---
Ныряльщики
Дом наш сквозной.
От входной до задней двери ведет прямой, как струна, коридор. Это семнадцать шагов, я замерял. Семнадцать моих шагов, девятнадцать Федькиных и целых двадцать два Майкиных. Но Майка протестует и считает меня обманщиком.
Коридор – это старые деревянные, темные от времени панели и фиолетовые обои, наклеенные на треть стены над панелями. Сверху прилагается желтоватый потрескавшийся потолок с тремя лампами. Снизу – коврики: серый, коричневый, снова серый. Еще есть двери. Их четыре. Две с одной стороны, две с другой. По одну сторону коридора находятся комнаты деда с бабкой и кухня. По другую сторону – моя комната, комната Федьки с Майкой и гостиная, в которой мы играем или готовимся к ныркам.
Мне – двенадцать, Федьке – девять, а Майке – шесть. И нырки – единственное наше занятие уже три сезона.
Забыл сказать: наш дом находится на крохотном островке, и вокруг течет поток, который дед называет временным, а бабка – рекой.
Никто из нас не помнит, как мы здесь оказались. Ни я, ни Федька, ни Майка. А бабка и дед молчат. Может, тоже не знают. А может, знают, но считают, что это знание – не для наших ушей. А может быть, знают только про себя. Не про нас. Как бы то ни было, мы тут живем. Электричества в доме нет. Печь на кухне топится дровами. Вечерами бабка зажигает свечи. Время шумит за окнами, и под него так уютно засыпать.
Иногда дед собирает нас в гостиной, сам садится в кресло через коридор и под свет свечей или керосинового фонаря читает нам сказки. Ни одного слова не понять, честно! Он читает с выражением, увлекаясь, словно происходящее в книжке неожиданно захватывает и его, голос деда то набирает силу, то течет спокойно и размеренно, как поток на рассвете. Но все равно я слышу только «фы-фы-фы» и «бу-бу-бу». Я пытаюсь разобрать слова или хотя бы уловить смысл сказки, но всякий раз терплю неудачу. Не знаю, почему так. Федька, кажется, вообще не обращает внимания на слова, просто плывет за голосом деда. Как под гипнозом. А Майка все понимает и даже смеется, когда сказка кончается. Сколько я ее не спрашиваю, о чем читал дед, она всегда говорит: «Далька, ты дурак?». Не знаешь, что и ответить. Дурак, наверное.
Тут еще стоит отметить, что дед все время ходит в темном прорезиненном плаще с высоким воротом и капюшоном, а у капюшона есть крылышки, которые застегиваются и скрывают нижнюю часть его лица. Так вот, крылышки у него все время застегнуты, и мы видим только дедовы глаза и нос, а рта и подбородка не видим.
Возможно, поэтому я и не могу ничего разобрать.
Дед с бабкой у нас странные. Впрочем, каким еще быть людям, если они живут у реки времени? Не знаю, пытались ли они хоть раз покинуть дом. Возможно, им это запрещено. Или же они не знают, куда идти. Ну, в том смысле, что в потоке ты бредешь против часовой и выходишь обратно к дому. Никак иначе. Пробиться куда-то сквозь поток бесполезно, в десятке шагов от берега течение становится стремительным и настолько мощным, что как бы ты ни был крепок, время собьет тебя с ног и утащит черт-те куда.
Там – смерть. Оттуда не вернуться.
Откуда я это знаю, если дед почти с нами не говорит, понять я его не могу, а бабка, похоже, и вовсе немая? А вот оттуда, из дедовых дневниковых записей. Толстую тетрадь, заполненную до половины убористым, но понятным почерком, он однажды подсунул мне под дверь. Среди рассуждений, почему мы здесь и зачем, среди заметок по хозяйству, которые были как наставления, в ворохах строчек, посвященных природе времени, его линейности и вариативности, попадались и чисто практические вещи: о потоке, о его размерах (безразмерный), о безопасной глубине, о том, как чистить поток, как передвигаться в нем, как ориентироваться. Как тащить из него все, что можно.
В прошлом дед и сам был ныряльщиком.
Бабка, наверное, тоже.
Кстати, они никогда не переходили на нашу половину. Коридор был как разделительная полоса. Лежа в своей комнате, я часто слышал, как дед и бабка, поскрипывая половицами, ходят туда и обратно, то ли прибираясь, то ли что-то перетаскивая, а может, распределяя то, что мы натаскали из потока. Иногда кто-то из них останавливался напротив двери в мою комнату, словно пытаясь понять, сплю я или еще не сплю, но ни разу я не видел, чтобы они заходили ко мне или к Федьке с Майкой.
Мы, кстати, тоже не пересекали невидимую границу, позволяющую нам оказаться на половине деда и бабки. Даже на кухню, которая представляла собой открытую, не имеющую одной стены комнату с печкой в углу, рукомойником, разделочным столом и широким кухонным столом, никто из нас ни разу не заступил. Как-то и мысли не было.
В чем здесь было дело, я не знаю. Возможно, нам хватало гостиной и наших комнат. Возможно, что-то отворачивало нас от того, чтобы шагнуть, куда не следует. Мы жили как два мира, взрослый и детский, соприкасающиеся через общее коридорное пространство. Никому хода в чужой мир не было.
Солнце редко заглядывает в наши края.
Над рекой все время стоит туман, вязкая, слоистая дымка, которая имеет обыкновение вспухать над домом кучерявым, пегим пологом. Обычно – все вокруг неуверенно-серое, в коричневатых пятнах, исключая, конечно, временной поток. Почти всегда время в нем – переливчато-розовое, с золотистыми блестками и в черных крапинах, и только в моменты бурь – фиолетово-сизое, взвихренное, в посверках молний.
Но сегодня солнце, нет полога. Удивительно.
Я просыпаюсь от солнечного луча, осторожно трогающего мне лоб. Закрываюсь рукой. Почему-то сразу во мне прорастает уверенность, что это будет замечательный день. Не успеваю задремать снова, как Федька кричит: «Далька! Далька! Солнце!». Ему вторит Майка: «Далька! Далька! Вставай!».
Понежишься тут.
Я спускаю ноги и, пока младшие не прибежали колотить в дверь, кричу в ответ:
– Встал я, встал!
– Ура! – звенит Федькин голос.
За стенкой хохочут и прыгают на кроватях. Я слышу, как скрипят панцирные сетки. Жалко, что я уже вырос из такого беззаботного времяпровождения.
– Одевайтесь к завтраку! – кричу я.
– А умыться? – спрашивает Майка.
Ее хорошо слышно, не как деда. Даже через стенку.
– Само собой! – отвечаю я.
И достаю тетрадь с записями. Минут десять, пока малые соберутся, у меня есть.
«Главное в потоке – быть все время начеку, – пишет дед. – Первое: время должно бить в грудь. Не в спину, в грудь. Если ты чувствуешь, что оно подталкивает тебя, значит, ты идешь по течению, и нужно срочно разворачиваться. Почему это важно для ныряльщика? Потому что в противном случае ныряльщик рискует не вернуться обратно. Мы обходим островок, на котором стоит наш дом, против часовой стрелки, от парадной входной двери к двери задней. Дом всегда должен проступать сквозь поток в повороте головы налево. Хотя бы смутной тенью. Страшно не просто не вернуться, страшно вернутся не туда. Еще хуже – не тем».
Какое-то время я размышляю, что дед имел в виду. Что значит «не тем»? Я всегда я. Очень интересно.
«Второе: высматривай в потоке лакуны, пузыри, пустые области, безвременье. Если попадешь в пузырь, можешь не выбраться. В таком месте ныряльщик теряет волю к жизни».
Да, лакуны я встречал. И крохотные, совсем не опасные, и с человеческую голову, и целые области размером с нашу гостиную. Они по цвету от потока отличаются. Белесые, мутноватые, сложно не заметить. Другое дело, если пузырь крупный, то может тебе все мелководье перекрыть. Тут или сигать к берегу с тем уловом, что есть, или уходить на глубину в надежде, что течение там не слишком сильное.
Одну такую лакуну я Федьке с Майкой показал: «Видите, головастики? Как только такая дура на вас плывет, сразу в сторону, ясно?». Федька покивал, помнится, а Майка спросила: «А почему она – дура?».
«Третье…»
– Далька! – прервал мое чтение Федька, стукнувший в дверь. – Мы уже все!
Умываюсь я во дворе.
Туалет тоже там, и, справляя нужду по-маленькому, я думаю, что мы спускаем отходы прямо в реку времени, пусть и по закрытому дощечками желобку.
Больше просто некуда.
Завтрак наш происходит так: бабка накладывает в тарелки кашу, чаще всего овсяную, реже – рисовую или гречневую. Гречневую я люблю больше всего. Федьке все равно, какая каша. А Майка мечтает о манной. Кажется, манная каша присутствовала в одной из дедовых сказок. Ума не приложу, где она еще могла узнать о манной каше.
В общем, тарелки выставлены на нашу половину стола, дед добавляет каждому по сосиске или сладкому блинчику, распределяет хлеб и выдвигает стол (где-то на метр) на нашу сторону, то есть, в гостиную. Мы садимся, берем в руки ложки. Дед и бабка смотрят на нас через коридор из кухни. Два существа в темных прорезиненных плащах, только у бабки плащ светлее. Не знаю, чего они боятся. Когда я спросил о том, почему они все время в плащах, дед не ответил, а бабка написала на клочке бумаги.
Там было: «Времени».
Цапнет их, что ли, время, если у них кисть или плечо будут открыты?
Каша – овсяная.
Пока мы едим, бабка наливает чай в кружки и подсовывает их нам длинной кочергой, а дед, слюнявя карандаш, составляет список того, что мы должны выловить из потока. Фантазия у него небогатая. Собственно, я и не жду чего-то необычного, хотя в потоке попадается много такого, от чего глаза на лоб лезут. Повертишь в руках, надо это мне или не надо, а потом выбросишь обратно в реку от греха подальше.
Из последнего, например, я куклу выловил резиновую.
Дописав, дед комкает листок и запускает его в мою сторону. Я еще жую, у меня ложка в руке. Комок попадает мне в лоб и чудом не падает в тарелку. Дед фыркает. Майка смеется. В списке: дрова, свечи, керосин, упаковка каши в целлофане или в картоне, консервы (какие получится достать), книги (любые), туалетная бумага, одежда (дед ставит размеры), обувь (еще размеры), часы настенные, радиоприемник и батарейки.
Солнце светит словно в последний раз. Желтые квадраты лежат на полу, на столе, ползут по стенам. Кашу Майка доедает и за меня, и за Федьку. Куда в нее только лезет? Тощее рыжее чудовище с косичками.
Мы запаковываемся в такие же, как у деда с бабкой, плащи, только меньшего размера. Чтобы в нас время не протекло, наверное. Я, конечно, думаю так с некоторым скепсисом, но запаковываюсь со всем тщанием. Липучка, «молния», стягивающие манжеты веревочки, поясной ремень и портупея.
Вернее, сначала я проверяю, как оделись Федька с Майкой. Вечно у них что-то торчит, не зашнуровано, вдето не в ту петлю. Я поправляю, перевязываю, поддергиваю, заправляю под ремень. Майка вертится. Федька сопит, словно у него что-то застряло в носу. Интересно, время может застрять в носу?
– Готовы, – говорю я.
– Ура!
Малые выбегают из дома. Бабка следит за ними из окна. Дед жестами требует, чтобы я повернулся на месте. Я поворачиваюсь. Дед показывает палец – мол, все в порядке. Стол втащен обратно. Я прячу список в карман плаща и топаю к выходу. Дед стучит кулаком по столешнице, требуя внимания. Я оборачиваюсь. Дед чуть сдвигает капюшон, высвобождая ершик седых волос. Несколько секунд он смотрит на меня зелеными глазами, в которых стоит боль и какая-то неясная на меня обида.
– Что? – спрашиваю я.
Если дед что-то и говорит, то я не понимаю – крылышки капюшона все еще закрывают ему нижнюю половину лица.
Я выхожу.
В дорожке от двери до реки нет и десяти шагов. Федька и Майка гоняются друг за другом у туалета и умывальника. Им весело. Солнце. Бабка машет рукой в окне. Машу ей в ответ. Потом поворачиваю направо, дохожу до столба, вкопанного у самой кромки, и освобождаю моток веревок. Веревки легкие, тонкие, с защелкой-карабином на конце, крепятся к столбу петлями. Беру их на плечо. Из вкопанного рядом ящика я достаю упаковку целлофановых пакетов и, вскрыв наполовину, креплю ее на пояс.
Все.
Дед сегодня, конечно, странный, но подумать об этом я не успеваю, потому что Федька с Майкой уже готовы зайти в поток. Майка пробует время носком ноги и спрашивает меня, почему оно не нагрелось на солнце.
– Течение, – нахожусь с ответом я. – Видишь, время все время новое?
– Вижу, – вздыхает Майка.
Я снова проверяю на малых плащи, даю им по веревке и по пакету.
– Федька, на тебе – одежда и обувь, – инструктирую я. – Майка, на тебе – туалетная бумага и продукты.
– Что мы, маленькие что ли? – бурчит Федька.
Я оглядываюсь на наш дом. Он – зеленый, а крыша – красная. В маленьком чердачном оконце мне чудится движение. Странно.
В поток я захожу первым.
Река времени от обычной реки из книжек мало чем отличается. Ну, цветом только, наверное. Как вода тащит всякий мусор, так и время прихватывает с собой различные вещи. Главное – не зевать.
Я захожу осторожно. Дно сначала пологое, но на четвертом шаге опускается сразу на полметра, и время становится мне по грудь. Веревки тянутся, как ручные змеи. Поток шумит, звенит, шипит. Солнечный свет играет в нем. Федька что-то кричит, но я едва слышу его, потом догадываюсь, что он спрашивает, можно ли ему заходить.
– Давай! – голосом и рукой подзываю я его.
Федька приближается. Он бредет в розовом времени, как в киселе. Вокруг него заворачиваются крохотные водовороты. Мимо проплывают вещи, некоторые поднимаются к поверхности, какие-то уходят на глубину.
– Даль, смотри!
Остановившись в нескольких шагах от меня, Федька, как фокусник, выхватывает из реки времени матерчатый сверток.
– Что это? – спрашиваю я.
– Не знаю.
Федька трясет улов, который разворачивается в шелковое покрывало, полное вышитых драконов, зеленых, желтых и синих.
– Годится, – говорю я.
– С первого раза!
В голосе Федьки – гордость и торжество. Он ловко упаковывает покрывало в пакет, подцепляет пакет за карабин к веревке и бросает его в поток. Течение само прибьет пакет к берегу.
– Майка! – кричу я. – Давай!
Мы располагаемся так: дальше всех в реке – я, потом Федька, потом, на мелководье, Майка. Веревки служат дополнительным барьером, если кто из малых оступится и его понесет по времени. Чтобы высмотреть что-то в мутном потоке мне приходится уходить в него с головой. Время – не вода, и задерживать дыхание не надо.
Чего только не проплывает мимо!
Серебристыми стайками, будто мелкая рыбешка, мелькают болты и гайки, пуговицы, монеты, скрепки и шпильки, ручки, игрушки, консервы и пакетики со всякой всячиной – чипсами, сухариками, приправами, соками. Чуть глубже – область обитания предметов побольше. Там скользит посуда, инструменты, вроде молотков и отверток, какие-то неизвестные мне приборы, утюги, картины и книги, лампы, бинокли, коробки и ящики. Еще глубже и дальше время тащит тяжести – рояли, шкафы, столы, серванты, балки и перекрытия, фермы и статуи, тележки и тумбы.
И уж совсем глубоководными существами кажутся автомобили, корабли, самолеты и дома. Во тьме потока они как киты. Я их даже не вижу, а только ощущаю, как они проносятся мимо все дальше и дальше по времени. Величественные силуэты.
Черт, надо работать!
Опомнившись, я захожу чуть дальше. Косяк из брюк и рубашек трется о ногу. Федька, разжившись у меня новым пакетом, уже нырнул. Его головы в капюшоне не видно на поверхности. Майка выбрасывает на берег какие-то плоские жестяные банки. Они блестят на солнце, как только что выловленная рыба, только что не трепыхаются. Много уже накидала, банок шесть или семь. Ну, рыжая!
Я ныряю.
Ну, как ныряю? Присаживаюсь, чувствуя правой отставленной ногой более сильный и стремительный поток. Туда мне точно не стоит поворачивать. Я пошире открываю глаза. Несколько секунд уходит на то, чтобы привыкнуть, что предметы в реке то проступают, то размываются и теряют четкость. Время шуршит мимо, частицы его бьются о ткань плаща.
Итак, что мы имеем?
Я выдергиваю одну веревку из петли на плече и готовлю пакет. Керосин, свечи – это первым делом. Дрова.
На самом деле, чтобы знать, что плывет на тебя, никакого особого чувства не надо. Только сосредоточенность и ощущение потока. Например, там, где вот-вот проплывет одежда, время приобретает под ладонью плотность полотна. Еще можно уловить легкий запах стирального порошка. Если впереди продукты, то на языке сразу делается сладко или кисло, и слюна течет. Если что-то, связанное с огнем, то жжет пальцы. Дерево пахнет деревом. Бензин или керосин предваряют радужные разводы.
Ничего сложного.
За каких-то сорок минут мой улов составили десяток сухих поленьев, две больших упаковки стеариновых свечей, двадцатилитровая канистра с бензином, бутыль с керосином и картонный лоток на пятнадцать яиц. Яйца в наличии. Первая категория. Все это я сортирую по пакетам, цепляю карабином за ушки и отправляю по течению веревки с грузом.
Увлекательное занятие, честно.
Я уже готов ухватить пластиковый патронташ из батареек, как кто-то меня дергает за руку. Майка! Подобралась незаметно.
– Ну-ка, брысь! – гоню я ее к берегу.
– Федя пропал! – кричит Майка.
– Что?
Я оглядываюсь. Все мое хорошее настроение, вызванное солнечным утром, улетучивается. Федьки в потоке не видно.
– Даля, Феди нет!
– На берег! – кричу я Майке.
Сам ныряю.
Где там Федька стоял? Время мутное, взбаламученное, как будто после чего-то крупного, проползшего на брюхе. Я иду вслепую, шарю руками.
– Федька!
Федьки нет. Нахожу веревку. Не мог же он… Мысли мечутся, как мухи в банке. Если Федьку унесло… Это же по течению, а по течению нельзя. Но если он за что-то зацепился и ждет помощи? Далеко в поток я, конечно, не полезу…
Темнеет. Я выныриваю. На солнце наползает привычная дымка. Майка сидит на берегу на корточках.
– Бери, что вытащила, и иди в дом! – кричу я ей.
– А Федя?
– Я его поищу, – говорю я.
Майка начинает собирать консервы. Я вдыхаю и выдыхаю, собираясь с силами. Время клубится. Справа проплывает комод.
– Не в парадную! – предупреждаю я Майку. – Против часовой – в заднюю. По потоку!
Это правило: выход – в одну дверь, вход – в другую. Это как-то связано со временем. У деда про это написано мутно. Что-то про противоход и стазис. Чудное слово! Возможно, поэтому время не влияет на нас.
– Федька!
Некоторое время я смотрю, не покажется ли Федькина голова – по течению, против течения. Ничего? Может, он не заметил и шагнул на глубину? Погнался за какой-нибудь фиговиной. Теперь вот…
Я ныряю снова. Вокруг кружат носки и ленты. Я отпихиваю их, делаю несколько шагов по течению, потом еще несколько. Начинает зудеть шея, ломит зубы.
– Федя!
Я подбираю веревку, тяну ее, на конце веревки – пустой карабин. Слезы душат меня. Федька, как же так? Где ты? Может, попал в лакуну? Я брожу по потоку, стараясь держать дом в поле зрения. Десять метров по течению, двадцать метров.
– Федька, отзовись!
Какой-то ящик подбивает меня под колено. Сбоку проносится клетчатое чемоданное брюхо. За ним стайкой следует чайный сервиз: чашки, блюдца. Федьки нет. На меня накатывает отчаяние. Я шагаю, уже не понимая, в какую сторону потока повернул. Дом чудится и слева, и справа. Зеленые стены, красная крыша. Вокруг вертятся бутылки, подушки, стеклянные шары. Как скат проплывает желто-коричневый ковер.
А если, придумываю я, если отмотать время назад? Если сделать против часовой стрелки несколько кругов, обернуть время… Федька же тогда вернется! Это если по часовой, то, наверное, стареешь и умираешь. Или же происходит еще что-нибудь не очень приятное. А против… Не один круг, а два, а то и три, чтобы с запасом, на два дня, на три…
Дед не писал про это, потому что секрет. Я же, наверное, проделывал такое, только этого, понятно, не помню.
Я загораюсь идеей.
Майки нет на берегу. Ушла. Ну и хорошо. Она тоже ничего не будет помнить. Это будет позапрошлодневная Майка.
В окно смотрит бабка.
Я ныряю и иду против течения вокруг дома.
Против часовой стрелки.
Я иду во времени и против времени. Я надеюсь вернуть Федьку. Какая-то глыба с фресками пролетает мимо. Возможно, одна такая унесла с собой Федьку. Но это не страшно, я все верну. У меня получится.
Время качается с боку на бок. Я то ли засыпаю, то ли уже сплю. Синий шарф прилепился ко мне как мохнатый хвост. Я мало что понимаю. В голове – дымка. Так как поток огибает наш островок с домом с двух сторон, половину пути я двигаюсь по течению. Это сбивает с толку. Куда я иду? Туда ли?
Несколько раз я падаю. Федька! Федька! Во мне звенит беда. Я реву от чувства, что ничего нельзя поправить. Не знаю, сколько кругов я намотал. Очухиваюсь на крыльце, захожу. Крыльцо словно меньше размером.
Дом пуст.
Дверь дедовой комнаты приоткрыта. Я валюсь на его кровать, хватаю со стола пустую тетрадь и карандаш.
И пишу: «Главное в потоке – быть все время начеку…»