---
Механофобия
Сидите, сидите, молодёжь. Механизм всё равно ещё полчаса чинить будут — клапан заело, пар стравить надо. Видите, как шипит? Это ещё ничего, вот в прошлый четверг вообще всю обшивку медную сорвало, искры били до потолка. Хотите, расскажу историю, чтоб вам не так тоскливо заклёпки на потолочных балках считать?
Мне было четырнадцать — по вашим меркам вчера, по моим уже целая жизнь назад — когда настал мой черёд узнать своё предназначение. Раньше как судьбу узнавали — кто кости кидал, кто карты раскладывал, тьфу, дремучий век. Когда я родился, прогресс вовсю шагал по нашим землям. Паровые машины, точная механика, пневматика, всё по науке!
Отправили батюшка с матушкой, царство им подземное, меня в Санкт-Когбург, столицу технологий, где тамошние толковые инженеры из Бюро Предначертаний соорудили первый Судьбограф. Засовываешь голову в шлем, тяжёлый такой, медный, внутри пахнет маслом и озоном. Там внутри окуляры есть, сначала смотришь — темнота. Но механик жмёт свои кнопки, в недрах машины просыпаются шестерёнки, всё жужжит, шипит и — хлоп! — вспыхивает свет, и начинается настоящее представление. Тени мечутся по полотну, будто в театре сидишь, но то не театр, а твоя есть судьба.
И никакой мистики — всё по науке, говорили — чистая математика. Технология! Хотя я до сих пор не понимаю, как это — будущее в коробку запихать.
Помню, как трясло от любопытства: кем стану? Великим изобретателем? Богачом? Героем? Дурья башка...
Так вот, засунули меня в шлем, пустили пар — и вижу я такую картину. Стою я будто на высокой горе, а передо мной большой такой рычаг. Внизу домики, деревья, оградки — красота! Дёргаю я за рычаг, и всю эту пастораль заливает чёрная жижа. Секунды — и всё уже скрылось, а вокруг чернота. Сколько жизней загубил — не сосчитать.
Так и стоял замерши, пока меня не вытащили из шлема. Механик спросил ещё так бодро, будто издевался:
— Ну как, парень? Увидел будущее?
Я смотрел на него, белый как известь.
— Я... я убью кого-то, — прошептал я.
Он хмыкнул:
— Технически все мы убийцы — мух, времени и надежд. Не парься, это всего лишь машина. Готовься к лучшему.
К чему готовиться? К тому, чтобы стать душегубом? Не додумался, конечно — надо было у него спросить, что он сам в своём шлеме увидел. Небось ничего хорошего, раз так о смерти шутит.
Я вышел из Бюро, и мир уже не был прежним.
***
Понимаете, одно дело — знать, что станешь, скажем, пекарем. Или фонарщиком. Или даже вором, бывает и такое. Но я стёр с лица земли несколько деревень, загубил столько жизней... где-то там, впереди. Меня, молодого, это сильно впечатлило, и никого не было рядом, кто развеял бы мои страхи.
Первым делом я решил: никогда, ни при каких обстоятельствах не полезу в технологии. На выстрел не подойду ни к каким рычагам, пультам и прочей чертовщине. Буду... ну, кем-нибудь другим. Писарем, например. Или торговцем. Или жрецом — в богов-то я особо не верил, но уж лучше так, чем топить людей.
Родители, конечно, не поняли.
— Как это ты не хочешь в Политехникум? — отец чуть не лопнул от гнева. — Ты был выкован, чтобы работать с механизмами! У тебя руки золотые!
— Больше не хочу, — буркнул я. — К гуманитарным наукам я склонен. К культуре.
— С каких пор? — закричал отец. — Ты в десять лет сам паровую мышку собрал. Думаешь, судьба — это приговор? Всё, жизнь закончилась — увидел что-то в этой новомодной машине, и решил сломать фамильную традицию, променять инженерию на чернила?
Я смолчал. А что скажешь — не хочу быть душегубом?
В итоге батюшка перекипел, плюнул, и отправил меня к старому мастеру Кригелю. Добрый был человек... И переплётное дело — тихое, спокойное. Целыми днями сшиваешь тетради, обрезаешь края, клеишь корешки. Пахнет кожей, бумагой, воском и, самое главное, никаких драм — разве что внутри книг.
Хорошие были годы. Я читал всё, что переплетал — романы, научные трактаты, путевые заметки. Стал, можно сказать, образованным членом общества. А потом в мастерскую нагрянул инспектор из Гильдии и объявил:
— Господа, прогресс не стоит на месте! Ручное переплетение устарело, и мы приобрели партию паровых печатных станков с функционалом автоматического переплёта. Производительность в пятьдесят раз выше! По сему мастерские, которые не переоборудуются, будут закрыты.
Кригель посмотрел на свои ручные станки, на свои инструменты — и махнул рукой.
— Я слишком стар для этой ерунды. Идите в пекло.
Как маменька обрадовалась — не передать словами. Я у Кригеля преемником значился, и отец сразу принялся строить планы:
— Мастерскую выкупим, расширим, нарастим второй этаж. Потом для типографии станок поставим — будешь хозяином всему.
А я представил себе эти паровые станки. Шум, грязь, вонь повсюду. Аж дурно стало.
— Нет, — сказал я. — Я тоже ухожу из переплётного дела.
Маменька чуть в обморок не упала. Отец молчал, только качал головой. Знал, что спорить бесполезно, дураком меня считал, небось.
Но я знал, что делать. За годы книгочтения я стал персоной образованной, ну и контактами кое-какими обзавёлся. Этого было достаточно, чтобы устроиться в приличное место, например, городскую управу.
***
Поначалу я работал в Департаменте Городского Хозяйства. Скучно? Да. Зато спокойно. Ровно до того момента, как меня вызвал начальник отдела, фамилию уже не помню его.
— Слушай, уважаемый, — сказал он, водя пальцем по отверстиям в моей учётной перфокарте. — Ты у Кригеля работал, значит, с технической литературой знаком?
— Ну... читал иногда, — осторожно признался я.
— Отлично! Нам как раз нужен кто-то толковый для проверки документации. У нас тут стройка затевается — водопроводы, канализация, дренаж, и я хочу, чтобы ты следил, чтоб всё было по регламенту. А то вечно неразбериха, инженеры эти делают как им вздумается... — он погрозил кулаком в окно. — По наитию, понимаешь! А надо, чтоб было по закону и по уму, и не более того.
— Но я же не инженер, — попробовал возразить я, уже понимая, к чему дело идёт.
— И не надо! — начальник махнул рукой. — Ты просто проверяешь документы. Чтоб расчёты были, чтоб все печати, подписи, как положено, никаких синек, только оригиналы. И так далее. Мы не у станка стоим, мы — бю-ро-кра-ты! Рычаг от рукоятки умеешь отличать? Справишься.
Не к добру он, конечно, про рычаг напомнил. Я попытался отказаться, но он вежливо намекнул на перспективу увольнения. Ладно, подумал я, проверять бумаги — не котлы конструировать.
Так оно и было поначалу. А потом меня подвела привычка, выработанная ещё у Кригеля: я начал не просто проверять чертежи и записки — я начал в них вникать. Технари, конечно, заметили.
— Послушай, — сказал мне однажды главный инженер подрядчика из «Империал механикс». — Ты сечёшь шестерёнку. Вчера смотрел твои пометки к проекту, ты там серьёзную ошибку в расчётах нашёл. Пойдём к нам в технический отдел?
— Нет, — быстро сказал я. — Спасибо, но нет.
Приглашали ещё не раз, и всем отказывал. А зачем? Я и так делаю важную работу, и с умением делаю. Не всем дано быть руками, кто-то должен стать мозгом. Вот так я себе это тогда объяснял.
Карьера шла в гору. Через пять лет я уже был старшим инспектором. Через десять — начальником отдела. Через пятнадцать — заместителем директора департамента. Стал уважаемым чиновником с солидным жалованием и репутацией. Женился на дочери аптекаря, доброй душе моей, купил дом в приличном районе. Жаль, родители этого не увидели...
Правда, были и падения. Один раз чуть всё вообще не накрылось. Я утверждал проект новой паровой станции на окраине. На бумаге всё было годно — завизировал и поехал на станцию с авторским надзором, следить за испытаниями.
И как чувствовал: через неделю — авария, заклинило клапаны, давление пошло вверх. Местный инженер, пацан ещё, прибежал в мою каморку весь в саже: «Кранкшафт, коррозию тебе на поршень! Ты подписывал? Иди разбирайся, там котёл сейчас рванёт». А мне и стыдно, что какой-то юнец вопреки всей субординации на меня орёт, да ещё и за дело — и надо всё это как-то исправлять. Я промямлил что-то, а он плюнул и дверью хлопнул.
Парень-то хоть и устроил бучу, но аварии не допустил. Когда он вышел из котельной — весь ошпаренный, с дрожащими руками — то посмотрел на меня... Вот этот взгляд до сих пор как сейчас помню, презрение такое, что хоть сквозь землю провались.
Потом разобрались, конечно, но свой урок я получил. На бумаге-то считать и чертить несложно, а за каждым чертежом стоят работяги, которые потом полезут в спроектированную тобой котельную дышать паром и крутить горячие гайки. И из-за ошибок гореть будут они, а не ты. Вот это я тогда усвоил.
***
Когда мне исполнилось пятьдесят восемь, меня вызвал обер-министр фон Вассерштейн. В департаменте его, правда, называли не иначе как Вассершвайн — за розовую рожу, щетинистые бакенбарды и привычку совать свой пятачок во все дела. Ну это я так, к слову.
Я вошёл в его кабинет — огромный, с потолками под пять метров и стенами, сплошь завешенными геологическими картами и схемами. За массивным столом из тёмного дерева восседал сам министр, поправляя монокль и листая какие-то бумаги. Ох, важный был, чертяка!
— Заместитель директора департамента горхоза Вальтер Кранкшафт, — представился я.
— А, Кранкшафт, — кивнул он, не поднимая головы. — Садитесь. У меня для вас новость.
Я сел на край кресла. Когда начальство говорит «новость», жди подвоха.
— Через два месяца, — начал Вассерштейн, наконец посмотрев на меня, — мы проводим церемонию запуска проекта «Прометей». Слышали о таком?
Вопрос был риторический — про «Прометея» слышали все. Грандиозный проект, опус магнум Санкт-Кобурга: освобождение геотермальных разломов и запуск сети паровых станций на глубинном жаре. Прорыв в энергетике и будущее всей Империи. Пресса только об этом и трубила последние полгода.
— Да, господин министр, — ответил я.
— Отлично. Так вот, церемония будет... масштабной. Пресса, депутаты, представители Короны, инженеры со всей страны. У меня в этот день, к сожалению, другие дела государственной важности, и нужен человек, который перережет церемониальную ленточку и произнесёт речь. Кто-то... представительный. — Он посмотрел на меня поверх монокля. — Вы как раз подходите. Безупречная репутация, тридцать лет службы на благо народа.
Я выдохнул. Новость-то хорошая!
— Конечно, господин министр. Почту за честь.
— Вот и славно! — Вассерштейн довольно хрюкнул. — Подготовьтесь. Обратитесь в канцелярию, речеписцы вам помогут с речью. Минуты три, не больше. Отрепетируете потом с протокольным отделом. Вопросы?
— Никаких, господин министр.
— Тогда вы свободны, Кранкшафт. Церемония состоится двадцать третьего числа, в полдень, на площадке у Старой плотины.
Вышел я от него окрылённый. Дурак старый...
***
Следующий месяц прошёл в приятной суете. Речеписцы набросали мне пафосный, но короткий текст про энергию будущего, про благо народа, про торжество прогресса. Я выучил его наизусть, отрепетировал перед зеркалом раз двадцать. «Говоришь, как настоящий оратор!» — похвалила Агата, моя жена. Добрая была душа, всегда меня подбадривала.
Протокольный отдел прислал мне новый костюм — тёмно-синий, с золотыми пуговицами и вышитым гербом департамента на груди. Я примерил его и почувствовал себя значительным. Вот он, думал я, момент славы!
Двадцать третьего июня, ровно в полдень, я приехал к Старой плотине. Должно быть, вы уже догадываетесь к чему идёт? Конечно, я б тоже догадался, если бы не упивался своим звёздным часом.
К открытию «Прометея» Санкт-Кобург подготовился с большой помпой. Трибуны для гостей постепенно заполнялись почётными гражданами всех сортов и ведомств, оркестр наигрывал торжественный марш, повсюду сновали журналисты с блокнотами, фотографы со своими громоздкими аппаратами на треногах. Красота, одним словом.
Меня встретил распорядитель церемонии... Как же его звали? Клапс? Нет, постой... Клинкет? Тьфу, старость — не радость. Точно, Клапс. Молодой такой, был ещё в тот день в треуголке с вентилем.
— Господин Кранкшафт, — поклонился он. — Добро пожаловать! Пойдёмте, я покажу вам, где вы будете стоять, куда смотреть для фотографов.
Он повёл меня к центральной трибуне, попутно рассказывая об истории этого места. Плотину, говорит, построили в те годы, когда ещё верили в силу холодной воды и решили укротить Штале, злую и быструю реку в двадцати километрах от Санкт-Кобурга. Это было инженерное чудо своей эпохи — не великое, но полезное. Но прошло время, и чудо превратилось в проблему. В недрах обнаружили горячие пласты и паровые карманы, способные питать машины не годами, а поколениями. Водохранилище же прижимало землю, как камень давит на крышку кипящего котла.
Я кивал, слушал вполуха и улыбался гостям, которые рассаживались на своих местах. Трибуна находилась на возвышении, на фоне самой плотины — серой громады из бетона и стали.
Поднявшись, я увидел стойку и нечто большое, накрытое чёрной тканью. Я повернулся к распорядителю:
— Клапс, где же моя ленточка? Я всю дорогу думал, как эффектно её перережу.
— Какая ленточка? — спросил распорядитель. Потом до него дошло, и он махнул рукой.
— Мы посоветовались с министерством и решили, что просто перерезать ленточку — слишком банально для такого масштабного проекта. Поэтому решили добавить элемент зрелищности.
Он сдёрнул покрывало, и я увидел замысловатый пульт, усыпанный какими-то лампочками, датчиками и хитросплетениями труб.
Я почувствовал, как холодеет спина.
— Какой элемент?
Распорядитель улыбнулся:
— Вы произнесёте речь и дёрнете рычаг детонации. По всему основанию плотины проложен подрывной контур, и мы вскроем её как скорлупу. Сначала снимем замок у основания, потом тело даст трещину, и только в конце уйдут устои. Вода не рухнет стеной — она пойдёт веером, как если бы плотина просто устала держаться. Мы считали фронт, скорость, объём. Ни одной лишней секунды.
Он взглянул на меня так, будто речь шла не о взрыве, а о точной настройке часов. Увидев, что я стою как вкопанный, Клапс добавил с улыбкой:
— Не волнуйтесь, жителей ниже по течению мы уже давно переселили. Рычаг здесь нужен не для взрыва. Он нужен, чтобы мир понял: наступают новые времена, а старую эпоху мы не будем разбирать по кирпичику. Мы её просто выключим.
***
Я смотрел, как давление разрывает бетон изнутри, как река прорывается наружу, словно выдох после долгой задержки, и смахивал навернувшиеся слёзы. Не к лицу с трибуны рыдать при всём честном народе.
Сорок с лишним лет я пытался обмануть судьбу, а она, оказывается, терпеливо ждала. И, наверное, в голос смеялась. Может, я бы стал хорошим инженером, как хотел отец, и дёрнул бы за этот рычаг как мастер, гордый за свою работу. Мог пойти в военные — и дёрнул бы его, будучи командиром подрывной бригады, с чёткими приказами и без сомнений. Но я выбрал бумажную работу, думал, что спрячусь в бюрократии, и всё равно пришёл к чёртовому рычагу — только не как архитектор чего-то нового, великого, а как... как случайный гость на свадьбе, которого попросили произнести тост.
Старый котелок, скажете вы. Да, но я прожил достойную жизнь. Не героическую, не великую — но честную. А быть честным в нашей профессии, поверьте, дорогого стоит. И если бы мне довелось вернуться в четырнадцать и снова посмотреть видение в Судьбографе... не знаю. Может, хватило бы смелости провернуть всё по-другому. А, может, и нет.
От судьбы не уйдёшь — это я вам точно говорю. Но можно принять её с достоинством.
***
Я замолчал и посмотрел на молодых ребят, что сидели передо мной и слушали — кто с интересом, кто уже зевая. Что ж, не все истории увлекательны.
— Ну что, — сказал я, поднимаясь со своего потёртого стула у пульта управления. — Механизм, кажется, починили. Слышите? Пар уже не шипит.
Один из парней — самый нетерпеливый — вскочил:
— То есть... мы можем? Сейчас?
— Можете, — кивнул я, отходя в сторону. — Заходите по одному. Голову в шлем, смотрите в окуляры. И помните, что я вам только что рассказал.
Юная шестерёнка, что сидела в углу и молчала всё время, подняла голову:
— А вы... вы правда тот самый Кранкшафт? Вы рассказали, как открыли проект «Прометей» на церемонии, но не упомянули, что потом много лет им руководили и получили Орден Механического Льва от самого Императора?
Я усмехнулся:
— Я бумажный лев, милая, не механический. Проект достиг успеха благодаря талантливым инженерам. А я просто сидел за дубовым столом и следил, чтобы бюджет сходился, и печати стояли, где надо. Вот и вся мля героика.
— Но орден-то вам дали, — не отставала она.
— Дали, — согласился я. — Красивая штука, тяжёлая. Лежит дома в футляре, Агата пыль с него стирает.
Кто-то из парней фыркнул.
— Так вы что, всю жизнь проработали на проекте, который вас всю жизнь кошмарил? — спросил он.
Я затянулся трубкой и выдохнул дым. Ну и словечки...
— Ирония, да? Сорок лет бегал от механизмов, а потом ещё столько же отдал первому и самому большому геотермальному проекту в Империи. Судьба, видимо, решила, что одной шутки мало.
— Погодите! — воскликнул нетерпеливый юнец. — А как вы вообще здесь оказались? Ордена, проекты — и вдруг оператор Судьбографа? Это же... ну, не обижайтесь, но это совсем другой уровень.
Я усмехнулся:
— Вышел на пенсию. Жена рада — наконец-то дома сижу, не пропадаю на работе. А я, честно говоря, откровенно скучаю. Вот и устроился сюда, сижу на общественных, так сказать, началах. Плюс... — я похлопал по корпусу агрегата, — мне нравится эта штуковина. Старая, в которую я лазил, конечно, посолиднее, помассивнее была, не то, что эти ваши, пальцем тронь — и всё, заело. Она когда-то мне жизнь сломала, а потом, если подумать, и собрала обратно. Справедливо, что теперь я за одной из её... как бы это сказать... внучек присматриваю.
— И рассказываете истории, — подытожила девушка.
— Только когда ломается, — кивнул я. — А ломается она часто. Старая уже, как и я. Идите уже. Судьба ждать не любит.
Тот, кто торопился, первым и полез в Судьбограф. Я приладил шлем, запустил механизм, прислушался к пару — верно звучит. А сам подумал: а вдруг я всё неправильно понял? Может, мой настоящий рычаг ещё впереди? А, может, я на него только что нажал?
Старый дурак. Столько лет прошло — всё, отпусти уже. Но руки всё равно дрожат, когда жму на рычаг.