---
Гамма искусителя
Когда Реми оповестила, что завидует мужчинам, я не удивился. Будучи в ее возрасте, я гордился принадлежностью к полу охотников и исследователей. Мне нравилось отыскивать глубокие ходы и тайные гроты. Как и вся мальчишеская поросль, научившаяся шевелить корешками, я лелеял мечту найти ту самую пещеру. Теперь многое изменилось. Мой рост делает меня ленивым, зато позволяет больше слышать и делиться мыслями. О частном и общем, о жгутах и узлах, о композиции сущего.
Основы мы узнаем от садоводов с первым ударом первого Пульса. Ловим телом ритм, толчки прибывающей энергии, учимся считать время в тактах и трелях. Вибрации наставников, текущие вслед этому набату, отдаются лишь легкой щекоткой в глубине слуховых пазух.
Речь Фадоми была краткой. О том, как Создатель отделил твердь от глади и гладь от пустоты. И заселил твердь червями, гладь – дичками, нами и вольными, пустоту – никем.
– А мелкие? – подпрыгнул я, пустив цепочку вихрей. Мелких обсуждали старшие из парка здоровья, когда я случайно поймал эхообраз их сада.
Перебивать Фадоми не стоило. До сих пор помню это ощущение. Гладь вокруг меня шевельнулась, потекла, и я с ужасом понял: садовод скользит прямиком ко мне.
– Не забивай пучеузел глупостями. Никому не удалось услышать этих существ, хотя мы умеем усиливать пульсации от движения крошечных пылинок. Кто бы ни считал, что мелкие отвечают за плодородный слой тверди, они не от Создателя, нет.
Замер на такт рядом, тряхнул кроной и двинулся дальше. Соседи завидовали моему везению, будто бы по забывчивости наставника я избежал звукохлыста. Позже я понял. Фадоми считали садоводом старой закваски, однако он давал возможность думать самим и не наказывал за ошибки. Даже к Лядо-бродяге относился терпеливо.
Сразу после очередной спячки, в девятый по счету Пульс, Лядо наведался ко мне в гости. Затрендел во входном проеме, не тратя времени на приветствие.
– Я придумал, придумал!
– Ты о чем, Бродяга? – я оторвался корнями от бадьи теплого, чуть кисловатого ила.
– Как попасть туда! Клянись, что никому…
Перед самой спячкой в стене провала за рощей дичков мы обнаружили таинственную трещину. Случайно. Практиковались в парном лоцировании. На занятиях Фадоми толкнул целую лекцию о роли этого метода в эволюции корнеходов. Вроде, всего несколько видов вольных способны на подобное, а уж из дичков одна наша родня. А делов-то – вибрировать вдвоем с чуть разными тонами, тогда общий звук будет бегать узким жгутом из стороны в сторону. Знай, лови эхо. В одиночку так далеко не прощупать. И Лядо зацепился. Я пытался его отговорить от похода через рощу, ведь хищные дички нападают не только на вольных. Но он был непреклонен.
– Ерунда, дружище! Мы же пойдем во время короткого сна. Дички спят, ударов пульса не будет, а эхо от местных шумов слабое, не учуют.
Думаю, у него с самого начала было это особенное чутье, просто не прорезалось до поры. Мимо дичков он скользил тише самой глади, сливаясь с течениями. А стоило добраться до провала и приступить к делу, стал подгонять:
– Давай еще, мы можем глубже!
Мы проверяли слой за слоем, словно спускались на ощупь по террасе Звонкого Сада. Ловили эхо, которое становилось все тише. И таки услышали необычный отклик. Это не было похоже на дыру, звук не терялся. Ослабевал – да, но становился более протяжным, приобретая новые обертоны.
– Догадаешься, что там, Мисоль? Спорим, у тебя не выйдет!
– Если догадаюсь, уступишь очередь на кружении?
– А если не сможешь?
Я знал, Бродяге хотелось поближе познакомиться с Реми. Когда проводились совместные занятия с девчонками, ее сажали на грядке рядом со мной. Она казалась мне забавной, и только, а Лядо не мог на месте устоять, стоило ей заскользить мимо.
– Поменяемся местами на занятиях, – предложил я, и мы зацепились корешками.
Из всех чудес, с которыми мне приходилось сталкиваться, самое удивительное – скрижали. Вроде, простые дырчатые кругляши, а станешь вокруг гладь гонять – звук рождается, говорить начинают. Поначалу я настолько увлекся, что забывал о сне и питании, даже занятия пропускал, слушал и слушал одну за другой. Фадоми, как опытный садовод, не мешал моему развитию, незаметно направлял, состригая лишнее.
Как раз тогда он дал мне скрижаль про пустотные пузыри. Из ее песни я почерпнул много нового. Оказалось, твердь может соседствовать с пустотой без присутствия глади. В полостях и трещинах пустота скапливается, а если удается ее выдавить оттуда, подымается вверх пузырями. Бродяга, со своей стороны, не представлял, как можно научиться чему-либо, не оцарапав клубни.
– Ну, я жду, не тяни дичка за прутик. Считаю до трех!
Он упорно скользил в расставленную себе же ловушку. Но пустота меня привлекала куда больше выигрыша глупого спора, а спуститься так глубоко без приспособлений никто бы не смог. Я подождал, пока торопыга досчитает, и выдал:
– Шепчущий лаз-улитка. Мы тревожим гладь внутри, отчего возникают вихри, которые заставляют ее пульсировать. Если длина подходящая, биения усиливаются.
– Вот и мимо!
– Да ты сам-то знаешь?
– Трещина с пустотой! Щель внизу, поэтому пузырь не может покинуть полость. Так кто выиграл? Место теперь мое. Мое-мое-мое!
Лядо торжествовал.
– Чем докажешь?
– Спустись вниз, и убедишься!
– Тебе надо – ты и думай, как это сделать.
Когда мы оказались там вновь, я пустил его вниз одного. После долгого сна мы стали выше ростом, но Бродяга не желал взрослеть. Стащил у женщин струну, перекинул ее через насаженный на кость панцирь перекатицы, бросил конец с грузиком в провал. Второй конец с грузом побольше оставил мне.
– Дерну за струну, бросай второй конец, меня с добычей вытянет обратно.
И двинул вниз по струне. Позже я узнал, что эта его приспособа называется блоком.
Вернулся он другим, хотя сам еще не знал об этом. А я не понял, да и как было понять, когда он всю обратную дорогу заливался о своем подвиге. Бродяга нашел то, нашел се. Пещера из легенд. Бродяга великий.
– …но главное, там скрижаль. Странная, не как наши. Круглая, как перекатица, я попробовал повернуть… и она пробудилась.
– Трендишь, Лядо! Лишь бы кружение не отдать.
– Слышал бы ты ее глас! Холодней пещерного льда и жарче спящих источников, веселей кружения и торжественней прощальных песен.
Ближе к родным грядкам он обмяк и стал заговариваться, так что я едва дотащил его и сдал целителям.
Тысячи тактов меня не пускали к нему.
Те, кто ходил в парк здоровья, находили совсем не того Бродягу, которого знали. Сначала говорили, что его пучеузел пошел огромными волдырями. Затем, что они лопнули, но из них ничего не сочится. По слухам, на их месте появились гладкие плоды, вроде тех, что есть у вольных. Ни целебные заговоры, ни черви, ни живые воды поющего ключа – ничто не помогало ему.
Меня спрашивали друзья, сам Фадоми и старшие из парка, строже и строже.
– Где он подцепил эту мерзость?
– Вы что, нашли ту пещеру?
– Это дар Искусителя! Ее нужно завалить, чтобы больше никто…
Я молчал, разводил отростками, тряс кроной. Ведь я поклялся другу.
Нас с Реми позвали к нему вместе. На высокой поросли баюшника качалось существо. Потоки и вибрации, производимые им, лишь отдаленно напоминали старину Лядо. Не сговариваясь, мы с Реми попали в тон друг дружке и начали парное лоцирование, чтобы расслышать эхо-образ в деталях.
– Мисоль, Реми, ребята, вы? Я вас узнал, – зашелестело существо быстрым шепотом. – Я сейчас столько всего знаю. Слышу, чувствую… жаль, объяснять не выходит.
Его пучеузел повернулся в нашу сторону. В его ячейках не было плодов, скорее, скользкие мальки перекатиц, каким-то образом распознающие нас, полог за нами, вообще мир вокруг.
– Что с тобой, миленький мой? – зашлась Реми. – Что говорят лекари?
– Мне недолго… это ничего, вы представить не можете! Эхо-образы, они так отчетливы… да все! Тепло источников, скольжение вольных.
– Зачем, на кого оставляешь меня? – она не замечала перемен, слышала своего Бродягу.
Я не проронил ни звука. Когда жизнь ушла из него, ему не пели прощальную песнь. Бросили в мешок из плавун-пузыря вольного, заполнили мешок пустотой и отпустили.
Миновал пульс и долгий сон за ним, и еще один пульс, и еще спячка. Все забыли тот случай, а Реми забыла меня, проходила мимо, не оборачиваясь, и в ней не вибрировала ни одна струна. Мы выучились и еще подросли. Я выдержал испытания, на первой же охоте сразил шипастого вольного и теперь с гордостью носил на стебле сумку со стрекалом.
Она появилась перед самым кружением. Высокая, стройная, звонкая.
Ударила, как Пульс.
– Я буду твоей. Приму твою пыльцу, выношу семена. Обещай одно.
– Что? – спросил я, уже зная ответ.
Она хотела знать. Оказаться в той пещере. Понять что-то для себя.
Я не должен был ей позволять. Но уединиться после хоровода? Только я и она? Кружить вдвоем, как кружат старшие, когда приходит пора? Как я мог быть против?
Мы сделали это на террасе Звонкого сада.
Приготовили добытого мной вольного, высосали его соки. Она выбрала углубление, устроилась там. Раскрыла передо мной лепестки бутонов и начала изгибаться, разгоняя течение от корней сквозь крону.
Почему-то мне вспомнился Фадоми с его опытом. Мы только-только начинали изучать движения глади, и он отвел нас к горячему ключу, одному из тех, что бьют в долине. Теплый поток двигался сквозь тихую гладь вверх, к невидимой пустоте за нею. Наставник подвинул поближе несколько малышек-перекатиц, и они покатились по тверди, притягиваемые к потоку неведомой силой.
Воспоминание отвлекло меня на пару тактов, но почти сразу я ощутил эту тягу, снова услышал Реми. Едва касаясь корешками тверди, она кружилась в созданном собою же потоке, раскачиваясь тонким стеблем. Помимо воли я завибрировал в ответ и выбросил пыльцу, которую увлекло течением к бутонам моей возлюбленной.
– У меня есть условие, – я слышал ее всю. – Когда я пущу тебя туда, ты ничего не станешь трогать с места.
Став парой, мы проводили много времени вместе. Когда я не мог дольше тянуть с исполнением обещания, просто пропел, что готов.
Все повторялось. Роща хищных дичков, скольжение вольных в вышине, недолгое молчание Пульса. Реми лоцировала в паре не хуже Бродяги, да что там, она попадала в тон быстрее многих бывалых охотников. Мы двигались не спеша, ведь ее коробочки с семенами готовились вскоре раскрыться, чтобы молодь успела пустить корешки до долгого сна.
Я был не против неторопливости: хотелось длить радость совместной работы, ловить четкое эхо, выстраивать подробный рельеф тверди.
Но каждая грядка имеет начало и конец.
– Ой, я слышу! Странный отклик… это ОНО?
Остов перекатицы на кости никуда не делся и даже вращался, как положено. Я его трогать не стал, заменил волокно, добавил кое-что от себя и довольно долго подбирал грузы.
Затем она направилась вниз, а я про себя считал такты. Представлял, как она спускается. Сто, двести тактов. Цепляясь корнями за склон, останавливается, входит в проем.
Триста тактов. Находит пустотный пузырь.
Четыреста. Касается того, чего касался Лями…
Пятьсот. Не пора ли ей обратно?
Я досчитал до семи сотен, и, сунув обломок тверди в сумку рядом со стрекалом, шагнул вперед. Стоило ли мне сделать это раньше? Как бы все пошло тогда?
У трещины я отбросил обломок от себя, как учили. Охотясь на вольных, нужно уметь резко менять направление.
Мужчин с малых корешков учат принимать решения, не водить кроной туда-сюда.
И все же порой мы опаздываем.
Когда я ввалился из глади в пустоту пузыря, Реми уже стронула скрижаль с места. Я уловил чужеродный напев на такт или два раньше, стоило отдаче втолкнуть меня в грот, и двинул на звук.
Хотел бы я поведать, что никогда не слышал столь грозную песнь, но это не напоминало пение. Скорее, ритмический набор случайных звуков. Щелчки хлыста, шорохи улиток, гул горячих ключей. Порой тоны гармонировали и повторялись, образуя подобие гамм, и их можно было принять за обрывки забытой мелодии.
Она влекла, заставляя покачиваться в ее ритме. Но, стоило опомниться на такт, как меня пробрало холодом от корней до кроны. Я не хотел становиться вторым Лями.
Скрижаль я заметил сразу. Почему-то со слов Бродяги я представлял ее огромной. Перекатицей-перестарком из звенящей тверди. Нет, она была небольшой, крутилась на оси вроде нашего блока, а напев и вовсе исходил не от нее, а от чего-то, скрытого в стене за нею.
Я попробовал было привести в себя дергавшуюся Реми, однако она уцепилась за меня. Подтянулась, пока я соображал, что делать дальше, проговорила свистящим шепотом:
– Ты это слышишь? Слышишь?
Конечно, да. Пусть в пустоте все и слышится по-другому – звук есть звук. Чужой напев как-то тек от скрижали к тому, что скрывалось в стене грота. Может, по этим уложенным кем-то волокнам рядом, подумал я.
И уже рвал их, иссекая ими свои отростки. Такт, другой, десятый, пока проклятый звук не исчез.
Дальше я помню отрывочно. Щелк – тащу Реми к выходу, обвязываю нас струной и дергаю за вторую, сдвигая тяжелый груз наверху. Щелк – мы наверху. Щелк – на полпути к родным грядкам. Снова волоку ее, бормочущую свое «ты это слышишь?»
Когда ударил Пульс, мы почти миновали рощу дичков. На этом везение закончилось, как короткий сон. Все бросились на нас: дички-корнеходы, листострелы и перекатицы, черви-живоглоты и шипастые вольные. Я бился, как подобает охотнику, сжимая стрекало иссеченными отростками. Путал эхо-образы. Кружил, тряся кроной. Реми очнулась и тоже отбивалась, как могла.
Следующее, что я помню – поросль баюшника щекочет мне стебель, корни и крону. Там и сям налеплены целебные лепестки. Ловить эхо дается с трудом – пучеузел раскалывается, хорошо, хоть пара улиток мажет его живослизью.
– Что с Реми? – выдавил я вопрос.
И услышал наставника.
– Ты имеешь в виду Ремисоль?
Третий тон добавляют нам в имена, когда мы становимся родителями. Хорошая новость, но что-то в его фразе давало повод для сомнений.
– А, коробочки раскрылись… Зерна, они здоровые? Под них выделили место? Пусть не ждет меня, высеивает сама.
Фадоми стал как будто ниже ростом.
– Место – да. А высеивать придется кому-то еще. Мы опоздали на полсотни тактов. Она спасла потомство… и тебя, успела кликнуть далекий Зов. Женщин этому учат.
Я молчал, не в силах осознать того, что потерял любимую. Кое-как собрал волю в узел, подобрал слова.
– Я смогу. Короткий сон, трель-другая – и я встану. Это мое право.
– Уже нет. Высокая Терраса… все считают тебя виновным. Как ты мог потащить ее к дичкам? Перед плодоношением! Вы что, потеряли счет тактам?
Я не нашелся, что ответить. И Фадоми продолжил.
– У меня есть для тебя история. Это сейчас мой стебель согнут, пучеузел огрубел, и я наставляю многих. Но когда-то и у меня был наставник, Симисоль.
– Симисоль-защитник? Тот, кто придумал дикие изгороди?
– Он мечтал о лучшей участи для корнеходов. Учил нас разным вещам. Выбирать места для посева, делать скрижали, чтобы их песни стали длинней и отчетливей. Мы выбрались из гротов в поля, ходили прямо, и наше число неуклонно росло. Мы хвалили Создателя. Пока Искуситель не пал из пустоты. Я был молод, когда сквозь бурлившую гладь понеслись жаркие куски тверди. Большие рушили сады, малые жалили все живое без разбора, не разделяя вольных, дичков и корнеходов. Симисоль собрал тех, кто мог что-то делать, руководил разбором завалов. А потом некоторые стали меняться. Кому-то, как Лями, казалось, что он стал слышать что-то еще, кто-то, подобно вольным, покрывался кожурой и шипами… конец был один. Наша последняя беседа вышла недолгой. Наставник стоял у ложа жены, касаясь подрагивающим побегом ее поникшей кроны. «А, это ты, Фадо, – узнал он меня. – Я тебе вот что скажу. Ты должен поддерживать тех, кто не боится ошибаться и двигаться вперед, придумывать новое. Запомни и поступай только так».
– Что было дальше?
– Он объявил, что желает уйти с ней. Им сшили мешок из плавун-пузыря и спели прощальную песнь. А я еще долго ловил эхо, как они скользят в пузыре вверх к вожделенной Большой Пустоте.
Мне не нужно было много времени на раздумья. Я принял решение прежде, чем Фадоми закончил повествование.
– Хорошая история. Не возражаю, чтобы моя походила на нее.
Корнеходы отходят – кто в бою, как Ремисоль, кто от старости или болезней. Наша жизнь недолга: три десятка Пульсов и столько же долгих ночей – и твои корни твердеют, стебель корежит, а ты сам теряешь способность тянуть соки из ила. Твои трели истекают, и тебя возносят. Мешок и прощальная песнь, если ты заслужил.
Наша церемония не выделялась ничем. Тот же бой звонких пластин и вой поющих трубок, вихри скрижалей и ряды друзей. Кто-то из Высокой Террасы, но различить их вибрации в общем хоре не смог бы и сам Симисоль-защитник.
Нет. Одно отличие все же было.
Я находился в пустоте мешка, обнимая крону любимой.
Полагаю, я начал меняться до того, как от мешка отвязали груз. Мне почудилось, что я слышу еще одно эхо, не похожее на то, что порождают звуки бьющегося Пульса. Будто бы в тишине текла далекая мелодия, и тела звучали в ответ в ее неведомой тональности.
С последним ударом Пульса мы двинулись вверх. Наступало время короткого сна, когда корнеходы считают такты про себя. Я не нуждался в этом. Мешок имел особую штуку, клапан, которую Создатель даровал вольным, чтобы их плавун-пузыри не лопались. Штука щелкает и стравливает пустоту при подъеме. Я подумал, ее можно приспособить для счета времени, хотя щелчки не считал, меня занимало другое. Пульс спал коротким сном, его эха растворились вместе с ним. Зато новая мелодия позволила ловить Вторые эха.
Ремисоль была со мной, беззвучно повторяя свой вопрос:
– Ты это слышишь?
– Да, – тихо отвечал я.
Я слышал снующих туда-сюда вольных, гладких и шипастых, парящих в глади поодиночке и стайками. Их образы были четкими, словно при парном лоцировании. Я различал отдельные пластинки на их телах. Жаль, понемногу мелодия стала слабеть, и через пару-тройку сотен тактов исчезла совсем. Гладь же становилась все теплей, как если бы горячие ключи могли бить из пустоты наверху.
Мне оставалось обнять покрепче Ремисоль и свариться в перевернутом ключе.
Я продержался еще с десяток щелчков, а когда сознание вернулось ко мне, решил было, что прибыл к Создателю и вот-вот встречу Ремисоль в аллеях его сада. Пульса все еще не было, так что обычный слух подводил меня. Поэтому я напряг Второй.
Место, где я оказался, напоминало грот, который плыл в пустоте над шаром из глади. Внутри грота тоже была пустота, в которой висел пузырь с гладью, внутри которого лежал я на подобии поросли баюшника. В пустоте грота присутствовали существа. Вольные, передвигавшиеся на двух корнях.
Между собой они общались нерегулярными звуками. Чем дольше я их слышал, тем чаще вспоминал напев скрижали Искусителя, и стал теряться в догадках. Неужели не все его слуги низвергнуты вместе с ним?
Наконец, они принесли замечательное устройство. Говорили, обращаясь не столько ко мне – скорее, в пустоту – а оно перепевало их серии звуков понятными мне фразами.
– Так он погиб не сразу?
– Записал послание… Как ему удалось?
Потом спросили, слышал ли я напев.
Я молчал, а они все говорили, дескать, никакой он не искуситель, а их друг-охотник. Объясняли про шары, висящие в пустоте и посылающие Вторые звуки во все стороны. Даже дали мне послушать пару таких шаров моим новым слухом. Я узнал мелодию большего, сопровождавшую наш с Ремисоль подъем из глади. Тот, что поменьше, сосал из него сок и водил по сторонам двумя звукохлыстами, задевая третий шар под гротом.
Позже, когда я освоил их речь и стал лучше понимать композицию сущего, я узнал, что скрыто за гротом и всеми этими шарами. За вторым слухом, который они звали «зрением». Шары вдали были «звездами»: больший – «звездой класса A», меньший – «рентгеновским пульсаром». Иногда пучок его излучения бил по «планете» под нами, разогревая верхний слой глади и порождая Пульс, ударные звуковые волны.
Тогда, в первые такты встречи с хозяевами грота, я понимал лишь, что их друг-охотник дрался с врагом, и оба пали в этом бою. Но на этом бой не окончился: звездное стрекало врага по-прежнему оставалось на пути к цели, грозя взорвать шары-пузыри, а посмертное послание друга с точным курсом покоилось в нашей пещере.
Может, из-за их корней или принадлежности к охотничьему братству, я ответил на вопрос настойчивых существ:
– Ну да, я запомнил эту звуковую нелепицу. Могу напеть.
Что тут скажешь. Бывало, я ошибался. Но. Мужчин с малых корешков учат принимать решения, не водить кроной туда-сюда.