---
Голос волн
– А имя мне Погибель, милорд. Иного я в жизни не знала.
– Тогда я не буду звать тебя вовсе…
Из старинной легенды
У нас говорят, что кораблекрушения интересны только поначалу: первые тридцать-сорок, ну может, пятьдесят раз. Потом уже ничего нового.
Что ж, эта яхта стала моей тридцать шестой, и мне всё ещё было интересно. Небольшая, почти что катер, она обживалась на дне океана, но кое-какие обломки и такелаж, рассеянные бурей, протянулись по волнам ниткой жутковатого ожерелья. Ей просто не повезло: ветер и волны, прежде чем выбросить в открытое море, протащили свою жертву вдоль острова, где она налетела на рифы.
Даже с пробоиной яхта ещё какое-то время держалась на плаву. Я видела, как бушующая тьма проглотила спущенную шлюпку. Как женщина пыталась вытащить из трюма своего мужчину с разбитой головой. Как её смыло за борт. Как их кораблик пошёл ко дну. Что из этого может надоесть?
Хотя вот утопленников я правда не люблю. Бледные, распухшие, а подчас ещё и исклёванные птицами, они слишком громко кричат. По той же причине я давно никого не принимала, но этого голос меня привлёк. Он не просто кричал – он звал.
– Мама! – это был уже другой голос, который бесцеремонно нарушил только-только наступившую тишину. – Марк! Мама!
Шлюпка всё же уцелела, а её маленький пассажир не только пережил бурю, но и отыскал то, что осталось от яхты. На вид ему было лет двенадцать, русые волосы до плеч, худое тельце, веснушки и много-много горя и упрямства. Он всё кричал, и кричал и кричал… Хотя давно должен был понять, что никто ему не ответит. Ну, только если я, но меня трудно услышать. Чего бы он точно добился, крутясь среди обломков, так это нашёл бы труп своей мамы. Не люблю утопленников, но ревущих детей не люблю больше. Так что тело я утащила на глубину.
Мальчик всё равно расплакался, но несильно, и длилось это недолго. Потом он деловито обшарил обломки, нашёл бутыль пресной воды, кое-какую одежду и большой кусок брезента. Солнце уже палило из всех орудий, а мальчик очень устал. Он глотнул воды, разложил вещи сушиться и укрылся брезентом на дне лодки. Ещё какое-то время оттуда доносились тихие всхлипы, а потом мальчик забылся беспокойным сном.
Я пристроилась рядом на волнах, слушая, как он постанывает и ворочается на жёстком ложе. Он остался совсем один где-то посреди океана, но явно не собирался умирать. Это было интересно.
***
Мальчик проснулся вечером, когда утомившееся солнце как раз собиралось искупаться – и на боковую. Он проснулся, уверенный, что видел дурной сон, а потом кричал, бился, запутавшись в брезенте, и снова плакал.
– Хватит, – сказал он, наконец, и размазал по щекам слёзы. – Солнце садится… солнце садится на западе, значит, мне… – Он покрутил головой и уверенно стал разворачивать шлюпку на юг. Глотнул воды и погрёб не туда.
На юге его ждали холодные воды и ледяные горы, но и до них он бы не доплыл. Мальчик не понял или забыл, что буря протащила их яхту вокруг острова. До ближайшей суши было двадцать морских миль, и с каждым гребком она уплывала всё дальше. Ох, что-то будет, когда до него дойдёт!
Но пока мальчик грёб: старательно и внезапно умело, сжимал челюсти от натуги, но правильно дышал и не давал мышцам остыть. Когда же на небо, словно сыпь от лихорадки, высыпали мириады звёзд, он нашёл Южный крест (ну ничего себе!), оделся и поплыл по нему.
Мальчик нравился мне всё больше. Я подумала, что его голос тоже может зазвучать в унисон с моим, когда придёт время. И тут он снова заговорил:
– Не могу больше, – он втащил вёсла и повис на них, тяжело дыша. – Надо отдохнуть, но спать нельзя. Ещё рано. Я не псих, но я буду говорить, чтобы не уснуть.
Вопреки словам он замолчал, а когда продолжил, голос его вдруг изменился – окреп, обрёл выражение, чувство и то особое волшебство, которым владеют сказители с незапамятных времён.
«Ты знаешь, что раньше рыбы умели летать? А так и было: когда им надоедала тьма морских глубин, они поднимались поближе к солнцу, грелись в его лучах и беззаботно напевали о дивной и счастливой жизни. Да-да, рыбы умели петь. Бывало, они долетали до островов, ложились на плоские камни, грелись и развлекали детей чудным пением. Именно детей, потому как взрослым нет дела до таких глупостей, как поющие рыбы. Подумаешь, чайки вон тоже кричат дни напролёт, и что? Урожай от этого сам себя не соберёт, ужин не приготовится.
Особенно любила детей рыбка по имени Тайса. Когда у неё выдавалось свободное время, Тайса прилетала на пляж, ложилась на круглый камень под скалой и начинала петь. Тогда из деревни обязательно прибегали маленькие слушатели, хлопали в ладоши и смеялись. И в этот раз всё вроде бы шло как обычно, вот только девочка с кудрявыми волосами отчего-то не смеялась, а плакала, как бы Тайса не старалась её развеселить. Наконец, рыбка спросила:
«Почему ты плачешь, малышка?» Девочка немного обиделась: ей шёл тринадцатый год, и она считала себя уже взрослой. Девочка рассказала, что их семью постигла беда. Отец ушёл в море и не вернулся, мама тяжело заболела, а она сама ещё слишком слаба и не может собрать на зиму достаточно еды для себя, мамы и маленького братишки.
Тайсе стала жалко девочку, а помочь ей было проще простого. Рыбка нырнула в родной океан и вернулась с крупной устрицей, которую подняла с самого дна, где не бывает солнечного света. «Вот, раскрой её, – сказала Тайса. – Этот шарик называется жемчужиной. Продай её, и твоя семья не будет ни в чём нуждаться».
Девочка долго благодарила добрую рыбку, а потом убежала в деревню. Тайса же, очень довольная собой, возвратилась в море. Несколько дней она не вспоминала о девочке и жемчужине, но однажды, когда вновь отправилась полетать, увидела, что в бухте возле острова черным-черно от плотов и лодок. Но то были не рыбаки с наживкой и сетями, нет. То были ныряльщики, ловцы жемчуга, а среди них Тайса заметила свою знакомую.
«Что ты делаешь? Остановись!» – вскричала Тайса, но девочка лишь покачала головой, а мужчина в лодке грубо столкнул её в воду.
Люди, любящие жемчужины, забрали у девочки подарок Тайсы и потребовали ещё.
«Здесь очень глубоко, ты их не достанешь!» – предупреждала рыбка, но что девочка могла сделать? Ей нужно было прокормить семью.
Она оказалась сильнее, чем думала Тайса, она дотянулась до дна, но там было слишком темно. Слишком…
Девочка так и не всплыла. А Тайса… Тайса винила себя и отдала самое ценное, что у неё было: крылья, чтобы девочка покинула холодную тьму; и голос, чтобы она спросила с тех, кто её погубил. Видя это, другие рыбки тоже стали отдавать свои крылья и голоса. Прошло время, и не осталось среди них тех, кто умел петь и летать. Сама память об этом растворилась в шёпоте волн».
Договаривал мальчик уже чуть слышно, словно подражая шелесту океана. Да, он всё же уснул прямо на вёслах, сам себе пропел колыбельную. Если бы только его шлюпка дрейфовала на север, а не на юг, то уже завтра призрачная полоска земли показалась бы на горизонте. И мальчик кричал бы от радости, а может, пустился бы в пляс посреди своего судёнышка.
Мне захотелось это увидеть – так внезапно и так сильно, что я развернула шлюпку и потащила на север. Увы, это не осталось незамеченным.
– Что ты делаешь? – донеслось из бежавшей рядом волны.
– А на что похоже? Катаю лодку по волнам. Ты что, так ни разу не делала?
– Да за кого ты меня принимаешь? Конечно делала, но мальчик плыл в никуда, а ты его развернула. Зачем?
Вот ведь рыба-прилипала! И как ей объяснить то, что сама толком не понимаешь? Мне это было в новинку, было… интересно.
– Так нельзя! – не унималась прилипала.
– Почему? Мне никто не запрещал.
– Но… Я расскажу остальным!
– Давай. Какое им дело? А тебе?
Как я и думала, мне никто не ответил.
***
Вот так я обзавелась собственным, не побоюсь этого слова, кораблём и саму себя назначила капитаном. Единственный пассажир единственного, а значит, первого, класса крепко спал и даже не заметил рассвета. Солнце разбудило его, когда прошло уже треть пути по голубой горке. А что тут удивительного? Детям только дай волю, будут мирно посапывать целыми днями с перерывом на обед. Но сам мальчик очень расстроился, даже выругался совсем не детскими словами. Он рассчитывал грести всю ночь, а днём отсыпаться, но план его сразу же потерпел крах. Сидеть на вёслах под палящим солнцем – тяжкий труд, не каждому взрослому по плечу, но и терять целый день – непозволительная роскошь. И хотя ночью мы прошли большую часть пути, мальчик этого не знал. Наконец он решился: прикрыл брезентом левый бок, развернулся на юг и снова поплыл к пингвинам в гости.
Я не знала, что делать. Тоже припомнила парочку крепких выражений, но не поднимать же бурю, в самом деле, чтобы меня услышали. Да и не справиться мне одной.
Час спустя мальчик сделал перерыв. В животе у него урчало так громко, что можно было отвечать на гудки кашалота. Чтобы грести, нужны силы, а откуда им взяться в бутылке с водой? Единственное, чем мог мальчик приглушить голод, это слова, и он продолжил вчерашний рассказ.
«Так, на чём я остановился? Ах, да… Тайса думала, что спасла девочку, и все погибшие в море теперь не исчезали бесследно. На невидимых крыльях они покидали свои тела и пели, вторя рокоту волн, но одни лишь несчастья приносили людям их песни.
Души утопленников скоро позабыли свой дом и всех, кого любили. Их голоса слились в один – вечный обвиняющий стон, проклятие живущим. С тех пор океан не для людей, им там не рады. Голос волн требует ответа, жаждет мести, и ему всегда мало.
Не ходи в море, не рискуй понапрасну, а если должен, то слушай – слушай океан. И когда ветер принесёт обрывки странных фраз, когда в мерном плеске волн ты сможешь разобрать чей-то горестный шёпот, поворачивай к берегу и греби изо всех сил. Потому что рядом буря! Рядом смерть! А если останешься в море, то твой голос вольётся в дружный хор других мертвецов.
Вспомни о доме, о тех, кто ждёт тебя у очага, и возвращайся… возвращайся… к ним».
В этот раз мальчик не заплакал, хотя было видно, что очень хотел. Ему ведь не к кому было возвращаться.
– Мама, я скучаю, – сказал он тихо, берясь за вёсла.
Я, конечно, тоже «вечное проклятие живущим», но сегодня у меня выходной.
– Это ещё что? – удивился мальчик, когда шлюпка развернулась на месте.
– Течение, – буркнула я и снова стала капитаном.
Шлюпка заскользила по водной глади, словно посреди океана и правда вдруг появилась река – без устья, истока и берегов.
Мальчик вцепился в весло, как будто боялся, что его выбросит из лодки, и осоловелым взглядом смотрел то вперёд, то на солнце, то на волны, бегущие за кормой. Был бы постарше – списал всё на солнечный удар и не стал бы докучать расспросами. Но нет.
– М… мама?..
Вот ещё выдумал. Всё бы ему так просто!
– Нет, не совсем.
Не знаю, зачем ему ответила. Всё равно, пока не начнётся буря…
– А кто?
Я замерла от неожиданности – он не должен был меня слышать. Как не должны были кучевые облака захватить северную половину небосклона, как не должна была шлюпка покачиваться на воде при полном штиле. Как я не заметила раньше? И, словно насмехаясь над моей слепотой, задул ветер – пока ещё слабый, но отчётливо холодный. Надвигался шторм.
Значит, остальным всё-таки есть дело.
– Эй, ты здесь? Или я свихнулся?
«Свихнулся! Свихнулся!» – тут же подхватил океан. Очень смешно.
– Здесь, – сказала я и снова потащила лодку.
Мальчик застыл, ни жив ни мёртв. Да, жуткое это дело – оказаться внутри страшной сказки. Хорошо, что он не слишком взрослый, а то, не ровён час, выпрыгнул бы за борт, вместо того чтобы говорить с кем-то невидимым.
– Почему мы плывём на север?
«Смерть! Смерть! Там смерть!»
– Не слушай их! Там земля.
– Почему?! Почему я должен слушать тебя? Впереди небо чёрное! Это похоже на…
«Смерть! Смерть!»
Хор предательских голосов крепчал вместе с ветром, и мальчик не выдержал – схватился за вёсла.
– Нет! Тим, не мешай мне!
Ну да, я знала, как его зовут. Утонувшая женщина беспрестанно повторяла это имя, пока не слилась со мной. Но я ведь была уверена, что он погибнет, звать его просто «мальчик» казалось хорошей идеей. Теперь же это дало мне решающий перевес. Другие голоса всё так же бубнили про смерть, но Тим отложил вёсла и обхватил себя руками.
– Там ведь шторм, да? – спросил он тихо и сам себе ответил: – Ещё один.
Да, так оно и было. Но что я могла? Вдалеке молнии вспарывали небо, гоняясь друг за другом, а гром звучал, как ворчание разбуженного пса. Я забирала к западу, сколько могла, но знала, что не уйду, что не отпустят. До берега ещё слишком далеко.
– Я… умру? – спросил Тим, глядя, как день превращается в ночь.
На это я не стала отвечать.
Тим вытер щёки от морских брызг (чего же ещё?), собрал брезент, обернул им бутыль и плотно утрамбовал под лавкой на корме. Вёсла тоже затащил в шлюпку, примерялся, не забраться ли под лавку самому, но, похоже, решил, что не хочет ничего пропустить. Только, как мог туго, привязал себя вещами к скамье. Последнее я не одобрила: если лодка перевернётся… а впрочем, там уже всё равно.
Мне сложно будет описать шторм – я к ним привычна. А это, по правде говоря, была скорее буря – баллов на восемь. Но наши всё равно расстарались – ради одной-то несчастной шлюпки. Небо и море окрасились в один – свинцовый оттенок. Грозу мы почти не задели, но она не на миг не забывала напоминать о себе светомузыкой в тональности тяжёлого металла. Море пенилось, словно закипая, ветер срывал с двухэтажных волн вихрящиеся гребни и швырял прямо в лодку.
Тим сидел по щиколотку в воде, вцепившись в скамью обеими руками, и нашёптывал что-то себе под нос. Я подумала, молится, но… этот мальчик не переставал меня удивлять. Он рассказывал историю, пытался придумать для неё другой конец.
Ветер взъярился, словно почувствовал близость поражения, нанёс подлый удар с правого борта, едва не перевернув лодку, но я справилась. Следующий залп небесной артиллерии отгремел уже у нас за спиной, а потом… Потом путь нам преградила стена до самых облаков.
Я подумала: как же так? Мы ведь почти прорвались! А Тим вдруг закричал во всю мочь, перекрывая бурю:
– Кто сказал, что в голосе волн одна только смерть? Это неправда! Все мы разные и не можем петь лишь об одном. Как не стала убийцей девочка, первой получившая крылья. Она не хотела мести, она хотела спасать других. Её голос не слабее прочих – вот он гремит над нами! Ты слышишь? «Смелей! Смелей!»
– Ты храбрее меня, – признала я тогда и запела.
Лодка встала почти отвесно, когда мы встретились с этой жуткой волной. Тим рухнул вниз, стукнулся затылком о лавку и затих. Вода закружила хороводы воле самых его губ, поползла выше.
Нет! Только не так! – хотелось крикнуть мне, но я пела. О жизни, о солнечном свет, о детских улыбках и тёплых словах. Громко, перекрикивая бурю и бесконечное «Смерть! Смерть!». И песня гремела, смеялась над жалкими потугами самого жалкого из штормов! С песней я затащила шлюпку на гребень.
Горизонт светлел.
***
– Ну, просыпайся, соня! – крикнула я и тряхнула лодку.
Слышать меня Тим уже не мог, а вот толчок подействовал. Мальчик с воплем вскочил, но тут же охнул и скривился от боли. Потрогал шишку на макушке, скривился ещё больше.
– Чёрт, хорошо же меня…
И тут он вспомнил, где и когда приложился головой. Закрутился волчком, но увидел только спокойное море, сахарную вату облаков и бледную полоску суши, нескромно занявшую весь северный горизонт.
– Ты ещё здесь? – робко спросил Тим.
Я опять толкнула лодку. Тим сел, сложив руки на коленях, пару раз украдкой вздохнул, сглотнул подступившее к горлу волнение, уже открыл, было, рот, но тут подготовленную (и несомненно трогательную) речь самым бесцеремонным образом прервал баклан, плюхнувшийся на нос шлюпки. Мальчик выпучил на него глаза, а тот даже не смутился. Деловито осмотрел очередную людскую посудину и требовательно щёлкнул клювом.
– Прости, – опомнился Тим, – но у меня ничего нет. Я и сам помираю с голоду, если честно.
Тогда баклан обругал его на чём свет стоит и убрался восвояси. Тим только рассмеялся ему вслед.
– Я знаю, что ты не мама. Но, кажется, я понял, что значит твоё «не совсем». Она… – Тим шмыгнул носом, – вы похожи. Она бы тоже не бросила ни меня, ни кого другого. И…
Я брызнула в него водой.
– Эй!
И ещё раз. Ещё.
– Ладно, ладно: я понял! – рассмеялся Тим, вытирая лицо. – Никаких больше слёз. Тогда просто спасибо. И прощай.
Он вытащил вёсла, потёр покрывшиеся мозолями руки и погрёб к берегу.
А я осталась в море. Только попросила проплывавший мимо косяк летучих рыб проводить его, и они знатно порезвились. Не знаю, умели ли раньше все рыбы летать – скорее всего, это Тим просто выдумал. Но и правды в его истории обескураживающе много.