго, которому ужас как не хотелось чистить погнутые ложки сомнительного происхождения.

— Я должен экономить средства, — разволновался Моран. — Я не могу тратить деньги впустую, особенно теперь, когда ты лишил меня последнего источника дохода.

— Да это я так, к слову предложил, — сказал Авденаго, демонстративно зевая. — Семейные ценности — они… — Он запнулся, не зная, что добавить.

— Можно подумать, на помойке — не семейные ценности! — взъелся Моран. — Ты сегодня точно хочешь отведать кнута! Это близость Сенной так действует. Здесь били женщину кнутом, крестьянку молодую. И ее призрак до сих пор витает. Вчера вот я шел — и точно, витал. А?

— Угу, — подтвердил «тоскливый барсук».

— Любой, кто выбрасывает нечто на помойку, является членом какой-либо семьи, — продолжал Моран. Он все никак не мог успокоиться. — Следовательно, любой найденный на помойке предмет представляет собой семейную ценность. В антикварных магазинах они все какие-то искусственные, — прибавил, подумав, Моран. — Нет в них налета подлинности, если ты понимаешь, о чем я.

Авденаго нехотя кивнул. Кажется, он понимал.

И вот, когда викторианский вечер был в разгаре, и две ложки уже вовсю блестели начищенными поверхностями, Моран вдруг откладывает книгу и задает подобные ужасные вопросы!

— Деянира? — переспросил Авденаго. — Но с чего вы взяли, будто я вообще хочу жениться!

— Не можешь ведь ты до конца дней своих прислуживать мне!

— Почему?

— Потому что я загоню тебя в гроб. Потому что ты проживешь лет до тридцати, а потом сразу гроб.

— Да почему же? — опять спросил Авденаго.

— Потому что денег у меня хватит лет на десять, а потом — все. Я-то, положим, еще проживу, но убивать начну с тебя. И потом, тебе нужна какая-то стабильность. Крыша над головой. Женщина. Тебе нужна женщина?

Авденаго скривил неопределенную гримасу.

— Вот видишь! — обрадовался Моран. — Давай мы ее обманем и склоним к браку с тобой насильно? Я даже знаю, как сделать. Я скажу ей, что если она выйдет за тебя и пропишет к себе, то я сразу же отправлю ее в Истинный мир. Мол, нашелся способ. А там уж поздно будет.

— Не будет, — возразил Авденаго. — Она всегда может со мной развестись.

— Это как?

— Вот так… Аннулируются отношения, и все. Запросто. — Он вздохнул. — Да и не хочу я. Когда она поймет, что мы ее надули, она меня со свету сживет. И до тридцати не дотяну. Лучше уж вы меня сожрете, когда припасы закончатся.

— Благодарю, — серьезно проговорил Моран. — Ты по-настоящему преданный викторианский слуга.

Авденаго дернул углом рта.

— К тому же, — прибавил Джурич Моран, снова уткнувшись в книгу, — невозможно построить счастье целого мира на слезинке одного-единственного ребенка. Ай да Алешка! Конечно же, убить. Абсолютно по-нашему. Не удивлюсь, если эти ложки, которые я вчера нашел, принадлежали еще Федор Михалычу. И он кушал ими суп. Я просто восхищаюсь этим человеком!

* * *

Лес наконец расступился и выпустил из своих тисков двух путешественников. Енифар висела на локте Арилье и ныла, что устала. Лошади охотились и не отзывались на свист; их решили подождать на равнине — с рассветом они непременно явятся и будут смотреть на своих хозяев невинными выпуклыми глазами. И от их морд будет разить сырым мясом.

— Ты знатная троллиха! — возмутился наконец Арилье. — Разве можно так ужасно вести себя?

— Я устала, — пожаловалась Енифар. — Знатные троллихи тоже устают, между прочим. Не догадывался об этом? Ну так теперь знай! И никогда не забывай! Мог бы вообще понести меня на руках, если ты такой паладин света.

— Что? — Арилье едва не рассмеялся. — Как ты меня назвала?

— А что? — пробурчала Енифар. — Тебе обидно это слышать?

— Но я вовсе не… — начал было он, но девочка перебила его:

— Ага, рассказывай эту чушь кому-нибудь другому! Какой-нибудь полудохлой фэйри, которая придет целить твои душевные раны своими чудесными ароматными травками!

— Какая полудохлая фэйри? — Арилье смотрел в лицо девочки и видел, что она сильно рассержена, а вот как ее утешить — не знал.

— Все паладины света носят своих — ну, этих, которых они спасают, — вот их они носят на руках! И ты мог бы сделать это для меня.

— Я еще не оправился от раны, — оправдывался Арилье.

— Знатные эльфы быстро оправляются от любых ран, — заявила Енифар.

— Я тролль, — буркнул Арилье. — И довольно об этом.

— А я все равно устала… — Девочка вздохнула.

Равнина лежала перед ними, озаренная слабым розовым светом. Солнце не налилось еще ядом, оно едва лишь коснулось горизонта. Скоро оно начнет яростно грызть землю, выбираясь наружу из ночного царства, а затем выскочит на небосклон и выпустит первые когти-лучи.

Горы на горизонте были черными и плоскими. Казалось, хозяин кукольного театра, забрав своих кукол, позабыл на месте картонные декорации. Арилье очень хотелось, чтобы он вернулся и подобрал забытое. Но горы никуда не исчезали и, более того, чем выше поднималось солнце, тем более живыми, объемными и цветными они становились. К полудню там уже засияют фиолетовые и синие тени…

Арилье покачал головой:

— Давай вернемся в Гарагар.

Но Енифар уставилась на него изумленно:

— Мы проделали такой долгий путь, и теперь ты предлагаешь мне вернуться?

— Ты слышала, что говорил этот тип, Ланьядо?

— Не совсем, — призналась Енифар. — Я закрывала уши. У него ужасный голос. Отвратительный. Холуйский голос. Он вползает в уши, и тебе начинает казаться, что ты сдуру запачкалась… Очень неприятно. Я все время чистила ухо, особенно левое. А эльфы — они часто вычищают из ушей серу? Я к тому, что уши у вас такие огромные…

— Енифар, ты лжешь, — сказал Арилье.

Она побледнела и застыла на месте.

— Что?

— Я сказал, что ты лжешь, — повторил он.

— Ой, ты никогда раньше…

Он взял ее лицо в ладони, обратил к себе. Она доверчиво моргала, глядя прямо ему в глаза.

— Я раньше не был с тобой грубым, да?

Енифар не ответила. Она готовилась заплакать.

— Ты слышала, что он говорил?

— Пусти! — Енифар вырвалась. — Мало ли что он говорил! Я и раньше это знала. Только ты ничего не понимал. Потому что все время думал об этой своей… о фэйри. Что у нее два сердца, и оба мертвы. Как будто это имеет какое-то значение! Если она убила свои краденые сердца, значит, ей этого хотелось, вот и все. Я тебя предупреждала, что ты ничегошеньки не знаешь о фэйри, и вот — результат.

— Ты с самого начала знала? — переспросил Арилье. — Ты ведь знала, что идешь… чтобы умереть?

— Может, и не с самого! — Енифар раскраснелась, глаза ее сверкали. — Сам подумай. Все дары Джурича Морана превращаются в погибель и потому должны быть уничтожены. А я? Разве я — не дар Джурича Морана, не создание Морана, не самое большое из его творений?

— Дочь Морана должна быть убита, — повторил Арилье. — Но теперь этого не будет.

Он еще надеялся на благополучный исход.

Енифар тряхнула волосами.

— Ты — дурак, Арилье. Ты не хотел, чтобы я лгала, ну так вот тебе правда: ты — дурак, потому что ничего не понял. Я сама хочу пойти в Калимегдан. Если для спасения мира необходимо уничтожить какую-то там Енифар — ну так и пускай. Не стану я прятаться. Это мой мир. Если я не могу в нем жить, ну так и не очень-то хотелось… — Она криво улыбнулась. — По правде говоря, я не вполне понимаю, как они собираются меня уничтожать. Ядом или кинжалом? Или утопят? Вариантов много. Я все думаю об этом, думаю… И чем больше думаю, тем меньше мне кажется, что такое возможно.

— И все же это правда, — сказал Арилье тихо. — Если Мастера сочтут нужным, они… действительно уничтожат тебя.

— Я уже сказала, что прятаться и бегать от них не намерена, — упрямо наклонила голову Енифар.

Арилье смотрел на нее, маленькую, темноволосую, с браслетиками на тонких запястьях, и с каждым мгновением все острее ощущал: нет, невозможно, чтобы Мастера взяли и вот так, хладнокровно, убили это существо.

Наверное, есть какой-то способ обойти «проклятие». Непременно найдется. Не звери же они там, думал Арилье.

Енифар, кажется, прочитала его мысли. Она взяла его за руку.

— Не надейся. Но все это не так страшно, как кажется.

* * *

Через день Калимегдан приблизился, единая черная громада гор вдруг рассыпалась на множество оттенков фиолетового, и среди них явилась ярко-розовая в рассветных лучах вершина с явственно озаренными белоснежными тонкими башнями.

Енифар уже оседлала обеих лошадей. Она нередко это делала сама, пока Арилье гасил костер и собирал в сумку остаток припасов. Девочка что-то нашептала своей лошадке, а затем, вдруг бросив на Арилье короткий и странный взгляд, попросила:

— Давай же, помоги мне сесть на лошадь.

Иногда она хотела, чтобы он сам усаживал ее в седло.

Арилье подхватил ее за талию и поднял.

— Удобно?

Она вдела босые ноги в лохматые стремена.

— Подай поводья.

Он подчинился.

Она легла щекой на гриву лошади, потерлась — понежничала.

— Арилье, — сказала Енифар, — я люблю тебя. Мое сердце косматое, мое сердце маленькое, — она сжала кулачок, не выпуская поводьев, и показала Арилье, — вот такое, как этот кулак, меньше шарика для игры, но зато оно и живое, и соленое. Если ты его раскусишь, оттуда брызнет жидкая соль, а густая шерсть застрянет у тебя между зубов. Вот таким сердцем я люблю тебя.

Он не успел ответить, потому что она вдруг дико закричала и погнала лошадь вперед.

Арилье удивленно смотрел ей вслед. Оцепенение его длилось совсем недолго, но этого хватило, чтобы Енифар превратилась в маленькую темную точку на равнине.

Эльф подошел к своей лошади. Та двигала ушами и поглядывала на него выпуклым водянистым глазом. Арилье проверил подпругу — он всегда это делал, машинально, — и обнаружил, что девочка нарочно не затянула ремень. Надеялась, что он грохнется, если вздумает преследовать ее.

Что ж, она и без того ухитрилась задержать его. Арилье поправил седло и помчался вслед за Енифар.

Она хорошо ездила верхом, но все-таки хуже, чем эльф, который провел в седле лет на семьдесят пять дольше.

— Догони! — сказал Арилье своей лошади. — Видишь их? Догони их! Прегради им путь! Сбей их на землю!

Арилье не был сентиментален. Он мог бы съесть собственную лошадь, если бы к этому подвели его обстоятельства; однако при других условиях считал разговор с животным делом нелишним. Никогда нельзя быть уверенным в том, что понимают и чего не понимают животные.

Теперь черная точка на равнине быстро приближалась и снова превращалась в девочку-всадницу. Енифар погоняла своего скакуна изо всех сил, но Арилье настигал ее неотвратимо. Он летел ей наперерез, заходя по широкой дуге. Он уже слышал, как дико визжит троллиха. Звук, который перепугал бы любую другую лошадь, но только не троллиную, не эту косматую зверюгу, пожирающую живое и мертвое мясо, какое только подвернется.

Арилье видел лицо Енифар, очень темное, с яростно раздутыми ноздрями. Несколько раз Арилье пересекал ей путь, но она уклонялась и снова мчалась вперед. Наконец Арилье развернул лошадь таким образом, что беглянка едва не врезалась в ее бок. Енифар дернула поводья, вскрикнула и, не удержавшись в седле, упала на землю.

Ее лошадка отбежала на полет стрелы и там задержалась, поглядывая в сторону сумасшедшей всадницы, а Арилье остановил свою лошадь и спрыгнул.

Енифар села, обхватила голову руками и громко застонала.

Эльф подбежал к ней.

— Ты цела?

— Уйди! — закричала она, сотрясаясь всем телом. — Оставь меня! Думаешь, я не знаю, почему ты за мной увязался?

— Почему? — Арилье устроился рядом и попытался обнять ее, но она зло отталкивала его и шипела, чтобы он не прикасался к ней.

— Енифар, ты ничего себе не сломала?

— Не надейся, — сказала она неожиданно спокойным тоном. — И не дыши в мои волосы. Вообще уйди от меня. Я хочу быть без тебя.

— Енифар, я не уйду, — сказал Арилье.

— Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

Он не ответил. Он взял ее за руки и силой разомкнул их кольцо, сцепленное над ее головой. Он заставил ее лечь на траву, вытянуть ноги. Он пригладил ее взъерошенные, напружиненные волосы. Долго-долго он гладил ее косички и руки, пока наконец Енифар не вытянулась во весь рост, не вздохнула и не успокоилась.

— Енифар, — сказал тогда Арилье, — я не могу бросить тебя. Я не могу допустить, чтобы они… причинили тебе вред. Может быть, ты и самое страшное творение Морана, но ты — самое милое из его творений. Ты ребенок.

— Я черная дыра, — отозвалась Енифар глухо. — Я думала об этом и поняла. Я ощущаю это всем телом. Вот здесь. — Она показала пальцем себе на живот, потом подумала и переместила палец на середину груди. — И еще здесь. Сплошная черная дыра.

— Это просто печаль, Енифар, — тихо проговорил Арилье. — Ничего больше. Тебя разлучили с матерью, тебя разлучили с отцом.

Она фыркнула носом.

— Я никогда не видела отца. Не очень-то меня с ним разлучили!

— Но ты же видела его во сне.

— Моих снов у меня никто не отнимет. Откуда взяться грусти?

— Откуда взяться черной дыре? — возразил Арилье. — Ты просто ребенок, Енифар. Я не представляю себе, каким образом Мастера уничтожат ребенка.

— Для них я просто артефакт… Да я и для самой себя артефакт, — сказала Енифар. — А что, для тебя я что-то другое? Ты с самого начала носился со мной так, словно я — не живое существо, а какой-нибудь драгоценный камень.

— Камень? — повторил Арилье растерянно.

— Или книга! — наступала Енифар. — Или там картинка в рамочке! А я живая.

— Ты живая, Енифар, и должна оставаться живой.

— Ты веришь в то, что мир может погибнуть?

— Я видел, как над замком прошел кровавый дождь, — сказал Арилье. — Мир может погибнуть… Но в тот раз мы выжили.

— Не все же.

— Это война, Енифар. Всегда кто-нибудь погибает.

— А если войну можно прекратить?

— Даже если и так, — сказал Арилье, — такой мир не должен существовать.

Она уставилась в небо и сказала:

— Мне тоже не верится, что я умру. Но если это неизбежно?

— Уйдем, — попросил Арилье.

— Нет.

— Ты дура! — взорвался он вдруг. — Почему я должен тебя уговаривать? Что за глупая блажь? Как ты вообще можешь обсуждать это всерьез?

— Арилье, — сказала она, — если ты откажешься, я все равно сбегу. Мне придется ударить тебя или опоить… Не знаю, что я сделаю, но я избавлюсь от тебя и сбегу.

— Это опасно, — сказал он. — Тебя могут захватить те, кто уже пытался это сделать.

— Ты выяснил, кто это?

— Нет. Он умер прежде, чем я задал ему вопрос.

— Я так и знала, что ты убил его, — с торжеством заявила девочка. — Ты настоящий тролль. Только тролли не станут возиться с опасным врагом и разводить переживания на тему «сохраним подлецу жизнь — авось исправится».

— Теперь это не имеет значения, — сказал Арилье.

— Подчинись мне, Арилье, — просто сказала Енифар.

Она продолжала лежать, перебирая пальцами траву и глядя в небо, а Арилье сидел рядом у ее ног и молча смотрел на нее.

— Ну что, поехали? — сказал он наконец. — Что бы ни случилось, Енифар, я буду рядом, обещаю.

Глава пятнадцатая

— Ты помнишь, как выглядел замок Геранна? — Моран нервно крутился над плечом Деяниры. — Детали, побольше деталей! Вот здесь, по-моему, была такая витая башенка.

— Не мешайте. — Девушка отложила карандаш и посмотрела на Джурича Морана сердито.

Он поднял руки, показывая, что не смеет больше ни на чем настаивать.

Моран страшно волновался.

Деянира явилась неожиданно, без приглашения. Моран был поглощен чтением и вообще не слышал, как она позвонила по телефону.

Трубку снял Авденаго.

— А, это ты, — сказала Деянира, услышав его голос: «Частная квартира Джурича Морана». — Ну, наконец-то. А то все время попадала то на плачущих женщин, то на какое-то производственное совещание. Один раз меня даже обещали оштрафовать из-за каких-то недопоставок комплектующих. Сами виноваты!.. — взъелась вдруг Деянира. — Незачем заказывать аккумуляторы в Минске, когда под боком есть собственный завод… По-моему, там речь шла о производстве ламповых телевизоров, — прибавила она.

— Очень интересно, — сказал Авденаго.

— Ладно, к делу, — оборвала Деянира. — Моран дома?

— А где ему быть? На производственном совещании?

— Не остри, у тебя не получается.

Авденаго прикусил язык.

— Ты где?

— В соседней квартире, как нетрудно догадаться… Откуда еще можно позвонить?

— Ладно, выходи, я встречу.

Авденаго положил трубку и выбрался на площадку. Моран крикнул: «Кто пришел?» — но, поскольку ему никто не ответил, сразу же забыл о беспокойстве и снова углубился в книгу. Прибежал щенок, сунулся мордой под руку, потом положил голову на книгу и уставился на хозяина преданными глазами. Моран приподнялся и поцеловал его в нос, что вызвало бурю собачьих восторгов.

Весь в слюнях, Моран не вдруг услышал возню в прихожей.

— Эй, кто там? — заревел он, бросаясь книгой в угол. — Почему мне не дадут спокойно почитать? Алешка, убить! Убить! Ай да монах! Убить! — с новой силой завопил он. — Фас! Взять их! Ату! На части разорвать! Ты собака или нет?

Пес с громким счастливым лаем выскочил из комнаты.

Авденаго помог Деянире снять куртку, подал теплые тапки, убрал ее сапоги.

— Собака не погрызет? — спросила она.

Пес подпрыгивал, норовя лизнуть гостью в лицо.

— Только если они из натуральной кожи, — успокоил ее Авденаго. — Он синтетику не жрет, проверено.

Деянира потрепала щенка по ушам и вместе с ним вошла в комнату.

— Так я и знал, что это ты, — встретил ее Моран. — Сколько шуму! Просто прибытие Генриха Анжуйского в Польшу. Шум, грохот, пьяные рожи.

Не отвечая, Деянира поставила ему на живот пакет, набитый чем-то мягким.

Моран схватился за пакет обеими руками и стиснул, словно намереваясь задушить.

— Что это?

— Нитки.

— Ты опять за свое?

— Уж всяко не за чужое.

— Ты помнишь, чем закончилась твоя первая попытка создать картину из безумной пряжи?

— У меня получился… э… портал, — сказала Деянира, морщась от того, что пришлось употребить слово из компьютерной игры.

— А, — сказал Моран. — Ну так это же другое дело. Что это тут у тебя за пряжа?

— Это… Гоэбихон, — объяснила Деянира. — То, что от него осталось. Его клочья.

— Они были на ней, когда ее вынесло сюда, — вставил Авденаго. — Всю обмотало, как мумию.

Деянира и Моран обернулись к нему и уставились на него с одинаковым выражением лица: высокомерным и чуть удивленным. Очевидно, так же они посмотрели бы на морановскую собаку, вздумай та заговорить.

Авденаго пожал плечами, проворчал что-то и ушел на кухню. Однако уже скоро его вызвали оттуда.

Моран орал:

— Авденаго! Картон! Карандаши! Живо!

Решено было попытаться воспроизвести не Гоэбихон — коль скоро тот разрушился, — другой знакомый Деянире объект Истинного мира, замок Геранна.

— Рискованно, — бормотал Моран, жадно глядя, как девушка рисует стены, ров, башни, — очень рискованно… Конечно, замок ты тут изображаешь весьма примитивно, и он, по-моему, даже не очень похож… Было бы правильнее все-таки обратиться к Гоэбихону. Его ты знаешь лучше. Наверняка помнишь там каждый дом. Это надежнее… Но — рискованно. Я бы не решился выходить в ту точку Истинного мира, которой больше не существует. Палка о двух концах, конечно. С другой стороны, замок Геранна у тебя получается… не очень. Почти совсем не похож. Ты уверена, что изображаешь именно замок Геранна?

— Послушайте, хватит бубнить под руку! — не выдержала Деянира. — Что за неуважение! Все-таки я мастер.

— А я кто, по-твоему? Я — Мастер! — закричал Моран обиженно.

— Если вы Мастер, то должны понимать…

— Между прочим, когда я творю, я никому не препятствую смотреть! — заявил Джурич Моран. — Все смотрят и говорят любые глупости. Лично мне это не мешает.

— А мне мешает.

— Настоящему Мастеру никакая глупость помешать не может.

— Куда уж мне до вас, — сказала Деянира. — Но если вы не замолчите и не перестанете сверлить меня глазами, я вас чем-нибудь огрею.

— Авденаго! — завопил Моран.

И тут в дверь позвонили.

— Авденаго, открой! — немного другим тоном завопил Моран опять.

— Слышу, — донесся недовольный голос Авденаго. Он прошел в прихожую.

— Кого там принесло? — надрывался Моран. — Если опять Ленэнерго, то пусть оставят квитанцию. Так и быть, оплачу. Они нарочно подключили ко мне какого-нибудь халявщика из преступной группировки, чтобы он жрал мое электричество. Это такая форма грабежа, я читал в газете.

— В какой газете? — удивилась Деянира.

— В бесплатной, — огрызнулся Моран. — Ты, кажется, со мной не разговариваешь.

— Не разговариваю.

— Вот и не разговаривай…

В комнату вплыла Анна Ивановна Мандрусова. Моран сразу сел и принял официальный вид.

— У вас тут, я вижу, работа, — сказала Анна Ивановна, улыбаясь немного заискивающе. — Я, может быть, в другой раз?..

— Да проходите уж, если добрались, — сказал Моран. — Другого раза ведь может и не быть. Как дела?

— Я насчет Денисика, — сказала Анна Ивановна.

— Не получается! — Деянира вдруг бросила карандаш и быстрыми шагами удалилась на кухню. Авденаго побежал за ней следом.

Анна Ивановна проводила их глазами.

— Амур-тужур, — объяснил Моран напряженным, мрачным тоном. — Выкладывайте, зачем пожаловали. За девчонку не переживайте. Поревет на кухне и утихомирится.

— Да я вот насчет Денисика… Как он там? Не звонил?

— Нет, — сказал Моран. — Оттуда не позвонишь. Нет связи.

— Мне плохой сон приснился, — призналась Анна Ивановна.

— Рассказывайте! — обрадовался Моран.

Анна Ивановна опешила.

— Ну, я все-таки не за этим пришла — чтобы сны рассказывать… Просто вот узнать…

— Спрашивайте.

— Как вы считаете, — начала Анна Ивановна, — Денисик… Он очень стремился туда, так что я совершенно не могла препятствовать. Я с вами посоветоваться. Как вы считаете, у него там есть перспектива карьерного роста?

* * *

Денис смотрел на лаборанта с тонким лезвием в руке и кричал.

Самым постыдным образом испарились вдруг все представления о человеческом достоинстве, о том, как надлежит вести себя перед лицом неизбежной гибели. Вообще способность мыслить куда-то исчезла.

Было очевидно, что лаборант волнуется. Ему предстояло заниматься преобразованием человеческой плоти в присутствии самого учителя. Церангевин угадывался поблизости и подбадривал ученика:

— Спокойнее. Спокойнее. Рука должна быть твердой. Сделай первый надрез. Нет, чуть выше. Прицелься как следует, не торопись.

— Это ценный… экземпляр, — выдохнул лаборант.

— Ценный, — согласился Церангевин, — но если ты его испортишь, то я всегда смогу достать другой. У нас много времени. Мы почти бессмертны. Еще несколько опытов, и о времени можно будет вообще не беспокоиться.

— Я запомню, учитель, — проговорил лаборант.

Денис увидел очень близко его лицо: остекленевшие от напряжения глаза, прикушенную губу. Затем раздался отвратительный звон, как будто нечто лопнуло и разбилось.

Денису показалось, что хрустнули и разлетелись все его кости. Он ощущал стеклянную крошку у себя на зубах, острые осколки пронзали все его тело. Они разрывали кожу и плоть, ощущать их в себе было отвратительно.

Лаборант ухнул, присел и исчез из поля зрения. Колесо вместе с Денисом упало. Оно прокатилось вперед, круша ящики оранжереи, а затем опрокинулось и накрыло привязанного пленника. Денис застыл лицом вниз, уткнувшись носом в какие-то сломанные цветы. Растения эти пахли пылью и старыми тряпками.

Совсем близко послышался топот, потом грубый голос выкрикнул несколько слов — теоретически Денис отдавал себе отчет в том, что он должен понимать эти слова и что это именно слова, из самого обыденного языка, а не заклинания или там научные формулы, что из них сложены самые нормальные фразы, вроде «посмотрите там» или «возьмите это». И тем не менее он вообще ничего не понял.

Затем хруст раздался совсем близко. С грохотом отлетел и вышиб еще одно стекло ящик с рассадой. В оранжерею хлынул прохладный воздух из сада и вместе с порывом ветерка донесся пронзительный вопль: кричала какая-то женщина.

Совсем близко кто-то сказал (это Денис понял):

— А этот, вроде, порезался и помер.

«Обо мне говорят», — с ужасом подумал Денис. Он попробовал шевельнуться. Под рукой хлюпнуло. Точно, кровь. Наверняка кровь. Понять это можно, если лизнуть. У крови характерный вкус. Денис сделал над собой усилие, зажмурился (хотя и без того ничего не видел, кроме раздавленных лепестков) и коснулся лужицы кончиком языка. Он все равно не понял, что это. Может быть, какой-нибудь эликсир. Или удобрение. Хотя о последнем лучше не думать.

— Разгребите хлам, — загромыхал голос.

— Сам греби.

— А ты помоги.

— Сам помоги.

— Взяли!

Треск опрокидываемых столов.

— Ой, — проговорил вдруг бас совсем близко от Дениса, — да тут, кажется, еще живой кто-то.

Денис сжался. Больше всего ему хотелось, чтобы его не заметили. Когда все закончится, он как-нибудь освободится и уползет.

Но было поздно. Колесо снова пришло в движение. Его подхватили и поставили так, что Денис повис вниз головой.

Он увидел короткие толстые ноги в сапогах.

— Раскровянился, но живой, — повторил бас. Кажется, владелец низкого голоса находил всю сцену довольно забавной. Он присел на корточки, потрогал Дениса за нос. Денис сморщился, чихнул.

— Твоя кровь? — осведомился бас деловито. И, поскольку Денис подавленно молчал, щелкнул его по лбу: — Эй, отвечай!

— Не знаю, — выдавил Денис.

Раздался радостный хохот.

— Живой! — воскликнул бас. — Ну, я так и подозревал. Тебя снять или ты здесь живешь?

— В смысле? — прохрипел Денис. У него страшно болела голова.

— Мы не убийцы бессловесных, — сообщил бас. — Если твоя естественная среда обитания — на этом колесе, вниз головой, то ты будешь так оставлен до тех пор, пока особое расследование не установит наличие внутри тебя разумной жизни.

— Слушай, сними меня отсюда, — не выдержал Денис.

— Так бы и сказал, — почему-то обиделся бас.

Он перерезал веревки и отскочил, позволяя Денису рухнуть на пол. Колесо откатилось и сгинуло где-то среди обломков.

Денис наконец сумел осмотреться. За несколько мгновений оранжерея полностью преобразилась. Бессмертные растения валялись повсюду, выдернутые из земли, переломанные, смятые, растоптанные. Церангевин куда-то исчез. Двое его слуг стояли на коленях, а за ними маячили низкорослые широкоплечие существа с пиками наперевес. Лаборант лежал, придавленный столом, в луже крови. Денис видел его бледную руку, все еще сжимающую нож.

Басовитый — в очень косматой куртке, сшитой из меха какого-то дикого зверя, бородатый, с маленькими ярко-синими глазками, — весело рассматривал Дениса.

— Кто тебя мучил? — поинтересовался он.

— Они, — пожаловался Денис.

— У них есть интеллект? — озабоченно нахмурился басовитый.

— Не знаю я, — с тоской выдавил Денис.

— Ты кто?

— Денис.

— Так, нормальное имя. Меня зови Булыган.

— Очень красиво, — сказал Денис. Губы у него искривились, и он разревелся, как маленький.

Булыган глядел на него озабоченно, как будто не вполне понимал, что происходит. Он даже хотел что-то сказать, но его возня возле порога оранжереи отвлекла его.

— Вяжи его! — крикнул Булыган, вытягивая шею и указывая бородой на кого-то, кого схватили у выхода. — Вяжи крепче! Кхачковяр непременно захочет говорить с ним!

— Не смейте! — донесся голос Церангевина. — Я величайший ученый этого мира. Уберите от меня свои грабли. Если ваш предводитель желает говорить со мной, извольте — я пойду. Но не прикасайтесь ко мне.

— Еще чего! — заорал Булыган. — Ребята, валите его на землю и вяжите! И морду, морду ему как следует извозюкайте!

— Я ученый! — крикнул Церангевин звучно.

— Вот и хорошо! — от возбуждения Булыган даже подпрыгнул и с силой топнул ногами. — К ученым применима смертная казнь! Нос ему расквасьте, эх!.. Пусти, ты не умеешь! Дай я!

Он рванулся к Церангевину и действительно ударил его кулаком прямо в нос. Хлынула кровь, заливая и без того испачканные одежды хозяина усадьбы.

Он странно крякнул, схватился за лицо. Слезы градом покатились из его глаз. С укоризной посмотрел он мимо плеча Булыгана, прямо на Дениса.

Но сердце Дениса превратилось в камень, и он показал Церангевину язык.

* * *

Кхачковяр не пошел в дом, а разбил свой полевой лагерь посреди сада. Там установили навес из косматых шкур и навалили камни. На них и устроился предводитель гномского воинства. Он был чуть повыше ростом, чем его подчиненные, но такой же угловатый и широкоплечий. Борода его, небольшая, густая, выкрашенная ядовито-фиолетовой краской, воинственно топорщилась. Он заплетал две маленькие косички из чужих волос и привязывал их к бороде справа и слева от губ, так, чтобы они свисали, как сомьи усы.

Дениса притащил к нему Булыган.

— Да я лучше пойду умоюсь и отлежусь, а уж потом… — пытался отговориться Денис. Он все еще всхлипывал. И из носа у него, кажется, текло. — Он ведь занят, наверное. Да и неудобно как-то, я все-таки вонючий. Весь в земле. И вообще…

— Ты боишься, — одобрительно пророкотал Булыган. — Это похвально. Так и следует — бояться кхачковяра. Но когда ты увидишь его, ты все поймешь. Он запрещает убивать бессловесных.

— Я словесный, — слабо возразил Денис.

— Умение молоть языком еще не свидетельствует о наличии интеллекта, если ты об этом, — успокоил его Булыган. — И хватит. Просто подчиняйся. Ты же этому, который ученый, — ты же ему подчинялся? А мы чем хуже? Вот лично я — чем я хуже?

— Ну, ему я не подчинялся, — пробурчал Денис. — Он сам. Пока я спал.

Булыган заскрипел зубами:

— Еще одна подлость. Я запомню. Он у меня наплачется!

На подгибающихся ногах Денис приблизился к кхачковяру. Даже не посмотрев как следует на нового владыку усадьбы, Денис сказал:

— А можно, я сяду?

И плюхнулся на землю.

Кхачковяр долго, молча рассматривал его. Потом повернулся к Булыгану:

— Кто это?

— Подопытное животное.

— Ясно.

Снова тяжелое молчание. Денису очень хотелось провалиться сквозь землю.

— Спроси его, — неожиданно заговорил кхачковяр, — хочет ли оно пить.

— Да, — вырвалось у Дениса. Он поднял голову и встретился глазами с кхачковяром.

Тот не улыбался, не гневался. Лицо его было совершенно бесстрастным.

— Тебе дадут воды и еды, какую ты захочешь. Кроме того, ты должен отдохнуть. Что с тобой делали?

— Ничего.

— Булыган говорит, ты подопытное животное.

— Я не животное! — закричал Денис. — Что все заладили — «бессловесный», «животное»…

— Кто же ты? — спросил кхачковяр.

— Денис.

Кхачковяр едва заметно вздрогнул, приподнял бровь.

— Денис? Это имя?

— Да.

— А кто ты еще, Денис, кроме того, что ты — Денис?

— Я солдат.

— Угу, — сказал кхачковяр. — Еще?

— Просто солдат из замка защитницы Ингильвар.

— Угу. А еще?

— Ну, человек.

— Ясно. Еще?

— Между прочим, у меня и друзья есть! Я не бессловесный.

— Следовательно, ты подлежишь суду?

— Следовательно… А что я натворил?

— Мы выясним это. К тебе будут применены меры. — Кхачковяр махнул рукой: — Булыган, передай его Геврон. Пусть наварит человеческой еды и проследит, чтобы парень отдохнул. Уставшего парня отдавать под суд — никакого интереса. Вялый подсудимый наводит скуку.

— Ага, — сказал Булыган.

Но Денис так устал, что заснул, не дождавшись обеда, и не видел, как жилистая женщина — не гномка, а самый обыкновенный человек, — стоит рядом с ним со здоровенной миской, полной горячей похлебки.

— Ладно, — проворчала Геврон, — проснешься, вот и поешь.

Она поставила миску на траву рядом с Денисом и удалилась.

* * *

Церангевин был подготовлен для встречи с кхачковяром надлежащим образом. Его заковали и приволокли, растягивая цепями руки и ноги пленника, так что пленнику пришлось передвигаться враскорячку, нелепой походкой. Перед самым троном из булыжников Булыган ударил Церангевина в спину, так что тот повалился лицом вниз.

Кхачковяр посмотрел на него с высоты своего каменного седалища.

— Покатыш! — окликнул он одного из гномов.

Покатыш выступил вперед, не выпуская из руки цепь.

— Кто это? — Кхачковяр указал на пленника величественным жестом.

— Хозяин усадьбы, — громко, четко ответил Покатыш без поклона. Он смотрел в лицо кхачковяра прямо, не опуская глаз.

— Кто он? — повторил кхачковяр.

— Говорит, Мастер.

— Кто он? — в третий раз вопросил кхачковяр.

— Ученый, кхачковяр. Он ученый! — вскричал Покатыш.

Кхачковяр напрягся:

— Словесный?

— Многословесный, кхачковяр. Это установлено, да он и сам признается.

— Он ставил опыты на людях?

— Однозначно, кхачковяр.

— Этот, как его, солдат… Денис… Заснул еще, не покушав…

— Подопытное животное, кхачковяр, — подтвердил Булыган, который удерживал Церангевина за вторую цепь.

— Солдат отрицает, что он — животное, — нахмурился кхачковяр.

— А мы его потрясем как следует, этого самого Дениса, — отозвался с улыбкой Булыган, — так он и признается. Во всем признается, наш голубчик.

— Хорошая мысль, — одобрил кхачковяр. — Только пусть выспится и все-таки поест как следует. Геврон говорит, ребенок с лица спал.

— Он ребенок? — удивился Булыган. — Я не заметил. Мне показалось, у него борода растет.

— Для Геврон все мы дети, — немного патетическим тоном пояснил кхачковяр. — Такова уж ее натура.

Гномы вокруг зашумели, а Покатыш сказал:

— Это точно.

Они любили Геврон, которая действительно заботилась о них как мать.

— Поднимите пленника, — приказал кхачковяр, когда общее любовное кудахтание, вызванное упоминанием имени Геврон, улеглось. — И плюньте ему в лицо. А то совсем грязью залепилось. Хочу поглядеть, как он выглядит.

Покатыш дернул за цепь, а Булыган собрал побольше слюны и выполнил второе повеление кхачковяра.

Церангевин устало смотрел на предводителя гномского воинства.

— Я захватил Калимегдан, — просто сообщил ему кхачковяр. — Теперь Мастерами управляю я. И все вы обязаны будете подчиняться моим законам.

— О! — выговорил Церангевин, едва заметно улыбаясь. — Вот, значит, как? Все завоевания обычно плохо заканчиваются. Всегда плохо заканчивается, если взять чужое.

— Я так взял, что для меня оно вовек не будет чужим, — возразил кхачковяр. — Можете не сомневаться.

— Что ж, желаю вам удачи, — сказал Церангевин. — Лично мне безразлично, кто управляет Калимегданом. Я ученый. Я не рвусь к власти.

— Какова была цель ваших опытов?

— Я искал формулу бессмертия.

— Для чего вам бессмертие?

— А почему вы спрашиваете? — Несмотря на свое плачевное положение, Церангевин тонко улыбнулся. Он как бы пытался показать кхачковяру, что два образованных, высокоразвитых, интеллектуальных существа всегда найдут общий язык.

Но кхачковяр, очевидно, не желал быть высокразвитым и интеллектуальным существом. Он просто показал Церангевину кулак и кивнул Булыгану.

Гном понял намек без слов и огрел пленника по уху.

— Отвечай, когда тебя спрашивает кхачковяр! — рявкнул Булыган.

Церангевин помолчал немного, ожидая, пока утихнет гудение в голове. Он закатил глаза и покусал губу, чтобы успокоиться. Но когда он заговорил, голос его звучал ровно:

— Физическое бессмертие всегда было мечтой людей. И я готов был дать людям эту мечту.

— Для того, чтобы быть счастливым, человек вовсе не нуждается в бессмертии, — возразил кхачковяр. — Оно вообще лишает смысла очень многие вещи. Так называемые «бессмертные» — на самом деле долгожители — я имею в виду эльфов и фэйри, — существуют в другом временном измерении. Для них жизнь так же конечна, как и для нас, — и лишь потому осмысленна. Впрочем, я не намерен продолжать дискуссии. Данный разговор был необходим лишь для того, чтобы вы подтвердили вашу словесность и, следовательно, подсудность.

— Послушайте! — воскликнул Церангевин. — Я объясню вам… Мои исследования необходимы. Бессмертие — лишь побочная тема. Если мы рассмотрим проблему Джурича Морана…

Кхачковяр насторожился. Церангевин мысленно похвалил себя. В Истинном мире достаточно упомянуть имя Джурича Морана, чтобы привлечь к себе внимание.

— Что вы знаете о Моране? — медленно спросил кхачковяр.

— Все, — ответил Церангевин с легкой улыбкой. — Ведь это я его создал.

* * *

— А говорили, будто ямы-ловушки — примитивны и к высокоразвитым существам плохо применяются!

— Кто это говорил? Кхачковяр правильно велел выкопать несколько ям.

— Кхачковяр велел выкопать ров.

— Ну, мы и выкопали ров.

— Их надо вытащить. Иначе сдохнут. Нежелательно.

— Точно.

— Сколько их, разглядел?

— Двое, но на лошадях.

— Лошади могли повредить себе что-нибудь. Лошади бессловесны. Нас с тобой за это по головке не погладят.

Двое гномов наклонились над здоровенной ямой, на дне которой находились пленники: две тролльские лошади, девочка и мужчина.

— Эй, — окликнул их один из гномов, — вы целы? Вы годитесь для допроса? Вы вообще говорить можете?

— Вытащите лошадей, — подал голос мужчина. — Только учтите, они голодны.

— Да тут полно травы! — ответил гном. — Ты что, считаешь, что мы такие глупые? У нас и книги есть! И мы читаем! Мы не просто под землей и в горах сидим. Мы многое знаем. Тут полно травы.

— Это тролльские лошади, они не едят траву, они едят мясо, — объяснил Арилье.

— А, ну это меняет дело, — сказал гном. — Следовательно, если мы оставим их с вами в одной яме, они сожрут вас?

— Да, — кивнул Арилье.

— И кто вам сказал, что мы хотим сохранить вашу жизнь?

— Никто.

— Ну и?..

— Освободите лошадей, — повторил Арилье.

— А он соображает! — сказал гном своему товарищу.

После того, как в яму спустили наклонные доски и подняли наверх упирающихся лошадей (которые, как ни удивительно, ничего себе не повредили), гномы начали обсуждать судьбу «словесных» пленников.

Они начали с простого вопроса:

— Вы оба словесные?

— Да, — сказал Арилье.

— А девчонка? Что-то она все помалкивает.

— Просто не хочет разговаривать.

— Очень гордая?

— Да.

— Это не говорит о большом уме.

— Она словесная, просто высокого происхождения.

— То есть, очень гордая?

— Да.

— Ладно, — сказал после некоторого колебания первый из гномов, — давайте-ка мы вас извлечем отсюда, что ли. Но вы — пленники.

— Хорошо, — вздохнул Арилье.

— Пленников положено связывать.

— Со мной что хотите делайте, а ее не нужно.

— Девчонки — самые опасные, — сказал гном. — От них чего угодно можно ожидать.

— Это точно, — подтвердил его товарищ.

Арилье помог Енифар встать.

— Заберешься по доске? — спросил он тихо.

Она посмотрела на него растерянно и грустно.

— А что с нами случилось?

— Мы попали в ловушку.

— А они кто? — Она ткнула пальцем наверх. — Ну, эти, которые нас поймали?

— Не знаю, — ответил Арилье. — Возможно, гномы.

— Ты уже встречался с гномами?

— Никогда.

Она вздохнула, обхватила его руками поперек туловища.

— Я боюсь.

— Ладно, — сказал он, помедлив немного, а затем решительно разняв ее руки. — Довольно. Ступай.

— А ты?

— Я следом.

Она еще раз оглянулась и полезла. Арилье стоял внизу, готовый подхватить ее, если она упадет, но Енифар карабкалась довольно решительно.

Сверху над краем ямы замаячили две бородатых физиономии. Арилье даже вздрогнул, когда увидел их. Он, конечно, и раньше слыхал о гномах. Ему даже описывали, как причудливо они выглядят. Помнится, эльфы от души хохотали над этими рассказами. Но одно дело — слышать, и другое — видеть собственными глазами. Гигантские, разукрашенные ядовито-желтыми и черными прядями бороды, тяжеленные железные браслеты на волосатых руках, неестественно маленький рост и невероятно широкие плечи…

Мгновение — и они уже схватили Енифар и скрылись. Арилье вдруг испугался, что они бросят его в яме. Он поскорее схватился за доску и поднялся наверх. Доска раскачивалась и гнулась под его тяжестью.

Когда Арилье перевалил через край ямы-ловушки, Енифар уже стояла рядом на коленях со связанными за спиной руками. Она была совершенно неподвижна, как изваяние. Даже не моргала.

Арилье быстро опустился на колени рядом с ней и сам отвел руки за спину.

— Положено, — объяснил гном с желто-черной бородой и затянул узел на запястьях эльфа. — Если вы пленники, стало быть, должны быть связаны. Все делается по закону. Сейчас отведем вас к каменному трону. Кхачковяр будет с вами разговаривать.

— Кто это? — спросил Арилье. — Кхачковяр — это что такое?

— Не твое дело.

— Да брось ты, — сказал Арилье. — Мы ведь должны знать, как вести себя.

— Вести себя очень просто, — объяснил гном. — Вы будете стоять на коленях, рядком, вот как сейчас. Руки у вас будут связаны, вот как сейчас. А кхачковяр будет вас спрашивать о том, о сем. И вы ему все ответите. Все, что он захочет знать.

— Кто он такой? — повторил Арилье. — Тебе что, трудно ответить?

— Не трудно и даже приятно. Он — наш великий предводитель. Он изменил наши законы к лучшему. Он вывел нас из подземелий и повел на Калимегдан, на обитель Мастеров, которая по праву принадлежит нам. Ведь это мы возвели белый замок в горах! Мудрость наших предков разместила Калимегдан в средоточии Истинного мира, так что он един и неизменен и одинаков по обе стороны Серой границы.

— Калимегдан пал? — не веря собственным ушам переспросил Арилье.

За это он получил удар по губам. Гном бил двумя сгнутыми пальцами, средним и указательным, при этом на среднем пальце у него был тяжелый железный перстень, так что удар получился весьма чувствительным.

— Кхачковяр не одобряет расправ до суда, — сказал гном, — но я не мог не получить удовольствия. Прежде чем клеветать на наш народ, будешь хорошенько попризадумываться. Калимегдан не «пал», как ты выразился, Калимегдан вернул себе истинное достоинство.

— Я понял, — сказал Арилье.

* * *

— Весь Истинный мир знает Морана как тролля из высших, как великого Мастера, который наводнил города и веси опаснейшими предметами. А почему? Да потому, что Моран… Что, еще не догадались? Как же вы все слепы! — кричал и смеялся Церангевин. — Обманулись все, даже Мастера. Даже они поверили в то, что Джурич Моран делал дурное. А Моран не творил ничего дурного! Он вообще о таких вещах не задумывается. Он же весь в своем творчестве, в своих фантазиях… Глупец! Слепец! Высокомерная дрянь! Он посмеялся надо мной, когда я просился к нему в ученики, а ведь я был самым талантливым из всех людей, которые когда-либо приходили в Калимегдан и стучали в ворота белой крепости. Меня приняли другие учителя… Более дальновидные. И я стал лучшим. В определенном смысле я даже лучше, чем Моран. Моран бродил по свету, знакомился с людьми, разговаривал с троллями и эльфами, он вечно встревал в разные приключения. Ну еще бы! У него полно времени, он почти бессмертен. Он мог транжирить свою жизнь на бессмысленные подвиги. Он болтал с ничтожными созданиями, он даже, говорят, принимал участие в войнах и распрях. Удивляюсь, как он не женился! Впрочем, завести подругу он все-таки успел… Его распирало ощущение собственной мощи. Он испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение, разрешая чужие затруднения одним мановением творческой воли. И ни разу, слышите — ни разу! — этот недальновидный глупец не оглянулся через плечо, чтобы увидеть, что же происходит на самом деле.

— А что происходило на самом деле? — тихо спросил кхачковяр.

Церангевина, впрочем, можно было не подталкивать. Ему и самому хотелось высказаться.

— За плечом Морана в любой момент можно было увидеть меня. Это я шел за ним по пятам. К чему бы он ни прикасался, я был вторым, кто брал это в руки. Я вносил в его работу некоторые усовершенствования. Я почти не таился. Мастера вообще доверчивы, а Моран — самый простодушный из всех. Он сделал платье, способное изменять к лучшему облик того, кто наденет этот наряд. Хорошо же! Я добавил пару узоров, и вот уже платье — точнее, перешитый из него плащ, — вызывает к жизни все черное и злобное, что только может таиться в душе тщеславного человека. Моран делает деревянную ногу для скорохода, чтобы тот мог перемещаться по миру; но это я — и никто иной, — слышите, я! — проложил под нашим миром тоннели безнадежной, бесконечной войны. Сколько бед наделал злополучный Кохаги со своей деревянной ногой! И все опять обвинили в этом Морана…

Церангевин засмеялся.

— Есть еще парочка артефактов. До одного я успел добраться. Это некий лист бумаги. Если его разорвать, то в прореху можно кое-что увидеть…

— А второй артефакт? — спросил кхачковяр.

— Вы внимательно слушаете, — хмыкнул Церангевин. — Другой артефакт — это дочь Морана. Помните, я упоминал о том, что у Морана была подруга? Разумеется, я установил слежку за ней. Я не сомневался в том, что рано или поздно дочь Морана отыщет свою настоящую мать. И когда это произошло…

— Вы подослали к ней своих людей? — перебил кхачковяр. — Я правильно вас понял?

— Вы быстро учитесь, — похвалил Церангевин.

Кхачковяр хмыкнул довольно зловеще.

— Голубчик, я давно уже выучился и теперь вполне готов обучать других… Просто я хороший военачальник и недурной правитель. У вас, правда, не будет возможности в этом убедиться, но поверьте уж мне на слово. Я умею думать как мой противник. А если бы я был Церангевином, уж я бы, разумеется, выкрал дочь Морана и постарался исказить ее природу как можно более отвратительным образом. Такое существо может превратиться в настоящего демона.

— Черная дыра, — поправил Церангевин. — Простите уж, что все-таки претендую на место учителя, но думать как я вы еще не в состоянии. Мне требовался новый мир. Совершенно новый. Мир, где бессмертие смертных не выглядело бы уродством. Я многого достиг в своих исследованиях… Для окончательного успеха мне требовалась черная дыра. Нечто, способное полностью уничтожить старое и расчистить место для возникновения нового. И этим могла бы стать дочь Морана. Впрочем, почему я говорю — «могла бы»? Ничто еще не потеряно. Ваши варвары пока что не все уничтожили из моего оборудования, да и многие формулы никуда не исчезли. Нужно только поработать — может, с недельку, и все будет восстановлено. Вы согласны сотрудничать?

Церангевин тяжело перевел дыхание. Самообладание вдруг оставило его, на лбу выступили капли пота. Он облизал губы.

— Вы согласны? — повторил он. — Нам останется только отыскать девчонку и завершить эксперимент…

Кхачковяр больше не слушал его. Он повернулся к гномам:

— Обвиняемый полностью доказал свою разумность. Он признан словесным и многословесным. Он во всех подробностях продемонстрировал злокозненность своего интеллекта. По закону военного времени, я приговариваю его к смертной казни.

Вдруг стало тихо. Несмотря на все свирепые разговоры о пытках и казнях, кхачковяр на самом деле еще никого не приговаривал к физической расправе. Максимум — к тяжелым работам, которые все равно пришлось бы выполнять, так или иначе.

Булыган растерянно спросил:

— А… что нам с ним сделать, кхачковяр?

— Повесьте его высоко и коротко! — сказал кхачковяр. — И закончим на этом. Уберите его отсюда. Навсегда.

* * *

Слуг Церангевина кхачковяр выслушивал внимательно, а потом задавал им один-единственный вопрос:

— Хотите остаться?

Некоторые очень хотели, другие — совсем не хотели. Этих кхачковяр беспрепятственно отпускал.

Когда посреди очередного допроса прибежал взволнованный гном с черно-желтой бородой и зашептал кхачковяру на ухо, тот нахмурился.

— Ступай, — обратился он к садовнику, который многословно изливал свои соображения касательно неправильного способа подрезания кустов, с которым следовало бы бороться с самого начала. — Ступай, займись цветами.

— Я могу остаться? — просиял садовник. — А то, говорят, тут всех… либо того, — он выразительно ткнул себя в шею, — либо за ворота и иди куда хочешь.

— Вот и иди куда хочешь, — сказал кхачковяр нетерпеливо. — Хочешь на кухню поесть, хочешь к себе в комнату — отдохнуть. А хочешь — в сад. Потом поговорим.

— А если я не хочу больше говорить? — пробурчал садовник.

— Убирайся! — заорал кхачковяр, багровея. — Слов не понимаешь?

— Так бы и сказали, — ответил садовник невозмутимо и удалился.

— Веди, веди их сюда, — обратился кхачковяр к гному.

— Они прямо к Церангевину шли, — сообщил гном. — Нарочно. Я ничего не понял.

Арилье с девочкой заставили бежать.

— Скорее, кхачковяр торопит, — кричал гном. — Перебирайте ногами! Что вы ползете, как гусеницы? Живо!

Кхачковяр сидел неподвижно, только сжимал кулаки — это выдавало его волнение.

Когда пленники предстали перед ним, он распорядился:

— Мужчина пусть встанет на колени, чтобы быть вровень с гномами, а девочка может стоять прямо.

Арилье неловко опустился на колени. У него уже начинали болеть ноги.

Енифар набычилась и уставилась прямо на кхачковяра.

— Я сама пришла, — заявила она. — Делайте ваше дело. А его отпустите. Он просто меня охранял. — Она кивнула на Арилье. — А то тут некоторые очень хотели нас убить.

— Как тебя зовут? — спросил кхачковяр, наклоняясь к девочке.

— Енифар!

— Ты — дочь Джурича Морана?

— Ну да, — сказала Енифар. — По-моему, я вам об этом уже полчаса толкую.

— А он?

— Он Арилье. Он мой брат.

— Тоже ребенок Джурича Морана? — нахмурился кхачковяр.

Енифар вдруг фыркнула:

— Ну да, как же! Ребенок! У троллей братьями называют тех, кто близок по душе, кто женился на родственнице, кто съел бабушку… в общем, много кого. Вот если Арилье женится на моей матери, — тогда он, наверное, больше не будет моим братом.

— А что твоя мать?

— Это ее надо спрашивать. Может быть, она до сих пор любит моего отца. Я ведь не знаю.

Кхачковяр повернулся к желтобородому гному:

— Развяжи им руки. Обоим. Они не пленники, они гости.

— Это точно? — насупился гном.

— Делай, что велят! — прикрикнул кхачковяр. — Я установил их словесность, подсудность и невиновность. Отведи дочь Морана к Геврон. Поручи ее особым заботам.

— Госпожа Геврон с ног сбилась.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто собьет с ног госпожу Геврон! — хмыкнул кхачковяр.

— Много есть желающих, но она упряма, — осклабился гном. — Не пойду, говорит, замуж ни за что.

— Если выходить замуж за что попало, то костей не соберешь, — сказал кхачковяр.

— Так ей и никто не нравится.

— Стало быть, не нравится. Ее вольная воля, — заметил кхачковяр. — Мужчинам остается лишь покоряться.

— Да, госпожа Геврон — она… — мечтательно вздохнул гном. Он развязал руки Енифар и обратился к девочке: — Идем, о тебе позаботятся. Хочешь, я отнесу тебя на руках?

Енифар прищурила глаза:

— А не надорвешься? Троллихи тяжелые.

— Ничего, я попробую.

Он усадил ее к себе на плечи и побежал, сильно топая толстыми кривыми ногами.

Арилье потирал запястья.

— Туго вяжут ваши мастера, кхачковяр.

— Так кем ты ей приходишься?

— Она ведь сказала — братом.

— Ты не похож на тролля.

— Мало ли кто на кого не похож. Я ее брат.

— Зачем вы пришли в Калимегдан?

— Чтобы умереть.

— Это шутка?

— Я похож на шутника?

— Мало ли кто на кого не похож… — Кхачковяр вздохнул. — Ладно, Арилье, захочешь — потом расскажешь всю историю, от начала до конца. Не буду тебя торопить. Время есть.

— Как прикажете, кхачковяр.

— Можешь называть меня Николай Иванович, — дозволил кхачковяр.