---
Нурарихён
Когда Ян в сумерках проходил мимо помойки, ему показалось, что в кресле кто-то сидит.
Здравствуйте, подумал он и замедлил шаг.
Над старым креслом, которое ранним утром выволокли из подъезда соседи с двенадцатого этажа, поднимался легчайший дымок.
— Составлю вам компанию, — задумчиво сказал Ян и щелкнул зажигалкой. Вертикальный зелёный огонек рванулся к небу и тут же опал, укрощённый.
Так они и курили вдвоём у мусорных баков, пока Ян не сказал:
— И долго вы собираетесь тут сидеть?
– Всегда, — негромко ответили из кресла. Теперь того, кто в нём расположился, уже было можно разглядеть. Правда, исключительно искоса.
Он сидел, запахнув полы домашнего кимоно, и дымил трубкой. Очень по-домашнему, только место не самое удачное выбрал. Что ему, так дорого это кресло?.. Или в чём тут дело?
— Вы Нурарихён, да? — спросил Ян.
— Отрадно, когда на чужбине кому-то известно твое имя, — отозвался его полувидимый собеседник. Весьма уныло отозвался. Может, и к лучшему: еще неизвестно, как выглядит радость в исполнении старого японского духа.
— Далековато от Японии. Каким ветром вас занесло в нашу столицу?
Нурарихён засмеялся коротко — как газету скомкал.
— Божественным.
По деревьям прошёл ветер, сманил за собой стаю перепуганных листьев. И снова, и снова... Ян смотрел, как листву уносит в небо, и ждал продолжения.
— Понимаете, я как-то прижился в их доме, — заговорил Нурарихён, и Ян тут же понял, что речь вовсе не о соседях с двенадцатого этажа. — Меня с детства видела их внучка, Цукико. Она была…
— Вроде меня?
— Вроде вас, — согласился Нурарихён и снова надолго умолк.
— Когда началась война, Тэцуо, их старший сын, ушёл на фронт. Я вовсе не защитник рода – вы, наверное, это понимаете. Но я отправился с ним. Охранять в бою.
Ян даже про сигарету забыл. Такого он ещё не слышал.
— И… получилось?
— Получалось, — сдержанно ответил Нурарихён. — Пока он сам не пошёл на таран.
Ян внезапно вспомнил, как по-японски будет «ветер богов».
— Камикадзе, — полуутвердительно сказал он.
Старик невесело засмеялся.
— Вы неплохо образованы. Но у нас в ту пору это называлось «Токкотай».
Да уж, неплохо. Два с половиной курса восточки. Потом Ян понял, что японистика — это не его.
— Я падал вместе с ним. Вряд ли меня можно было отличить от раскалённого куска обшивки. Подо мной было ночное море. Темно-синее, в цвет праздничного кимоно. Да-да, мне казалось, что я падаю не в волны, а на самый край праздничного кимоно Тэцуо — вместе с искрой от его сигареты. Он был заядлый курильщик, как все юнцы его поколения…
Старые духи – красноречивые рассказчики. Только слишком любят драматические паузы.
— И что потом? — не выдержал Ян.
— Я не мог умереть вместе с ним, — просто сказал старик. — Я ведь не из ваших. Искры гасли, а я – Нурарихён, я гость в чужих домах… Я живу среди живых. Там не было живых. Ветер подхватил меня и понёс над океаном. Я увидел с высоты палубу корабля. Это был ваш корабль.
— Русский?
— Советский, — педантично поправил Нурарихён. —На борту нёс вахту молодой моряк. Вы, кстати, держите сигарету так же, как он.
— Я её от ветра прикрываю…
— Вот и он прикрывал. Он вдохнул меня вместе с дымом своей папиросы, закашлялся, но ничего не заметил.
— Вы и так умеете?
— Разумеется, но приятного в этом мало. При первой же возможности я залег в спячку в его портсигаре. Так и добрался до суши.
— Только это была уже не Япония, – догадался Ян.
— Нет. Это был Урадзио… Ваш порт, Урадзиосотоку!
Ян мысленно перевел: Владивосток.
— После войны он женился. На очень красивой женщине… У них родились дети. Он стал капитаном дальнего плавания. Много куда ходил – и в Японию тоже. Но я не хотел возвращаться.
— Стыдно было? — понимающе спросил Ян.
Хлопнула дверь подъезда. Мимо прошла, ничего не замечая, соседка со своей печальной белой борзой. Каждый раз, когда Ян её видел, его посещала мысль, что это собака для очень узких улиц. Почти двухмерная.
Когда двухмерная собака с трёхмерной хозяйкой растаяли в дрожащих древесных сумерках, Нурарихён ответил на вопрос.
— Да. Стыдно.
Ян ему посочувствовал. И тут же подумал: не вовлекаться. Духи есть духи.
Вслух он сказал:
— Как можно уберечь того, кто сам пошёл на таран?
— Я мог. Хотя это и не очень просто, я бы мог…
— …в него вселиться, — догадался Ян. — Повлиять на его решение? Повернуть штурвал?
Нурарихён медленно кивнул. Сейчас он был очень похож на печального лысого старика. Только слишком лобастого. Как сибирский ворон.
— Я мог это сделать. Но он был… полон решимости. Разве дух вправе выбирать?..
— Я понял, — коротко отозвался Ян.
На ветру звонко дрожали золотые осиновые листья, и эта дрожь передавалась пространству. Дрожала ночь, дрожали за чёрными ветвями огни дома напротив. Ян уже и сам замёрз как собака, но хотел выслушать целиком повесть старого духа. Дома сразу залезу под горячий душ, обещал он себе. Но дослушать надо.
Повесть оказалась совсем проста. Считая себя недостойным возвращения, Нурарихён остался жить среди чужаков. У красивой женщины и капитана родились близнецы, а у старшего из близнецов — дочка.
— Она тоже вас видела? — предположил Ян.
— Нет, — обронил Нурарихён, помолчав. — Она не может меня видеть.
Не может. В настоящем времени. Ян сложил два плюс два.
— Простите за любопытство, а вас из какой квартиры…?
Он чуть не сказал «вынесли», но вовремя прикусил язык.
— Из сто семьдесят пятой, — ядовито ответил дух. Видимо, сам домыслил фразу.
— Значит, вы говорите о Дине. Михайловы у них фамилия, кажется. С двенадцатого этажа, да?
— Верно. Я говорю о Дине. Она родилась не здесь, в столице, а далеко на востоке. В тот год, когда ваш император предал вас.
— В девяносто первом? — догадался Ян.
— На исходе эры Сёва. Они все ушли, — заключил Нурарихён, и его трубка погасла. — Все, кроме Дины. Никого, кроме неё, не осталось. А она вышла замуж за человека из столицы. Мне было все равно, и я последовал за ней сюда. Вместе с креслом. Из всей мебели она взяла только старое дедовское кресло.
— И всё-таки они его вынесли.
— Родился ребёнок. Сделали ремонт…
Они так и остались ему чужими, подумал Ян. И он им. Бедный старый дух.
— Вам не грустно было столько лет жить среди посторонних?
Нурарихён вдруг засмеялся.
— А я поначалу был не один такой в их доме. В углу стояла старинная швейная машинка.
И Ян узнал, что капризный «Зингер» был стар, ошарпан и слушался только бабушкиных рук. Все думали, это потому, что бабушка у них большая мастерица…
— …а это была простая ревность, — Нурарихён вдруг заговорил глуше и ласковей. — В «Зингере» обитала крохотная китаяночка, совсем крохотная, не больше наперстка. Шила по ночам лунный свет, играла с кошкой. Никого, кроме Марии Леонтьевны, к машинке не подпускала.
— Вы были дружны? Я не про Марию Леонтьевну спрашиваю.
— Ха! Она так и не простила мне Нанкин. Хотя сама покинула Китай много раньше, во времена династии Цин. О войне она узнала случайно — капитан любил вспоминать молодость, а она любила подслушивать чужие разговоры — и перестала мне показываться. Потом «Зингер» наконец сломался, и она просто исчезла. Мне неизвестна её участь…
— Вас надо отправить в Японию, — вырвалось у Яна.
(А ему — залезть, наконец, под горячий душ).
— Я буду сидеть здесь, — отрезал Нурарихён.
— Недолго просидите, — предупредил Ян. — Кресло вывезут на свалку. Мебель запрещено тут оставлять…
Нурарихён в ответ сжался в точку и прочно замолчал.
***
Он звонил в 175-ю квартиру, заранее чувствуя себя тем самым неадекватным соседом, которому открывают один раз, а потом стабильно делают вид, что никого нет дома.
Дверь распахнулась.
— Здравствуйте, Дина. Я с десятого этажа…
Она посмотрела на него неузнающими глазами, потом нашарила на полке с ключами свои очки. Посмотрела ещё раз — сквозь блестящие стекла.
— Да, я вас помню. Вы по ночам курите на балконе и поёте Ника Кейва. Неужели наша машинка залила вас через два этажа?
Ян на секунду растерялся.
— Машинка?..
Ему сразу же представился старый «Зингер» с китайским привидением в отделении для катушек.
— Ну мы же вчера соседей снизу залили, трубу прорвало…
— А! Нет, я не по этому вопросу.
— А по какому?
Она стояла, держа руку на дверном косяке, и за спиной у неё что-то булькало, закипало, пахло свежим кофе и вчерашним супом, отжимало белье, пиликало таймером… В общем, не квартира, а космическая мини-станция, летящая в утреннем сумраке по своей маленькой семейной орбите.
Ян решил зайти с козырей. Прямо с «Зингера»!
— Ваша прабабушка купила швейную машинку «Зингер» на деньги, заработанные в Харбине, – выпалил он. – Она служила няней в семье русского инженера-путейца. «Зингер» слушался только ее рук…
Дина оказалась человеком редкой невозмутимости. Она склонила темноволосую голову набок и спросила:
— Откуда вам это известно?
— Первое воспоминание вашей матери — лотосы, – продолжал Ян, не давая ей опомниться. Зайти в квартиру он не пытался, вещал с порога. – Огромные розовые лотосы. Она видела их в Даляне, где судно вашего деда стояло на долгосрочном ремонте…
— Дальше, — просто сказала Дина.
Вот это выдержка.
— Ваш дед сделал предложение вашей бабушке, обмотав её бельевой верёвкой, когда она развешивала пододеяльники!
Дина вдруг рассмеялась, и гипноз распался.
— Вы это только что сами придумали?
— Нет, не сам. И вы это понимаете. Я специально начал с фактов, которые могут быть известны только вам.
— Ну про бельевую верёвку я не знала, например!
В недрах квартиры запела, докрутив белье, стиральная машинка. Дина махнула рукой: иди уже, иди отсюда, чокнутый сосед с десятого! И уже на пороге ванной обернулась и крикнула:
— Подождите меня на площадке, ладно?
***
Они сидели на детской площадке и разговаривали. Листья летели им на головы сплошным весёлым потоком.
— …типа нашего домового, только бродячая версия. Перелётный домовой.
— Да я его видела в детстве однажды, по-моему, — задумчиво сказала она.
— Серьёзно? А он сказал, вы его не можете видеть.
— Я и не могу! Но однажды я зашла в большую комнату — а там дедушка сидит в кресле и газету читает. Комната была проходная, я пробежала мимо него… и вдруг ка-а-ак вспомнила, что дед на судовой вахте! Заглянула обратно, а там никого. Потом долго боялась затемно в эту комнату заходить, всегда сначала свет включала.
— Ну, это и был Нурарихён. Он так выглядит.
— Как мой дедушка?
— Как кто угодно. Отец, дедушка… в общем, точно не бабушка! Обычно его замечают мельком и думают, что это кто-то из домочадцев.
— А что он делает в чужих домах? Газеты читает?
Ян пожал плечами.
— Газеты читает, курит на балконе, часы подводит… Такой у него стиль жизни. Нурарихён редко задерживается в одной семье надолго.
— А у нас почему задержался?
Ян вздохнул и рассказал ей всё с самого начала. Дина слушала, не глядя на него. Когда он дошел до эпизода с военным кораблём, она вдруг сказала:
— Они возили боеприпасы.
— Кто?
— Курсанты. Дедушка тогда был курсантом мореходки. В сорок пятом их отправили на фронт. Шли бои за Сахалин и Курилы… В общем, дед служил на корабле, битком набитом снарядами. Рассказывал, что дико хотелось курить, а это не разрешалось, потому что корабль от любой искры может взлететь на воздух…
— Но он всё равно курил, — уверенно сказал Ян.
— Но он всё равно курил, — эхом отозвалась Дина. — Он вообще всю жизнь курил.
— Дина, — сказал Ян. — Нурарихёну надо вернуться в Японию, домой. Убедите его, пожалуйста.
— Я?!
— Да, вы. Он полвека прогостил в вашей семье. Я для него никто, просто человек, который видит духов. К вам он, возможно, прислушается. Он уже сутки сидит у помойки в старом кресле, понимаете?
— Слушайте, ну я же не потомок этого… камикадзе. Я его даже не вижу!
— Вы мне не верите, — констатировал Ян, вставая с качелей.
— Верю. — Она подняла на него бледное лицо. — Неоткуда вам все это знать.
— Ну так помогите ему. Давайте сейчас вместе сходим к помойке?
Дина посмотрела на него почти с отвращением. Неожиданно.
— Нет, извините. К помойке я с вами не пойду. Мне ещё сына из садика забирать.
***
Кресло стояло у мусорных баков и в субботу, и в воскресенье.
В понедельник за ним приехала машина. Ян, торчавший с кружкой утреннего кофе у окна, чертыхнулся и выскочил за дверь. Оба лифта были наверху, один подползал к двенадцатому этажу. Ян понёсся вниз по лестнице.
На первом его неторопливо обогнал тот самый лифт, который ездил наверх. Двери раздвинулись, и оттуда вылетела Дина. Ага, значит, у нее тоже окна выходят на помойку!
Двое рабочих грузили в машину старое драное кресло вместе с невозмутимым Нурарихёном. В бледном осеннем воздухе он был едва виден, как и дым от его длинной трубки. Дина вихрем пронеслась по двору, разбрызгивая воду из осенних луж, вскинула над головой то, что сжимала обеими руками, — маленькую лакированную шкатулку, — и завопила:
— Дедушка Нурарихён, дедушка Нурарихён, не надо на свалку, вам там не понравится! Полезайте в шкатулку!
Вид у Дины был диковатый, но взгляд направлен куда надо. Хотя Нурарихёна она, конечно же, видеть не могла. Зато сам Нурарихён отрешенно смотрел мимо неё. Вот же стоический дед…
— Дедушка Нурарихён, простите меня!
Яну на миг показалось, что она сейчас бухнется на колени. Но Дина этого, конечно, делать не стала. Вместо этого она расплакалась. Взрослая тётка, а плачет как…
***
Накрапывал мелкий нежный дождик. На клумбе у подъезда цвели осенние крокусы, нежно-сиреневые, с победительно яркими сердцевинками. Нурарихён сидел прямо в крокусах, расстелив по клумбе полы дымного кимоно.
Ян и Дина стояли перед клумбой — придурковатая парочка в кроссах на босу ногу и куртках поверх пижам. На ладони у Яна стояла раскрытая шкатулка. Светилась шёлковым нутром, пахла сигаретами прошлого столетия.
— Я придумала, как вам вернуться в Японию, — говорила Дина, обращясь к мокрым крокусам. — С оказией! У меня парочка японских студентов домой на зимние каникулы летит. Я вручу им шкатулку в подарок, типа на прощание… А там уж вы своим ходом.
— Я помню эту шкатулку, — снисходительно улыбнулся Нурарихён. — Она из Ниигаты. Новодел, конечно, но изящно сработано.
— Её дедушка привез когда-то, кажется, из Нагасаки.
— Из Ниигаты, — поправил Ян и поймал себя на том, что улыбается точно так же, как Нурарихён.
Дина замерла.
— Вы его слышите?
— Ну да. Он говорит, что из Ниигаты.
Ян провел пальцем по лакированной крышке. На крутом мостике через чернильное озеро стояла перламутровая девушка с веером. Лак кое-где облупился от времени, а перламутр остался цел.
— Я подарю ее Сэцуко — это моя студентка, она в Москве изучала классический балет. В Японии ценят нашу балетную школу, знаете? В общем, я скажу Сэцуко, что это ей на память. Она будет тронута, а Нури… Ну…
— Нурарихён-доно, — мягко подсказал Ян.
— А Нурарихён-доно доберётся до родных мест.
Нурарихён вскинул лобастую голову и посмотрел на Дину своими прозрачными, чуть раскосыми глазами.
— Он на тебя смотрит. Чувствуешь?
— Ничего не чувствую, только дедовским куревом пахнет.
— Это потому, что я курю, — сказал Нурарихён. — Но я не твой дед. Я Нурарихён.
— Ты видел? — вдруг спросила Дина. — Ты же всё видел? Каждую ссору, да? Ты знаешь, какая я на самом деле?
Ее круглое, улыбчивое даже без улыбки лицо словно осунулось. Глаза невидяще и упорно искали взгляд старого духа. Тот заговорил:
— Что мне до того? Я не мешал вам, напротив — выключал газ, если конфорка гасла, закрывал дверь, если вы забывали её закрыть. Я даже пытался с тобой играть, когда тебе было пять лун, но ты не моя Цукико, ты не видела меня…
Они твердили каждый своё. Нурарихён перешел на японский, и голос его становился все глуше и глуше, тише и тише.
Токкотай, звучало в пустом воздухе, токкотай… Искры над морем, искры с папиросы, пепел, стряхиваемый за борт, как мне жить с этим бесчестьем?
…я ударила её, ты понимаешь, ударила!
…я обещал, что спасу его…
…папа потерял работу, тогда все заводы позакрывались…
…началась эра Хэйсей…
…я сказала ему, что он неудачник, я презирала их, понимаешь?…
….его самолет упал в океан…
… а потом он умер, и мы не успели помириться…
…и сказала мне, что у них отняли страну…
…они все ушли, ушли, ушли…
…никого не осталось, кроме нас…
…а мы предали их, и почему-то живём.
Дина бубнила все истеричней, старый дух — все бессвязней. Ещё немного, и они, даже не слыша друг друга, войдут в резонанс.
Они уже резонировали – волосы Дины потекли по ветру навстречу Нурарихёну, дымные струи из его трубки потянулись к ее лицу. Они выцветали, таяли вместе. Где-то далеко, у соседнего подьезда, зашлась лаем собака.
И останется от них обоих только тоска да неоплатный долг.
Эта мысль испугала Яна, и он прикрикнул:
— Все, хватит! Хорош!
…они ушли, они покинули нас…
…искры над морем…
Он сгреб Дину в охапку и, заглянув ей через плечо, взглядом показал Нурарихёну: стой! Тот неожиданно внял. Стало тихо. Так тихо, словно вот-вот полетит с неба первый снег.
— Дина, слушай меня: вину искупают жизнью, а не смертью.
— Это он так говорит? — спросила она севшим, неузнаваемо серым голосом. — Ну, домовой.
— Это я так говорю.
***
Самолёт приземлился в заснеженном Саппоро. В рюкзаке Ватанабэ Сэцуко лежала, бережно обернутая в три шуршащих бумажных слоя, старая лакированная шкатулка.
Когда она, уже дома, развернула подарок, перламутровая девушка сверкнула веером с тусклой крышки.
— Это мне моя преподавательница русского на память подарила.
— Старинная!..
— В её семье хранилась, представляешь?
Шкатулка перешла из рук в руки, блеснула шелковой изнанкой и захлопнулась с каким-то странным гулким стуком, словно была полой и очень глубокой внутри.
Качнулась входная дверь. Сквозняк прохладной кошкой пробежал по ногам.
— Кто-то вошёл? — насторожился Тэцуо. Все обернулись в сторону прихожей.
Или вышел, неожиданно для себя подумала Сэцуко. Ей показалось, что в комнате кого-то не хватает. Но нет же, все в сборе: родители, бабушка, брат… кошка.
Тот, кто вышел почти незамеченным из дома Сэцуко, держал путь на юг. С Хоккайдо на Хонсю он переправился паромом. Его приняли за пассажира. Водителю старенькой «Камри» на загородной трассе он напомнил кого-то знакомого, и тот притормозил — а когда понял ошибку, не решился отказать. Старик в ветхом, наверное, еще прадедовском кимоно доехал с ним до поворота на Фукуоку и незаметно испарился на заправке. По крайней мере, когда водитель расплатился за бензин и влез в машину, на заднем сиденье никого не было.
Нурарихён шёл по зимним дорогам Хонсю. Он никуда не спешил. Забредал в чужие дома, ночевал в чужих гостиных, удивлялся, сколько мостов и тоннелей понастроили в Японии за эру Хэйсэй, сменившую эру Сёва. Шёл через ядовитые поля Фукусимы, ночевал в заброшенных домах, откуда ушли люди — но там ему не нравилось, и он шёл дальше, туда, где горит огонь и готовится ужин.
И наконец, когда настала весна и зацвела слива, и рукава его кимоно пропитались весенней пыльцой, вдали показалась Фудзи.
По дороге к дому шагал, помахивая в воздухе дымящейся трубкой, старый Нурарихён в сером, как папиросный дым, кимоно.
Девочка лет четырёх выскочила на крыльцо. Повертелась, привстав на цыпочки, всмотрелась в дорожную даль и торжественно сообщила миру:
— Дедушка вернулся!