---
Пантеон пансионата
Влад Эдуардович умирал уже три раза на этой неделе. По крайней мере, так ему казалось, когда он просыпался и слышал слова «дисфория» и «дереализация» во время осмотра. Он не знал их значения, но не удивился бы, если б так называлась вечная скука. В пансионате «Каллиопа» даже пыль в лучах света из окна двигалась интереснее, чем его существование.
Он не помнил, как сюда попал. Бывший дом отдыха «Восход» на берегу Чёрного моря, пах кашей «Геркулес» и хлоркой. Потёртые кресла-качалки стояли в палатах, как троны. Распорядок дня висел под стеклом, как ежедневно сбывающееся пророчество.
Сам Влад Эдуардович — пенсионер, бывший метеоролог, с длинным диагнозом, из всех слов которого он понял только «стойким» и «расстройством».
Он не отрицал, что болен. Кто сейчас не страдает от расстройства, пусть первым кинет в него камень. Но Влад случайно обнаружил в себе и других обитателях пансионата кое-что особенное — божественность. Точнее, её остатки.
Вспоминая, куда дел пульт от телевизора, он нечаянно вызвал сквозняк в закрытой палате. Пульт так и не нашёлся, но занавески захлопали так, что с полки свалился фарфоровый солдатик — подарок Лены из соцотдела.
Солдатик разбился. А Влад получил выговор от Лилии Тихоновны.
Лилия Тихоновна была заведующей. И кем-то ещё. Иногда, смотря в глаза — спокойные, как застывшее в штиле море, Влад ловил себя на мысли, что где-то уже видел такую же бездну. Давно. И бездна эта что-то забрала у него.
По коридорам бродили и другие резиденты, как они себя называли. В палате №12 томилась Галина Степановна, бывшая ботаником при университете. Её диагноз был такой же мудрёный, как у Влада. Она молча гладила стены и зарывала пальцы в холодную почву в саду, будто пыталась нащупать пульс земли. Но не находила.
В шестой обитал Жора, бывший фейсконтрольщик. Он спал почти весь день и распространял сон, как инфекцию. Стоило ему задремать в телевизионной, как через полчаса все начинали клевать носом.
А ещё была Нина Макаровна — ходячий памятник судебной системе. Её чувство справедливости выродилось в маниакальный контроль за порциями: чтоб всем поровну каши, одинаковые таблетки, одинаковый график дежурств у санитаров. Она писала жалобы. Много. На имя Лилии Тихоновны, в управление соцзащиты, в прокуратуру. Ответа, естественно, не приходило. Система, частью которой она была, благополучно переваривала её бумаги в макулатуру.
Были и другие. Старичок-почтальон, шепчущий о потерянных посланиях. Женщина, панически боявшаяся зеркал. Кто-то утверждал, что превращал всё в золото. Кто-то рассказывал, как ездил на сафари на льва-людоеда.
Все они, включая Влада, были скованы одним проклятием: память подводила. Они помнили общие факты, но личная память о том, каково это — обладать божественностью, стремительно таяла, как первый снег. Они забыли пароли от своей силы. И стали людьми. Очень старыми, странными и беспомощными.
Как Влад понял, что в «Каллиопе», позабывшие себя боги и божки доживают бесконечно длинные, но безнадёжно скучные жизни?
Душным днём он сидел в кресле-качалке и чувствовал, как очередной пласт воспоминаний сползает в никуда. Он не помнил, как пахнет воздух на пике. Забыл мелодию, под которую танцевали ветра. Осталось лишь смутное, раздражающее ощущение неправильности.
Это ощущение накрыло, вторя духоте. Воздух в палате застыл, тяжёлый и спёртый, как вата в лёгких. За окном, над унылым садом, висели тучи — апатичные, словно забывшие, зачем им нужно изливаться дождём.
Влад сжал подлокотники. Неправильно! Воздух не должен застаиваться. Он должен двигаться. Его надо упорядочить.
Слово всплыло из глубин, где не остался только ил. Влад, не думая, высунул язык в забытом жесте дегустации атмосферы. И прошептал команду. Одно слово, которое вроде как означало «расступиться».
И случилось.
Бурьян качнулся первым. Вторым на беседке дёрнулся и заскрипел ржавый флюгер. А потом прямо над крышей «Каллиопы» сжался невидимый кулак, и в спёртую духоту врезался столб прохладного, упругого ветра.
Тучи разорвало. Без грома и молний — просто щель в свинцовом одеяле. В неё хлынули лучи солнца, упавшие на пансионат.
Ветер ворвался в форточку, обдул лицо Влада, зашелестел страницами журнала «Природа» на подоконнике. В груди что-то ёкнуло, забилось нечто древнее и почти мёртвое. Он вспомнил. На миг. Как это — чувствовать ткань мира и проводить по ней пальцами, как по клавишам.
А затем воспоминание схлопнулось, оставив звенящую пустоту и щекотку в носу. Из левой ноздри потекла тёплая, алая струйка. Влад посмотрел на пальцы в крови, потом — на затягивающуюся щель в небе.
Лицо Галины Степановны мелькнуло в окне лоджии справа. Она прижала ладонь к стеклу, смотря в небо. В глазах, обычно мутных, светилась знакомая, вселенская тоска.
Ветер стих.
«Ну вот, — подумал Влад Эдуардович, падая в кресло и умирая в четвёртый раз на этой неделе. — Сломался».
Тьма укутала, как ватное одеяло.
Очнулся он от шипения тонометра, показавшимся на миг музыкой арфы. Рядом склонилась Лилия Тихоновна. Женщина, чья организованность была на грани патологии. Белый халат висел на ней, будто его только сняли с манекена, а волосы были убраны в тугой узел.
— Влад Эдуардович, очнулись? — голос звучал бесстрастно. — Эпизод носового кровотечения на фоне артериальной гипертензии. И кратковременная потеря сознания. Сергей принесёт ужин в палату.
Она взяла медицинскую карту — потрёпанный том, по объёму сравнимый с «Войной и миром».
— Лилия Тихоновна… там ветер… — выдавил Влад. — Я его… вызвал.
Она подняла на него глаза. Ни удивления, ни раздражения — лишь профессиональная отстранённость.
— Вам показалось, Влад Эдуардович. Это частый симптом при скачках давления у метеочувствительных пациентов. Конфабуляции. Мозг, пытаясь компенсировать провалы в памяти, создаёт правдоподобные, но вымышленные воспоминания.
Она аккуратным почерком вывела в карте результаты осмотра.
— Вот видите? Ветер, который вы вызвали, попал в историю болезни. В виде симптома.
Она улыбнулась симметричной улыбкой, как смайлик в смартфоне.
Дверь закрылась.
Влад остался наедине с нарастающим чувством абсурда. Когда-то великий, чья сила почиталась людьми, теперь он был метеочувствительным пациентом с этими «конфабуляциями».
Он поднялся, подошёл к окну. В лоджии Галина Степановна поливала герань медленными, ритуальными движениями, будто совершая таинство. Возможно, последнее, на что хватало её памяти: помнить, что земля, даже в пластиковом горшке, должна пить, чтобы дать жизни расцвести.
Именно тогда Влада осенило. Горькая, но ясная догадка, пришедшая вместе с остаточным вкусом крови.
Он не один.
«Каллиопа». Это пантеон на пенсии. Дом престарелых для высших сил, чьи трудовые книжки растянулись на тысячелетия и закрылись по статье «утрата профессиональных компетенций».
Следующим днём он начал расследование.
Галина Степановна. При ближайшем рассмотрении её болезнь оказалась чем-то большим. Женщина гладила стены не просто так — она сканировала их на предмет трещин. И руки зарывала в землю с особым смыслом.
— Шумит, — задумчиво прошептала она в ответ на осторожный вопрос. — Всюду шумит. Пластиком. Железом. Кислотами. И тишины нет. Совсем нет. У земли посттравматический синдромом.
И продолжила ухаживать за алой геранью в горшке.
Жора. Бытовая нейролептическая бомба (Влад подцепил определение у санитаров) лежал в телевизионной, где по ящику шла передача «Время новостей». Жора храпел в углу. Диктор вторил ему монотонным бубнежем. Влад сам едва не задремал.
Он разбудил Жору легким толчком.
— Жора. Ты можешь… усыплять намеренно?
Жора приоткрыл один глаз, мутный, как застоявшееся озеро.
— Дядь Влад … мне снится, что я бодрствую. Хороший сон. Не мешайте.
— Но если нужно, чтобы, например, Сергей отстал… — кивнул Влад на санитара, который скучал у окна.
— А мне и так хорошо, — буркнул Жора и снова отключился, утянув за собой в пучину небытия последние проблески Владовой решительности.
Провал. Это не просто забытье. Они адаптировались к вырождению. Их божественность превратилась в медицинский симптом, в причуду, в бытовое неудобство. Попытка разбудить их была бы жестока и бессмысленна, как попытка заставить паровоз, ставший трухлявым музейным экспонатом, снова тянуть вагоны.
Наблюдая, как Нина Макаровна с маниакальной тщательностью проверяет линейкой, всем ли поровну разлили послеобеденный кефир, Влада охватило странное чувство.
Обратной дороги к величию не осталось. Они умерли, когда забыли себя и силы, делающими их теми, кто они есть. Они ушли навсегда.
Тот, предыдущий, божественный, умер, но остался Влад. Метеоролог на пенсии. Человек, который ощущал вкус ветра на языке. Который видел боль в глазах Галины Степановны. Который чувствовал ответственность перед товарищами-резидентами. Перед теми, кто застрял в этом тихом и уютном филиале небытия под названием «Каллиопа».
Идея пришла, как мысль о том, что чайник пора выключить. Родилась из какой-то человеческой кладовой, где хранятся простые желания: чтобы близкому стало легче и не так больно, чтобы день прошёл не совсем зря.
Маленькие легенды.
Если нельзя вернуть великие мифы, может, стоит создать маленькие? Хотя бы для одного вечера. Для этого сада. И выцветших глаз.
Он стал готовиться, как готовятся к тихому, домашнему перевороту. Уговорил Галину Степановну вынести герань в сад на вечернее солнышко. Кивнул Жоре, сказав, что в беседке воздух лучше для сновидений. С Ниной Макаровной был официален:
— Макаровна, сегодня потребуется ваш опыт для поддержания справедливости. Нужно будет проследить, чтобы всё было честно.
— Есть регламент? — настороженно спросила она, поправляя что-то воображаемое на груди.
— Устное распоряжение главного распорядителя, — серьёзно сказал Влад Эдуардович, указывая на себя.
Она кивнула, удовлетворённая. Протокол был соблюдён.
Лилия Тихоновна оказалась последним бастионом здравомыслия, и брать его нужно было не штурмом, а дипломатией. Он пришёл к ней перед самым ужином.
Кабинет походил на операционную после уборки: всё блестит, всё стоит на своих местах. Сама она что-то печатала, пальцы стучали по клавишам, как метроном.
— Влад Эдуардович? Что-то беспокоит? Может, ветер? — она не отрывалась от монитора.
— Лилия Тихоновна. Я хочу провести сегодня небольшое… культурное мероприятие. В саду. Для резидентов.
Теперь она посмотрела на него. Взгляд сканировал, оценивал, классифицировал.
— Мероприятие? В плане на сегодня есть только сеанс релаксации под аудиозапись «Шум моря».
— Это не релаксация. Это… мемориальная практика, — выдумал он на ходу.
— Воспоминания часто дестабилизируют эмоциональный фон, — отрезала она, возвращаясь к монитору. — Особенно при вашей конфабуляторной готовности и лабильности аффекта. Рекомендую покой.
Он шагнул вперёд, оперся руками о прохладный стол.
— Я видел реку, Лилия Тихоновна. Реку, где души пьют и забывают. Воду тёмную, без течения. На берегу сидела женщина… и тоже пила. Пока не забыла, кто она.
Палец заведующей замер над клавишей Enter. На секунду. Казалось, в идеально отлаженном механизме её сознания что-то щёлкнуло, но немедленно вернулось на место.
— Поэтические образы это хорошо для когнитивной гибкости. Но у нас — распорядок, — она открыла ящик, достала его карту. — Вот, смотрите. «Склонность к мифологизации бытовых ситуаций и создания замещающих нарративов». Это не патология, а особенность. Но требует контроля.
Он смотрел, как её аккуратный почерк выводит новую строчку: «Планирует несанкционированную групповую активность. Наблюдать. Купировать при признаках дезорганизации».
— Вы ведь тоже ничего не помните? — спросил он тихо, уже без надежды. — О том, кем вы были?
Она закрыла карту и улыбнулась. Это была самая страшная улыбка на свете — абсолютно искренняя, но вымороженная и пустая.
— Я — Лилия Тихоновна, заведующая пансионатом «Каллиопа». Моя задача — обеспечить ваш покой и безопасность. Давайте не будем нарушать безопасность, хорошо? Идите ужинать.
Это был приговор. Беззлобный, неосознанный. Забвение сидело в этом кабинете, вело карточки, заботилось об их физическом комфорте и с аптекарской точностью стирало последние следы прежних имён. И оно даже не знало, что победило.
Влад Эдуардович вышел. Коридор казался бесконечно длинным. Но в груди, где час назад была лишь пустота, теперь тлела маленькая, упрямая искра. Воля. Простая, человеческая воля сделать то, что должно. Нужно убраться в храме, откуда все боги ушли, разойдясь по домам.
Вечер был тихим. Воздух в саду посвежел. Влад собрал их у беседки — Галину с геранью на коленях, сонного Жору, бдительную Нину Макаровну. Пришёл и старичок-шептун. Пришла и та, что боялась зеркал. И даже другие, кого он не звал.
Они смотрели на него тусклыми глазами, ждали указаний, таблеток или ужина.
Влад встал перед ними. Стояла напряжённая тишина. Вдали, за забором, лаяли три собаки. Он начал говорить. Негромко. Без пафоса.
— Есть одна легенда, — начал Влад Эдуардович, и его голос, обычно слабый, обрёл странную силу. — О Великой Матери. Она слышала каждый стон земли. Ощущала каждую трещину, каждый яд, что впрыскивался в кожу. И это свело её с ума. Но однажды она нашла семечко. Маленькое, зелёное. И вырастила цветок. Цветок, который молчал. И в его молчании она впервые услышала истинную тишину. Свою собственную. Эту легенду зовут Галина Степановна. А цветок — вот он.
Он указал на герань. Галина Степановна обняла пластиковый горшок. Её пальцы впились в землю. И глаза, обычно смотревшие сквозь мир, сфокусировались. Здесь. На этом горшке. На этой земле. На молчании.
— А есть легенда о Повелителе Снов, — продолжил Влад, глядя на клевавшего носом Жору. — Он мог усыпить целые армии. Но сам страдал бессонницей. Никакие снотворные не помогали. И тогда он придумал хитрость: стал спать за других. Чтобы им снились хорошие сны. И в их снах он наконец находил покой. Его зовут Жора. И его сон — это служба. Тихое дежурство.
Жора не открыл глаз. Но его храп — беспорядочный и прерывистый — вдруг выровнялся, стал глубоким и ровным. А уголок рта, подёргивавшийся в беспокойстве, расслабился.
— Есть легенда о Хранительнице Равновесия, — Влад повернулся к Нине Макаровне; та сразу выпрямилась, приняв официальный вид. — Она следила, чтобы в мире всё было по справедливости. Чтобы сильный не притеснял слабого, чтобы мера была у всего. Но мир стал слишком большим и запутанным. И тогда она сосредоточилась на самом важном — на порциях. Чтобы всем было поровну каши, поровну тепла, поровну внимания. Чтобы никто не чувствовал себя обделённым в самом главном — в заботе. Её зовут Нина Макаровна. И её протоколы — это последняя конституция нашего маленького мира.
Нина Макаровна кивнула, с удовлетворением поправляя одежду. Её взгляд скользнул по присутствующим, подсчитывая, все ли на месте, все ли получили свою долю внимания.
Он рассказывал дальше. О Вестнике, чьи послания стали такими тихими, что их слышат только стены. О Деве, которая испугалась, что после её отражения больше не появится никого, кто мог бы в него смотреть с любовью.
Влад не мог вспомнить их старых имён. Он дарил новые. Сшитые из обрывков нынешнего бытия, из тихих мук и странностей. Он превращал непонятные диагнозы в доблесть, симптомы — в особенности, немощь — в форму немого служения.
И случилось чудо. Они слушали. Иначе, чем на терапии. Как люди, впервые услышавшие о себе правду, которая не ранит, а дарит облегчение. Тусклые глаза загорались крошечными искорками — без божественного сияния, с простым, человеческим: «Да, это про меня».
Когда он закончил, в саду повисло тёплое молчание. Даже вечно ворчащий Сергей, наблюдавший с порога кухни, затих, потирая ладонью щетину на щеке.
Затем Влад отыскал в этой тишине заведующую. Она стояла на крыльце пансионата, в безупречном халате, руки сложены перед собой. Лицо, как всегда, бесстрастное. Она наблюдала всё это время.
Влад Эдуардович сделал несколько шагов к ней. Он чувствовал, чистый прилив ясности, охвативший его, вот-вот должен был иссякнуть. Нужно успеть.
— А есть ещё одна легенда, — сказал он громче, так, чтобы слышали все. — О Хранительнице Покоя. Она стерегла реку, из которой пьют, чтобы забыть. И она так усердно стерегла её, так глубоко смотрела в тёмные воды, что однажды… сделала глоток сама. Потом ещё. И ещё. Пока не забыла своё грозное имя. И не стала просто… доброй стражницей на берегу. Она думает, что её задача — следить за порядком. Но на самом деле её задача — дарить покой. Самый последний и самый важный дар. Её имя… — он сделал паузу, глядя прямо в бездонные глаза Лилии Тихоновны, — её имя — Упокоение.
На её лице ничего не изменилось. Ни морщинки. Ни судороги. Но… веки дрогнули. Совсем чуть-чуть. Как будто за безупречным стеклом сознания что-то копошилось, пытаясь найти знакомую форму в тумане. Она медленно подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к халату на уровне груди.
Потом её губы растянулись. В нечто робкое, неумелое и растерянное. Как у ребёнка, впервые пытающегося скопировать улыбку взрослого, не понимая её смысла, но чувствуя, что это правильный ответ.
Лилия так и не сказала ни слова. Просто повернулась и ушла вглубь коридора, растворившись в жёлтом свете «Каллиопы».
А Влад Эдуардович почувствовал, как последняя нить, связывавшая его с божественностью тихонько лопнула. Исчезла. Обратной дороги не существовало ни в каком смысле.
Но в груди стало странно спокойно. Пусто, но без боли.
Нина Макаровна первая нарушила тишину.
— Порядок, — сказала она бодро. — Всё по порядку. Время вечерних процедур.
И, кивнув Владу с неожиданным, уважительным достоинством, пошла внутрь, чётко отсчитывая шаги. За ней, потихоньку, молча, потянулись остальные.
Галина Степановна, прежде чем уйти, подошла к нему. Не глядя в глаза, сунула в руки тёплый пластиковый горшок с алой геранью.
— Держите, — буркнула она. — Он… он вам поможет не слышать. Иногда.
Влад остался один в опустевшем саду. Стоял, держа в руках горшок, чувствуя через пластик лёгкую, тёплую вибрацию земли внутри. И смотрел, как над крышей «Каллиопы» загорается первая, неяркая звезда — Венера или, может, чей-то след.
А потом поднялся ветер. Настоящий, ночной, ничей. Он потрогал Влада за щёку, поиграл с полой пижамы, зашелестел сухими листьями в бурьяне.
Влад не шелохнулся. Не попытался поймать шалуна, приказать, упорядочить. Просто стоял и ощущал. Холод, свободу, чуждость. И в этом был свой чистый покой.
На следующее утро он проснулся от привычного грохота тележки с завтраком в коридоре. Голова — ясная и пустая, как вымытая тарелка. Он не помнил вчерашнего вечера. Вообще. Остался только смутный, тёплый осадок, как после хорошего, но забытого сна.
На тумбочке рядом с фотографией метеоролога стоял пластиковый горшок с геранью. Ярко-алый цветок. Он не помнил, откуда он взялся. Неужели Галина Степановна принесла? Он потрогал землю — влажная. Кто-то недавно поливал.
Во время завтрака в столовой он ловил на себе странные взгляды. Нина Макаровна, проходя мимо с подносом, кивнула ему коротко и деловито, как коллеге. Жора, сидевший в углу и клевавший носом над тарелкой с манной кашей, вдруг приоткрыл один глаз, посмотрел на него и… подмигнул. Сонно, еле заметно, но подмигнул.
А когда Влад возвращался в палату, в коридоре его нагнала Лилия Тихоновна.
— Влад Эдуардович, доброе утро. Как самочувствие?
— Нормально. Всё нормально.
— Отлично, — она сделала непривычную паузу. — Цветок у вас красивый. Герань. Очень… жизнеутверждающее растение.
Она произнесла определение совершенно ровно, как читала бы диагноз. Но в глазах, когда она на секунду встретилась с ним взглядом, появилось нечто новое. Некий вопрос. Едва зародившийся вопрос.
Потом она кивнула и пошла дальше, по своим бесконечным делам.
Влад вернулся в палату. Поставил герань на подоконник, рядом с журналом «Природа». Сел в кресло. За окном стоял обычный день с серым небом.
Он закрыл глаза. И услышал это. Сначала еле заметно, потом чуть явственнее.
За окном дул ветер. Без всякого приказа. Абсолютно свободный.
Влад не открыл глаз. На его лице, изрезанном морщинами, появилась неуловимая улыбка.
Ветер дул. Этого было достаточно.