---
Драматургия Васила Друмева
I
Миша Старцев был филологом.
Ну как филологом…
С горем пополам он отучился пять лет в педагогическом вузе, куда поступил как олимпиадник. Спасибо папе: он нанял репетитора по немецкому, когда Мише было четыре года. А ещё через два года папа стал по часу каждый вечер читать Мише «Фауста» и «Данцигскую трилогию» Грасса. В оригинале. Без сокращений. Правда, трилогию пришлось перечитывать пять раз: папа сам ничего не понимал и ругался как сапожник. Иногда даже на русском.
В магистратуру Мишу, слава Богу, приняли как «своего» выпускника. Но сразу было понятно, что это предел. В аспирантуре его уже никто не ждал, да и сам Миша усердием по-прежнему не отличался. Девушки ему были интереснее, чем литература «бури и натиска». Так что на второй год обучения Миша стал морально готовиться к армии, и это вызывало ежедневную ярость со стороны отца. Впрочем, девушки у магистранта были состоятельные, имели собственные квартиры, в которых с радостью встречали Мишу, и папа был вынужден ограничиваться гигантскими посланиями в мессенджерах.
В ноябре к Мише подошёл его однокурсник, Димка Соколов. Димка любвеобилием не отличался, но к постижению наук тоже особо не стремился.
– Миша, в аспирантуру пойдёшь?
– Кому я там нужен-то? Так-то пошёл бы, конечно.
– У нас, само собой, никому не нужен. Но выход есть, – Димка сделал паузу и загадочно улыбнулся. – Славянские языки!
– Чего?!
– Тебе какой больше нравится: македонский или сербский?
– Болгарский. Я на Золотых Песках пять раз отдыхал.
– Во-о-от! Есть на примете один институт, – Димка перешёл на восторженный шёпот. – С пятьдесят седьмого года на славяноведении специализирующийся. Туда никто не идёт. В принципе. Они пытаются кого угодно к себе затащить, а аспиранты всё равно потом отчисляются. Кому вообще нужен какой-нибудь польский? Да ещё с учётом политической ситуации.
Миша вздохнул:
– Я не знаю болгарского.
– Да и не надо. Ну как не надо. Там средний возраст сотрудников – восемьдесят плюс. И каждый готов душу отдать за аспиранта. Да любая бабка оттуда полгода может едва ли не бесплатно заниматься языком, потом сама же примет у тебя экзамен и диссертацию напишет. Ты в деле?
– Дурдом, – откомментировал Миша. – Я в деле.
План Димки сработал идеально.
Елизавета Акимовна была благодушной старушкой, влюблённой во все спряжения и склонения болгарского языка. Каждый раз в дни, когда Михаил приходил учиться, она заблаговременно пекла десяток пирожков и жарила котлеты по-албански. А за полчаса до его появления она садилась на табуреточку у входной двери, старательно прислушивалась к каждому стуку шагов и мурлыкала при этом «Дунайские волны».
Когда Миша поступил, она сама выбрала ему тему «Влияние драматургии Васила Друмева на развитие балканского сентиментализма», сама накидала план работы, а потом восторженно еженедельно читала сгенерированные тексты, удивляясь своеобразию подхода талантливого аспиранта к наследию видного деятеля болгарского национального возрождения. И правила, правила, правила. Страницу за страницей. Удивляясь красоте уже собственных мыслей.
Через два года диссертация была готова. Но Елизавета Акимовна не успокаивалась и старательно шлифовала каждый абзац.
Примерно также обстояли дела и у Димки, постигавшего специфику серболужицкой литературы. Правда, с ним случилось маленькое чудо: он встретил Ванду. Ванда была поздним ребёнком, родилась в Польше в семье медсестры и бывшего военного и поэзией Титуса Чижевского увлекалась на полном серьёзе. Впрочем, любовь к Димке заставила её существенно пересмотреть жизненные приоритеты.
Короче, дружная троица одновременно подготовила диссертации и была готова к защите: Димка – в январе, Миша – в марте, а Ванда – в мае. А в июне Димка и Ванда планировали пожениться.
Сразу после новогодних праздников Ванда позвонила Мише и долго рыдала в трубку:
– Он чудной стал. Ему ничего не надо. Сидит и читает свою диссертацию. И вздыхает постоянно. Как будто сам её писал. А потом листает Радысерба-Велю и пишет, пишет. Он меня не хочет. Я подошла его погладить, а он меня за дверь выгнал. И крикнул: «Не мешай!». Позвони ему?
Миша, конечно, позвонил.
Димка ответил тут же. Как только Миша заговорил, из трубки раздалось сухое «Извини, у меня защита!». И на этом связь прервалась.
По слухам, защита Димки прошла прекрасно. Во время выступления он сам раскритиковал каждый параграф своей работы, а потом изложил концептуально новый подход к пониманию периодизации серболужицкой литературы, сделав акцент на резкой критике сборника «Рассказы для оживления и облагораживания сердец лужицких сербов». Никогда ещё Радысерб-Веля не подвергался столь резкому осуждению, переходящему в остракизм.
Впрочем, Мише уже было не до этого. Теперь ему самому предстояло собирать отзывы, справочки, ходить на почту и рассылать авторефераты.
II
Третьего февраля Миша проснулся в квартире очень хорошей девушки Лиды из-за непрекращающихся телефонных звонков.
Это была Елизавета Акимовна.
– Миша, – продекламировала она. – Витольд Евгеньевич написал вам отзыв. Надо съездить в Тропарёво. Сейчас. И купите по пути мартини. Витольд Евгеньевич его очень уважает.
Витольд Евгеньевич Ружанский пугал Мишу с момента первой встречи. Глубоко пожилой человек в тяжёлых роговых очках, во всём облике которого отражалось многолетнее увлечение книгами, напоминал гигантского червя и, очевидно, был безразличен ко всему, кроме анализа текстов. На защитах диссертаций он сидел, сложив руки на пузике, и как будто дремал, прикрыв глазки, а потом внезапно атаковал жертву потоком вопросов. И голос его был хорошо поставленным басом, и в каждом слове чувствовался приговор нерадивым. А потом Витольд Евгеньевич сразу снова как бы погружался в сон и становился безразличным ко всему до следующего внезапного пробуждения. Как Елизавета Акимовна могла выбрать Ружанского в качестве оппонента, Миша понять не мог.
На дорогу Старцев потратил два часа, причём все навигаторы на телефоне отказывались давать адекватную информацию о местонахождении дома Ружанского. Для центра столицы это давно стало привычным, но чтобы так плутать в Тропарёво… Это уже что-то новенькое!
Дом возник неожиданно, когда Миша в третий раз обходил локацию, постепенно теряя надежду. Ружанский жил на двенадцатом этаже, но лифт не работал. И Старцев устало зашагал вверх по лестнице, пытаясь понять, как же сам «червь» умудряется добраться до своей квартиры.
– Входите, молодой человек! – вежливо скомандовал Витольд Евгеньевич. – Я вам чаю заварил. Особого. С таёжными травами. Не отказывайтесь. Нам нужно очень серьёзно поговорить.
Миша сел за старый шаткий деревянный стол и аккуратно придвинул к себе фарфоровую чашку.
– Мишенька, голубчик, я прочитал вашу работу, и теперь мне по-настоящему хочется знать, а сами-то вы её осилили? – Глаза Ружанского выражали неподдельную грусть.
– Конечно, я же автор.
– Друг мой, пожалуйста, не надо. Мне восемьдесят девять лет, и уж что-что, а следы искусственного интеллекта я замечу всегда, как их ни прикрывай. Да и Бог с ним, с интеллектом. Я ранние статьи Елизаветы Акимовны помню, ещё не оцифрованные, а она куски из них щедро вставляет в работы всех своих аспирантов как минимум лет двадцать. По-моему, она уже и сама не понимает, что творит. Миша, ну признайтесь, что три года ни черта ни делали?
Миша испугался, но виду не подал, а решил сразу задать волнующий его вопрос:
– Елизавета Акимовна сказала, вы отзыв написали. Могу я его забрать?
На несколько секунд повисла неловкая пауза, а потом Ружанский игриво подтвердил:
– Можете.
– Он совсем плохой? – забеспокоился Миша.
– Ну что вы, он прекрасен. Мне необходимо, чтобы вы защитились, иначе всё зря.
– Тогда зачем…
Вдруг Миша пошатнулся. Всё вокруг стало как в тумане. Миша чуть не выронил старую чашку с изображением крупной клубнички, но Ружанский неожиданно одним ловким движением подхватил чашку, а вторым – падающего Мишу. За несколько секунд академик дотащил Старцева до соседней комнаты и уложил в застеленную кровать.
– Миша, поверьте мне, я не извращенец. Это всё делается только ради вас. Не пугайтесь! Хотя, я думаю, вы уже и бояться не можете. У меня есть минут десять, пока вы не отключитесь. Я должен рассказать вам одну любопытную историю. Вам сначала она покажется лишней, нелепой, но вы поймёте, непременно поймёте. Я буду краток. Мы с моей покойной женой очень-очень любили друг друга. Она была биологом и увлеклась направлениями, связанными с… скажем так, военными технологиями. А я всегда любил литературу. К нам в квартиру в семидесятые годы ходило много представителей богемы. Евтушенко, Окуджава. Я их творчество исследовал, а они мои вечеринки ценили. И вот я купил кинокамеру, хотел заснять для вечности «посиделки у Ружанского». А эта камера проклятая внезапно заинтересовала одного третьесортного поэта. Он тут же засуетился, начал нам подливать, доводить до кондиции, может, и подсыпать чего. А мы были молодые, горячие. В общем, Миша, бес попутал. На следующий день мы сняли порнофильм. Нет, нет, поэт в кадре не присутствовал. Он генерировал идеи и снимад. А идей у него было много.
Любопытная история с каждым словом всё меньше и меньше нравилась Мише. Он пробовал пошевелить хотя бы пальцем, но всё его тело было словно парализовано. Изо всех сил он пытался представить, что с ним может сделать восьмидесятидевятилетний дедушка, а потом тут же с таким же усердием старался забыть о своих фантазиях.
– Ну и так уж случилось, что плёнка эта начала бродить по Москве. И забрела куда не надо. Жене повезло больше: её исследования были важны для страны. А меня уволили из института, да ещё и в чёрные списки занесли. Я вам сейчас, Мишенька, сделаю один укольчик, а потом мы продолжим. Это совсем не больно.
Это было очень больно. А кроме того, после этого укольчика Мишу покинули остатки надежды. Спасения для него уже не существовало.
– Десять лет я прожил без науки. Где я только не работал! Сначала вообще в котельной. Потом трамвай водил. Я не написал ни одной строчки за всё это время. Я даже запил. И бухал три года. Ну а в восьмидесятые появилась возможность вернуться в профессию. И я вернулся. Правда, уже в славяноведение. Конечно, не Евтушенко, но хоть что-то. Я впахивал как стахановец. Я за год выпустил сорок статей. Я был так счастлив. Меня вернули к жизни, Миша! А потом Ирина, моя жена, умерла. Сгорела за год. И я снова запил. За пять лет я не написал ни одной внятной статьи. Так, ездил по конференциям и выступал с одним и тем же. Мишенька, я как учёный потерял пятнадцать лет жизни. Это недопустимо, поверьте! Я до сих пью, а ведь это тоже требует времени. Да и возраст уже.
– Ыымыны!
– Сейчас, сейчас. Остался последний укол. Во-о-от! А теперь слушайте меня внимательно. Иначе всё зря. Все эти байки Фрейда про сублимацию – это, наверное, правда. Но правда для творческих людей, людей искусства. Учёный же в идеале должен жить один. Все эти семейные люди, которые до девяти вечера преподают, репетиторствуют, а потом ночью из последних сил статьи пишут – это на самом деле печальное явление. Эти статьи к науке отношения вообще не имеют. Так, чтобы напечататься, лишнюю денежку заработать. Учёный должен иметь время для полноценного, вдумчивого анализа. Хочешь написать хорошую статью – сиди неделями и пиши, не отвлекаясь на болезни детей и поиски любовниц. Короче, первый укольчик – он уже должен был сработать – он для импотенции. На всякий случай. Действует надёжно и навсегда. За него Ирочка в своё время хорошую премию получила. Мы на эту премию проклятую кинокамеру и «Москвич» купили. А вот второй укольчик заставляет людей полностью довериться другому человеку, действовать по команде, не отклоняясь от заданной программы. Миша, три года назад вы выбрали науку, и обратной дороги нет. Не подводите Елизавету Акимовну! Вы и так три года потратили зря. Смысл вашей жизни – изучение болгарской литературы, её анализ, её пропаганда, можно сказать. Всё остальное – вторично. Вы должны нормально питаться, хорошо одеваться, но наука – главное. Пока вы сильны, полны энергии, вы должны слушаться моих слов. Мишенька, Вы моё второе творение. Месяц назад я опробовал метод на вашем однокурснике, и, следует отметить, первые результаты превосходят все ожидания. Миша, такие, как вы, последняя надежда нашего института! Не благодарите…
Миша не благодарил. Он устало закрыл глаза, тут же открыл и…
III
… оказался сидящим за столом в какой-то просторной аудитории. Рядом с ним стоял человек в очках и обращался одновременно и к Михаилу, и к залу, очевидно, заполненному такими же, как сам человек в очках, деятелями науки:
– Давайте ещё раз поздравим Михаила Андреевича Старцева с восьмидесятипятилетием! За эти годы он выпустил девятьсот статей, опубликовал сорок монографий, изданных, кстати, за свои деньги. Под его руководством было защищено двадцать три кандидатских диссертации. Можно с уверенностью сказать, в Болгарии собственную литературу знают хуже, чем Михаил Андреевич и его благодарные ученики. Наш институт немыслим без Михаила Андреевича. Давайте скажем ему большое человеческое спасибо и пожелаем долгих плодотворных лет жизни!
– Ыымыны, – поблагодарил аудиторию ещё не пришедший в себя Миша. – Шпашибо!
Только в этот момент Миша посмотрел на свои руки. На их морщинистую кожу, на резко выступающие костяшки, на жуткие пигментные пятна.
Миша понял, что проклятие Ружанского сбылось.
Миша стал учёным.
Глубоким исследователем болгарской литературы.
– Семь лет своей жизни Михаил Андреевич посвятил исследованию романа Димитра Дымова «Табак». Тогда казалось, что это тупиковый путь, изучение навсегда устаревшего текста. Однако монография Старцева стала эталоном…
– Когда Михаил Андреевич решил изучить работу Стеллы Димитровой Благоевой «Георгий Димитров: очерк жизни и борьбы пролетарского революционера», он два года ежедневно сидел в архивах…
– Когда тридцать лет назад группа учёных выехала на конференцию в Варну, все мы и утром, и вечером ходили купаться. Все, но не Михаил Андреевич. Он спешил к себе в номер и от заката до рассвета правил работу, посвящённую рассказам Здравки Евтимовой. Нам тогда казалось…
– И пускай Михаил Андреевич не оставил потомства, но…
Каждый выступавший выражал бурное восхищение, напоминавшее изощрённое издевательство. А Миша пытался понять, какая часть его тела не ноет, не болит, не свербит. И наконец понял. Это были зубы, запакованные в тяжёлые неудобные коронки. Впрочем, если приспособиться, можно даже не сильно шепелявить, произнося короткое «спасибо».
Миша сидел и рыдал. А каждый присутствующий удивлялся тому, как быстро растрогался от самых простых слов обычно суровый и требовательный старик.
– А теперь всех просим на скромный импровизированный банкет!
На банкете за стол к Мише подсел лысый, сгорбленный, пахнущий каким-то жутким одеколоном учёный.
– Ми-ша, здра-вствуй! – произнёс он крайне неспешно. – Ты то-же при-шёл в се-бя? Я ви-жу!
– Димка, Димка! – и Миша опять заплакал. – Как же, как же так? Как ты? Как Ванда?
– Ван-ды боль-ше нет. Я про-би-вал по соц-се-тям. О-на у-шла из ву-за сра-зу. За-щи-ти-лась и у-шла. В шко-лу. На-вер-ное, не мо-гла ме-ня ви-деть та-ким увле-чё-нным исс-ле-до-ва-те-лем. О-на у-мер-ла да-вно. А мы жи-вы.
– Ну да, ну да, живы. Не знаешь, эта шкотина много ещщё ашпирантов ижуродовал?
– Ду-ма-ю, трёх све-тил на-уки создал. Они все е-щё здесь, ра-бо-та-ют. Та-кие, как мы, жи-ву-чие. А че-рез год по-сле мо-ей за-щи-ты Ру-жан-ский умер. У не-го, ока-зы-вае-тся, рак мо-зга был.
– Оно и видно.
– Я на пе-нсию хо-чу. Де-лать мне здесь не-че-го. Я уже всё, что мог, исс-ле-до-вал. Ми-ша, пой-дём зав-тра в ки-но? В «И-ллю-зи-оне» «Ава-тар: пла-мя и пе-пел» по-ка-зы-ва-ют. Я тог-да из-за за-щи-ты и по-смот-реть не у-спел.
– Пойдем, Димка, пойдем. Мы теперь куда хочешшь можем пойти.
При мысли о завтрашнем походе в кино Миша на секунду успокоился.
А потом снова горько заплакал.