---
Невеста-не невеста
Утро всегда пахнет одинаково – черным хлебом, черным маминым кофе. Утро на вкус – вареные яйца с солью и мой сладкий чай, утро хрустит снегом под ногами, дребезжит трамваем, поет, как радио. Утро врывается в мою жизнь атакой на все органы чувств после глухой ватной ночи, где я была наедине со своими мыслями. А это всегда мучительно.
Когда кругом тишина и темнота, мне нечем отвлечься, через меня идут и идут образы, как будто я вокзал, полный людей, и под макушкой у меня эхо множества голосов. Иногда спасает музыка в наушниках, но под нее так же трудно заснуть, как и без нее. Я лежу всю ночь в полудреме, а люди идут и идут, разговаривают о своем, иногда задерживаются у моей кровати. Почти всегда незнакомые. Но чаще всего задерживается папа. Сидит у меня в ногах, что-то долго и нудно объясняет, но трудно разобрать, я засыпаю под его бормотание: “Маша, Машенька, Машутка”. Его похоронили четыре года назад. А братика – на два года раньше, но он не приходит.
В детстве я думала, что у всех ночи проходят вот так. Что все просто лучше стараются, соблюдают режим и умеют не обращать внимания на вот это все. Что, если я буду более дисциплинирована, то и у меня получится. К девятому классу поняла, что это ненормально, и решилась поговорить с мамой. И долго мама надеялась, что я “перерасту”, что это нервы, фантазии, страх перед ОГЭ. Но я засыпала на уроках, путала приходящих с живыми людьми, и маме пришлось смириться с тем, что визит к психиатру необходим. Однако и врач не помог. У меня не нашли никаких отклонений, прописали успокоительное, магний, витамины группы B. Кое-кто из учителей жалел меня, подруга Оля заняла твердую позицию: “Со мной без Маши дружить нельзя”. Так что обошлось без буллинга. Так, легкие подколки.
А я старалась справляться. Наушники. Таблетки. Не обращать внимания на незнакомцев – и на папу. Возможно, мама и врачи правы – сдам ЕГЭ, поступлю, перерасту. Я считала дни. Ждала, когда все закончится. И конец оказался совсем не таким, как я ожидала.
Мое последнее утро пахло так же – черным кофе и черным хлебом. Черное небо, а над горизонтом – словно царапина – полоска зари. Глядя на это, я решила надеть черное вязаное платье, но мама назвала мой вид траурным и убедила надеть сверху белый воротничок с бомбошками, который связала для нее бабушка. В нем я выглядела как гимназистка из девятнадцатого века. Сегодня был сдвоенный урок литературы по Достоевскому, и мне показалось, что я вписываюсь.
Я не выступала с сообщением, Николай Валерьевич был из тех учителей, которые жалели меня – или просто не хотели связываться, поэтому я всего лишь готовила письменно цитаты из “Братьев Карамазовых” о смысле жизни и смерти. Например:“Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить”. Эта мысль преследовала меня весь остаток дня. С утра я не понимала, для чего живу, а вечером думала о том, чтобы только жить, неважно, для чего, даже неважно, как.
День казался совершенно нормальным. Николай Валерьевич спросил меня о самочувствии, предложил открыть окна, пока идет перемена. Я положила сумку, распахнула окно и осталась возле него, всей грудью вдыхая сырой октябрьский воздух, глядя на сине-серебряное небо, под которым золотые купола далекого собора казались зеленоватыми, на бесконечные ряды пятиэтажек вдоль реки, такой же сине-серебряной, как небо. Мне казалось, что глубоко под кожей я чувствую все то, что происходит под землей – как засыпают на зиму семена сорных трав, полевки и хомяки, как застывают насекомые, как сочится влага в почве. А в небе я ничего не чувствовала, и казалось, что небо – всего лишь отражение земли, и там, за серыми тучами, в космическом черноземе те же полевки, насекомые, те же старые кости всеми забытых людей.
Прозвенел звонок. Пришлось закрыть окно.
– Рассаживаемся в соответствии с произведениями, по которым я просил вас подготовить сообщения. Первый ряд “Братья Карамазовы”, второй “Преступление и наказание”, третий “Идиот”. Оля готовила по рассказу “Бобок”, садись на заднюю парту третьего ряда.
Пришлось забрать свои вещи и пересесть на третий ряд, к Оле, подальше от окна.
– Итак, тема урока: “Смерть как катарсис в произведениях Достоевского”. В конце я дам биографическую справку и мы подведем итог. Но, прежде чем начнем, давайте ответим на вопрос, кто как думает – смерть у Достоевского – это трагедия, наказание, очищение или может быть даже награда?
В голове мелькнуло воспоминание из какого-то текста – чей-то покойный отец во фраке и цилиндре обхватил его руками и ринулся с ним в бездну. Стоп, это, кажется, у Чехова, в “Палате 6”.
– Маша что думает? – спросил меня Николай Валерьевич.
– Она спит, – хихикнула Алина, сидящая передо мной.
Надо было срочно что-то сказать, но в голове вместо Достоевского так и вертелся образ из “Палаты 6”, к тому же на первой парте сидел мой отец в гитарой в руках, а рядом стоял маленький братик в грязной куртке, на груди – отпечаток шин. И я не могла отвести от них взгляд. То ли учитель понял, что со мной опять неладно, то ли просто пауза затянулась, но он кашлянул, сказал: “Понятно” и отошел. Девчонки развеселились, за галдежом мне послышалось, что папа сказал, что исполнит романс группы “Аквариум”:
“Когда Достоевский был раненый
И убитый ножом на посту,
Матросы его отнесли в лазарет,
Чтоб спасти там его красоту”.
Девочки притихли, слушая песню, а я растерялась. Папа был тут, на уроке, играл на гитаре, пел, и братик подпевал тоненьким голоском, и все слушали. Должно быть, я сплю?
– Это кто? – прошептала Оля.
– Это мой папа и мой брат, – ответила я, не сводя с них глаз.
– Какой-то сильно молодой у тебя папа. И нерусский.
Папа и брат встали и ушли за парту позади нас. Когда они проходили мимо, я тоже удивилась, что папа такого маленького роста, молодой очень, и волосы совсем другие – черные, колечками падают на плечи. Я поняла, что меня опять глючит. Это был кто-то другой.
– Поблагодарим наших гостей, а теперь готовимся к выступлению, сначала первая парта, у всех по три минуты, – Николай Валерьевич поставил на стол песочные часы. И тут открылась дверь и зашли люди. Они все были такие же невысокие и темноволосые, как человек с гитарой, вроде даже на одно лицо – худощавые, с густыми бровями, яркими глазами.
– Это тоже твои родственники? – прошептала Оля.
– Это же китары, – обернулась Алина.
– У нас урок, – сказал Николай Валерьевич, но к нему сразу подошли двое и силой усадили его на стул. Мне было плохо видно с третьего ряда, что там происходит, девочки привстали с мест, загалдели, и вдруг воцарилась тишина. В класс всё входили и входили люди, заполняли проходы между партами, пахло кожаной одеждой, какой-то травяной горечью, как от сена, табаком.
– Что происходит… – я не поняла, кто громко прошептал.
– Сдаем телефоны, – резкий, как воронье карканье, мужской голос.
– Ограбление это что ли…
– Нет.
“Гости” стояли с двух сторон от каждой парты и контролировали каждое движение, они забрали и телефоны, и сумки, какие-то тетки в полосатых пестрых кофтах обыскивали девчонок. Вещи все свалили позади стула учителя. Когда все снова разошлись, я пыталась между людей рассмотреть, что с ним. Видела только, что он сидит на стуле и молчит, а возле него стоят двое. По двое стояло и у каждой парты. Зоркие и цепкие, как хищные птицы.
Дверь снова открылась. Я боялась пошевелиться, и только между лохматых голов девчонок пыталась разглядеть, кто вошел. Видно было только что-то белое, светящееся, ярче желтого света лампочек.
– Спокойно, ученики, просим прощения, что прервали урок и напугали вас, но ситуация очень серьезная.
Я ждала чего угодно. Терроризм, война, ограбление, эпидемия. Но он сказал, что у них срочно свадьба. И невеста среди нас.
Кто-то даже захихикал. Но “гости” были довольно мрачны.
– Если она сейчас выйдет, мы уйдем, и никто не пострадает. Если нет – мы будем ее вызывать.
– А вы ее не знаете, что ли? – удивилась вслух Вероничка.
– Главное, чтобы она узнала. Или вспомнила. Может, не сразу, но мы без нее не уйдем.
– А если кто-то назовется невестой, вы остальных отпустите?
– Ну хоть пацанов отпустите.
– Можно я уйду? Я точно не ваша невеста, и мне надо срочно к маме на работу.
Я зажмурилась – так бездарно врать, посреди урока и без телефона прямо приспичило на работу. Но китары не заметили. Вид у них был скорее трагичный, они были похожи на самураев, которые готовы на смерть. Словно в ответ на мои мысли, они вдруг вытащили ножи. Кто-то вскрикнул.
– С этой минуты право говорить есть только у невесты. Кто-то что-то произнесет – будет проверен женихом. Самозванка поплатится жизнью. Так что сидим молча и молимся, а невеста старается вспомнить, кто она, и выходит к нам. И поскорее. Потому что сейчас мы начнем проверять всех.
В классе стало тихо. Кто-то на первом ряду старался сдержать истеричные слезы, слышались только судорожные вдохи. Я не могла понять, почему молчит Николай Валерьевич. Он пригласил тех, что сидели сзади меня с гитарой, неужели он с ними заодно?
– Итак, невеста. Ты вспомнила, кто ты? Ты выйдешь ко мне? – мужчина в белом отошел к доске, и тогда я его увидела. Нет, мне его лицо было не знакомо. Я понятия не имела, что тут творится. Я видела китарок на рынке, осенью их караван всегда останавливался на окраине города в Южном парке, но никогда даже не разговаривала с ними. Мама запрещала. Но сейчас, когда я посмотрела на этого человека, чей-то голос в моей голове сказал ясно и четко:
– Узнай меня сам. Выбери меня. Тогда я выйду.
Я начала считать вдохи и выдохи. Я подумала, как мне не повезло быть сумасшедшей – хотя сумасшедшей меня никто не называл, по крайней мере в глаза, ведь мне так и не поставили никакого диагноза, кроме легкого невроза в связи с учебой. Вот сейчас я брежу или сплю, вот сейчас я сделаю что-то на нервной почве, засмеюсь или заплачу, и они меня примут за самозванку и убьют. Я покосилась на женщину, которая стояла слева от меня в проходе. Ее нож был размером с бутылку молока. В темных косах была проседь. Полоски на кофте оказались орнаментом из пляшущих человечков, лошадей и собак. Она скользнула взглядом по мне, и я отвернулась, испугавшись.
– Зовем невесту-не невесту, в первый раз, добром зовем, – объявил кто-то. Женщины отошли за третий ряд, к стеклянному шкафу, в проходах остались только мужчины. Стало виднее. Учитель был привязан к стулу, рот замотан какой-то тканью, возле горла у него был нож. Лучше стало видно человека в белом – ему было около тридцати лет, черные волосы до плеч, я бы не отличила его от других китар в комнате, даже под страхом смерти. Что в нем особенного? Был ли он жених, или какой-то вождь?
Я плохо знала культуру китар. Жизнь в пути, как у цыган, какие-то сказки о потоках, по бороде ветра, по волосам реки, вроде как они ходили одними дорогами, меняя их в зависимости от погоды, лунного цикла, направления ветра. Они не попрошайничали и не гадали за заработок, но верили в потоки внутри людей так же, как и в природе, и могли по этим потокам и предсказывать, и лечить. Что-то я читала, но очень давно. Жили торговлей, ремеслами. Землепашество у них было грехом, нарушением потоков, да и от огорода шиш сорвешься в дорогу с переменой ветра, поэтому всех обычных людей они звали сеялки, сейки – от слова сеять. Неужели они решили жениться на сеялке? Или у нас в классе учится китарка?
Я принялась оглядывать девчонок, хотя знала их уже несколько лет. В это время женщины за моей спиной запели.
– Невеста-не невеста, ветер северный твой брат, ветер южный твой брат, ветер западный твой брат, ветер восточный твой брат, куда луна уйдет, там твой дом, где солнце встанет, там твой жених, выходи, выходи, будешь нашей матерью, будешь наша кормилица, снов сновидица.
Оля фыркнула. На нее обернулись. Она замерла, испуганно глядя перед собой. Хотела бы я знать, что ее насмешило. Медленно, стараясь, чтобы не заметили, я взяла ручку и написала прямо на обложке моей тетради: “Что смешного”.
Оля так же медленно взяла ручку и написала: “Это похороны. Не свадьба”.
Я заметила, что “гость” с ее стороны наблюдает за тем, что мы делаем, но молчит.
“Откуда ты знаешь?”
“Готовила доклад по краеведенью”.
– Выходи, невеста, выходи, красавица, по следам твоим мышьи стаи, по косам твоим змейи стаи, мы твоя стая, мы твои люди, выходи, кормилица, хворей наших строптивица, ай ай ай…. – нестройно пели женщины.
Алина впереди меня попыталась зажать уши, но ее “гость” взял ее за руку и держал.
– Выходи, невеста-не невеста, кровь гниет, хлеб горек, реки поперек себя потекли, потоком в землю, ай, ай, по второму разу слезами просим, дети поперек стариков с потоком в землю, ай ай, смерть поперек жизни .
У меня начала болеть голова. Было душно, запахи стали резкие совсем. В это время некоторые мужчины пошли вперед, и стало видно еще больше – там, где стоял человек в белом, лежал хлеб, обычные батоны из магазина, на грязном полу. Тот, что в белом, пошел по второму ряду, внимательно вглядываясь в лица учениц. Мужчины впереди начали танцевать, что-то вскрикивая, женщины вторили – ай, ай. И вдруг танцующие китары начали втыкать ножи в хлеб, и из хлеба потекла красная жидкость.
– Это кровь? – спросила Вероничка с испугом. Человек в белом подскочил к ней, схватил за волосы и оттянул голову назад, внимательно глядя ей в глаза. Она заныла, и он отпустил, отрезав клочок ткани с воротничка.
– В следующий раз это будет твое горло, – пообещал он и пошел по третьему проходу туда, где сидели мы с Олей.
Все молча смотрели на хлеб, жидкость текла, пузырясь, хлеб размок. Откуда ее там столько?
– Ай, ай, поток жизни назад пошел, поток крови наружу, сердце червей полно… – нудно пели женщины сзади.
Мне было очень плохо. Я не боялась крови, но не могла смотреть на этот раскисающий хлеб в луже красного. Меня тошнило, сильно заболело сердце. Оля под партой сжала мою руку, я вспомнила, что надо считать дыхание. Меня так учили, во время панических атак.
– Хватит. Ты просто мучаешь всех и себя тоже. Хватит. Встань, – снова послышался голос. Если бы не знакомое “вокзальное эхо” под самой макушкой, я бы не догадалась, что этот голос из моей головы, настолько он был чужой и резкий.
Я повернула голову и посмотрела туда, где стоял человек в белом. Тот не сводил с меня глаз.
– Он знает! – сказал “голос”. – Но ему надо, чтобы ты пошла сама. Чтобы ты отдала сама.
Я отвела взгляд, медленно оглядела класс. Я говорила себе, что я просто нервная. Что мне, как всегда, кажется, будто я в ответе за все. Может, это был сон? Я сплю, Алина смеется надо мной, Оля делает доклад, песок сыпется в часах.
Я посмотрела на часы на столе. Песок сыпался. Их никто не трогал. Неужели весь этот кошмар длится три минуты?
Сзади шумно встали из-за парты мужчина с гитарой и мальчик. Прошли туда, где лежал размокший хлеб в темной луже. Мальчик встал у доски. Он опустил голову и расстегнул куртку со следами шин. Мужчина прислонил гитару к парте и взял нож.
– Выходи, невеста-не невеста, добром просили, слезами просили, кровью требуем.
Девчонки взвизгнули. Несколько человек гости схватили за волосы, как давеча белый – Вероничку, и занесли ножи. И точно так же сделал мужчина у доски – схватил мальчика, и… Тут я перестала себя контролировать.
– Это я.
Я встала, будучи полностью уверена, что я самозванка, и сейчас меня порежут. Но я больше не могла этого выносить. Пусть порежут, пусть заберут, только бы не смотреть больше на вот это все!
Я стояла, глядя на мальчика у доски. Никто не двигался. Все молчали. И вдруг моего затылка кто-то коснулся. Я обернулась. Мужчина в белом не отнял руку от моей головы, и я чувствовала от него запах пота. Он стоял очень близко, я удивилась, какие воспаленные у него глаза.
– Что ж ты молчала, Мария. Едва не довела нас до крови.
– Мразь, – прошептала в шоке Алина. Знала бы она, в каком я была шоке.
– Но я не… Я просто..
– Испугалась. Не проснулась. Ничего, – он говорил так тихо и ласково. – Ты долго не думай. Хочется что-то сделать – сделай. Так легче будет. Потихоньку вспомнишь. Идем.
– Это ошибка, – хотела сказать я, но прикусила язык. Пусть это буду я. Все выживут. Главное, выйти из класса. Есть же мама, мне нет еще восемнадцати. Мама в полицию обратится.
Он взял меня за руку и повел к столу учителя. Мне было трудно дышать. Переступая через сумки и рюкзаки, я открыла окно. Небо прояснилось, солнечные пятна по реке и тротуару, а многоэтажки серые, туманные. И запах – листьев, реки, свежести. В голове прояснилось.
Господи, что я наделала. Что мне теперь делать?
С Николая Валерьевича сняли веревки, никто больше ему не угрожал, но и он не дергался, не кричал, только глотал часто, было противно смотреть, как дергается его кадык.
– Маша, это правда, ты их знаешь?
– Нет, – тихо ответила я. – Вы позвоните моей маме, ладно? И в полицию.
– Куда хотите звоните, когда мы уйдем, – сказал мужчина с гитарой. – Только сейчас напечатайте на комьютере: – Я, Николай Валерьевич Кузнецов, отдаю мою ученицу Марию Ивановну Светлову. Число. Распечатайте и подпишите.
– Почему я?
– Папы у нее нет. Вы ее учитель. Вы за нее отвечаете, по крайней мере, в школе.
– Я не буду.
Я посмотрела на часы – их никто не трогал, песок сыпался. Может быть, я все же сплю? Потом посмотрела на девчонок, которых держали за волосы. И сказала твердо.
– Подпишите, Николай Валерьевич. Вы же видите, мы в заложниках. Их перережут всех, если вы не подпишете. А так все закончится.
Он подписал.
И тут же все наши “гости” вышли за дверь. Последними вышли женщины, они собрали в мусорные мешки хлеб, вытерли все бумажными полотенцами, вежливо попрощались. Когда за ними захлопнулась дверь, песок в часах весь закончился. Я подошла к ним, взяла в руки – три минуты. Мистика.
Меня китары с собой не взяли.
Мне задавали миллион вопросов, на которые я отвечала только “Не знаю”. Я хотела домой, никак не могла найти свою сумку. Все закончилось? Или они ждут меня на улице? Николай Валерьевич куда-то вышел. Оля взяла меня за руку и повела прочь.
– Тебе скорее надо домой, там все расскажешь маме, обратитесь в полицию.
На улице было пусто. Я почти поверила, что мне все приснилось. Запыхавшись, мы пошли медленнее.
– Вышла замуж раньше всех в классе, – сказала Оля, и мы засмеялись.
И тут из-за магазина вышли китарки. Много невысоких тетушек в полосатых кофтах. Девушки в вязаных белых шалях. Женщины в черных платьях, как у меня. Я со своим нарядом прямо отлично вписывалась в их компанию.
– Сестра, – женщина взяла Олю за руки и вложила туда пригоршню каких-то грязных украшений. Я рассмотрела свисающие цепочки, некоторые с крестами. – Возьми. Это много золота. Отнеси ее маме за дочку.
Оля осталась позади, держа в руках золото, цепочки свешивались у нее между пальцев. А на меня накинули белую шаль и повели к реке. Посадили на скамейку. Подошла женщина в красном, плюнула в меня и сказала:
– Я должна быть невестой.
Она плюнула еще раз, и там, куда попала ее слюна, по мне начали разбегаться большие красные пауки. Я замерла, боясь, что они меня укусят, но, повинуясь порыву, плюнула в женщину в красном. Та поклонилась и отошла. Я потеряла ее из виду.
Подошли девушки в белом, я удивилась, насколько болезненный у них был вид. Круги вокруг глаз, худоба. Мне протянули доску, на которой лежали бутерброды с маленькими рыбками, типа шпрот. От них воняло, и, кажется, в них были черви.
– Мне это есть? – спросила я.
– Нет, дай нам покой.
Я ничего не поняла. Взяла брезгливо одну рыбку и порвала пополам. Черви упали на хлеб, я кинула их в девушку, что стояла ближе. Черви, упав на нее, стали в два раза больше, и она со вздохом облегчения опустилась на землю, черви росли, а она таяла. Я сделала то же самое с другими. Закончив, черви скрылись в земле, а девушки взвились в небо белыми мотыльками.
Вдоль набережной загорелись фонари. Люди все подходили и подходили. Кто с чем. С клубком ниток с ржавой иглой. С топором без топорища. С книгой без обложки. И каждый со вздохом облегчения в конце концов улетал в вечернее небо, кто птицей, кто мотыльком. Работы было много, руки будто сами вспоминали, что надо было делать, и я подумала о маме только один раз, почувствовав, что получив золото и услышав сбивчивый рассказ Оли, она упала, и сердце у нее остановилось.
За моей спиной китарки пели: – Невеста-не невеста, ай, ай, кормилица наша, сновидица наша, успокоительница наша...