---
По огням
Леониду хотелось выдохнуть, выпустить из легких ледяной страх последних недель. Холод к холоду. Но дышать было почти нечем; воздух в коридоре пах металлом и пустотой.
Он вышел из лаборатории и вгляделся в окошко полярной станции «Снежинка». В колючем крошеве еле угадывалось мигание красных огоньков-ориентиров. Раз. Два. Потом — темнота.
— «Поле — мы» — не верь словам, беги в школу по огням, — шептал он, повторяя считалочку, которую учил с дочерью Лесей в летний дождливый день. Тогда они оба еще были людьми.
Десять.
Леонид прижал руку к стеклу лабораторного бокса. Холод медленно проникал под кожу. В лаборатории его дожидалась партия образцов — десять штук, по одному от каждого участника группы, включая самого Леонида.
— Лёня, привет!
— Пашка, напугал. Ты откуда тут?
— Здрасьте вам. С установки вернулся. — Павел указал большим пальцем на коридор позади себя. — Думаю, пора нам сворачиваться с поисками этого вашего поля Бессонова и разъезжаться к своим. Меня там сын дома ждет. И вообще, всех нас ждут, правильно говорю?
Он дружески ударил Леонида по нагрудному карману, в котором тот хранил весточки от семьи. Черно-белые распечатки — письмо от жены Ани и рисунок дочки Леси.
— Да хотелось бы, но придется подождать до весны.
Он не стал поправлять друга: если это помогает ему справиться с одиночеством на станции, пусть думает, что его сын еще жив, а не сгинул в автомобильной аварии незадолго до Пашкиного заезда сюда. А ему пора было возвращаться к работе.
— Ты все со своей биофизикой не можешь успокоиться, — с доброй усмешкой бросил Паша ему вслед. — Успехи намечаются? Или как у всех?
Пару часов назад Леонид уже исследовал замороженные образцы всех людей на станции — и ничего. Он пожал плечами.
Девять.
— Лёнька! — зычный окрик ударил по барабанным перепонкам. В следующее мгновение рука начальника шлепнулась на плечо. — Закругляйся давай. Сидит здесь целыми днями один как перст, в экраны свои уставился.
Когда только успел войти? Дверь была тяжеленная, с магнитной экранировкой, и Леонид так и не собрался что-то сделать с ее скрипом. Одолженный Пашей WD-40 так и стоял на рабочем столе, уже почти невидимый за остальными вещами.
— Что еще делать, Василий Геннадьевич? Буран так и метет. Как бы станцию не снесло.
— Твоя правда. Мы часа два как свернулись. Пашка и Толя еле доковыляли от установки. И ни черта же с этим полем яснее не становится! Я тебе потом занесу протоколы, может, разберешь, что оно такое. Или кто. — Василий Геннадьевич ухнул, как филин, удивленный собственной мыслью, всплеснул руками и случайно задел стол. — Ах, чтоб тебя!..
— А мне кажется, мы не замечаем слона в комнате, — пробормотал Леонид и поймал на себе неодобрительный взгляд. — Это я не про вас. Думаю о природе поля.
Леонид, единственный оптимист — или наивный дурак — на станции, чувствовал, что может решить эту загадку. Кое-что он знал наверняка: их группа глубоко погрузилась в детали и отдалилась от понимания общей картины. А он чувствовал, что вот-вот нащупает главное, ухватит слона за хвост.
— Не знаете, связисты уже обменивались данными? — самому Леониду передавать пока было нечего. Но вдруг коллеги с большой земли справились с нейтрализацией поля. Тогда можно будет вернуться домой.
Василий Геннадьевич только неопределенно взмахнул рукой и вышел из лаборатории, мурлыкая себе под нос мелодию, которую Леонид опознал не сразу. Простой ритм, вольный ямб.
Начальник, известный трудоголик, завершил их рабочий день на два часа раньше, но у Леонида не было времени думать об этом.
*
Первым пропал Паша. Его исчезновение заметил электромеханик Семён, которого все звали просто Михалычем. Василий Геннадьевич сразу же распорядился снарядить поисковую экспедицию, хотя в последние сутки станцию заметало по самую крышу и никаких следов Паши обнаружить не получилось. Потом, когда стало ясно, что в полярной ночи Паша уже не найдется, договорились собраться в комнате отдыха, отогреться, перекусить и морально подбодрить друг друга.
Последним закрыв тяжёлую внутреннюю дверь, отрезавшую морозильный холод тамбура, Леонид сразу направился в лабораторию. Разговаривать с коллегами ему не хотелось. Он и так догадывался, что напрасно потерял день: слышал до этого, как люди пропадали в поле. Для описания таких исчезновений использовалось другое слово, которое нравилось Леониду гораздо меньше.
И он чувствовал, что они не нашли бы Пашу нигде, даже если потратили бы сотни лет и со всей тщательностью осмотрели бы каждый уголок Земли, если бы вечная мерзлота растаяла, обнажив землю вокруг станции. Наверное, они все это понимали, просто пока не были готовы сдаться.
Леонид привык работать в одиночестве, за стальными стенами под тихий гул приборов. Его это не тяготило. Откровенно говоря, он любил мир своей лаборатории: запах агара для электрофореза, щелчки пипетки-дозатора, льдистую чистоту кювет для оптической спектроскопии и шероховатость их ребер — все срослось с ним за последнее десятилетие. Этот мир никогда прежде не пугал его, но даже теперь Леонид с облегчением вернулся в него. Он отвлекал от мыслей о Паше.
Из лаборатории его выманил аромат кофе, расползавшийся по коридору. Отрываясь от экрана, Леонид для приличия вспомнил, что надо бы узнать у Василия Геннадьевича о протоколах.
В последние дни он редко заставал коллег за разговорами, а сейчас из комнаты отдыха доносился спор: инженеры и кибернетики обсуждали природу поля.
— …поле материально, оно типа хиггсовского, — заявил старший инженер Анатолий.
— Голословное заявление, — ответил Максим. Только в его голосе не слышалось типичного максимовского тона, запальчивого, исполненного чувством собственного превосходства. — Вы его так и не воспроизвели, и наши с Лизой модели его не предсказывают.
Часть группы сидела за большим столом — кто уплетал макароны с тушенкой, кто просто перекусывал сухофруктами и шоколадом, остальные, кто закончил с едой, собрались за партией в карты.
— Да-а, а что, если это массовая истерия? — предположил Михалыч, похрустывая сухарями. — Понапридумывали себе эпидемию на ровном месте.
— Куда в таком случае исчезают люди? Куда пропал наш Паша? — вмешалась Лиза, вскочив из-за стола, и чуть не расплескала свой чай. — В стране теперь тысячи городов-призраков…
— Да каких там призраков? Придумаешь тоже, многие выходят на связь.
— А сколько не выходит?! Я две недели как до бабушки не могу дозвониться, и, Макс, твоя тетя тоже на звонки не отвечает. В тех городах, где они живут, даже спаспункты молчат. А вы говорите — напридумывали!
— О, Лёня, садись-садись. — Его заметила Лада, которая работала под непосредственным началом Василия Геннадьевича, и поспешила сменить тему. — Как твои исследования? Есть новости?
Почти все повернулись к нему. Кто смотрел с надеждой, кто с ощутимой усталостью, почти безучастно, и он почувствовал себя неуютно.
— Вы на меня не отвлекайтесь, я пока не закончил с образцами, — отмахнулся он и прошел к кофеварке, составленной с плитки. Приподнял крышечку — пустая. — Просто пришел за кофе. Кстати, Лада, не знаешь, где наш руководитель? Он обещал протоколы…
— А он как раз к тебе с ними пошел, минут десять назад. Вы, наверное, разминулись.
— Лёнь, и ЭЭГ-шки у нас забери, — вспомнила Лиза. — Папка на моем столе в кабинете.
Разговор уже не вернулся в прежнее русло, будто бы появление Леонида застало их врасплох и устыдило. Когда Леонид взял кружку и собрался уходить, Максим решил к нему присоединиться, чтобы посмотреть на сканирующую микроскопию в деле.
Восемь.
— Так у тебя есть рабочая гипотеза о поле? — спросил Максим, осматривая станцию подготовки образцов.
— Я пока не уверен.
Он собирался загрузить последний образец Паши в держатель, чтобы показать Максиму странные пики на графике потерь, нехарактерные для органики, но увидел папку на столе и отвлекся. Видимо, Василий Геннадьевич все-таки заглянул в лабораторию, а потом ушел к своей установке.
— Брось, к чему эта ложная скромность, Лёнь? Из всех нас у тебя больше шансов разобраться. Если только это все не плод нашего воображения.
— Так ты, выходит, согласен с Михалычем?.. — спросил Леонид, перелистывая страницы отчетов.
На последнем листе его взгляд зацепился за одну из формул. Аккуратным почерком было выведено: ПОЛЕ = МЫ. Василий Геннадьевич больше не искал способов формализовать поле.
— Лёнь, ты чего застыл? Что там?
— А, да задумался. Знаешь, мы ведь правда не можем связаться с сотнями тысяч людей. И из космоса многие города сейчас — сплошные темные пятна.
Максим помолчал, будто обдумывая его слова, и ответил:
— Может быть, пора прекратить исследование?
Ему на мгновение почудились в чужом голосе интонации жены. Да что там интонации! Максим сказал это голосом Ани.
— Слушай, я могу взять у тебя еще один образец? Вспомнил, что с прошлым возникли проблемы, не обработал его жидким этаном, — соврал он почти без колебаний. — Сканирование тогда в следующий раз покажу.
Максим не стал возражать, покорно позволил взять соскоб буккального эпителия, бесцветным тоном пожелал удачи и вышел из комнаты. Леонид без промедления запер за ним стальную дверь изнутри, медленно осел на пол и только тогда понял, что дрожит. Малодушно, с легким чувством стыда.
Семь.
Одинокую фигуру Леонида высвечивали три монитора в темноте лаборатории. Он часто гасил верхний свет при работе с микроскопом.
Его опыты были предельно простыми. Помещай себе образцы в вакуумную камеру, позиционируй пучок электронов на панели, запускай его и учитывай результаты на мониторах. На одном — изображение молекул в реальном времени, на втором — график энергетических потерь, коды к свойствам молекул.
Если все это правда, если и Паша, и Максим, и Василий Геннадьевич уже…
— Ну так и скажи, — потребовал он вслух. — Скажи: «Если они психически и физически сливаются с полем», «если растворяются или уже растворились в нем»…
Он снял очки и потер глаза. Перед внутренним взором замелькали хаотичные узоры, совсем как нити ДНК на экране, совсем как рисунок дочери в кармане. Причудливые кривые фигуры, кто-то бы сказал мазня, а Леонид бы возразил — снеговик и елка. Или образец кибернетика Максима.
— Может, это еще ничего не значит?
Этот эксперимент он проводил без стабилизации: смотрел ДНК сразу после выделения, с пылу с жару амплификатора.
Все просто, на одном мониторе — маленькие мельтешащие линии, на втором — острые пики. Только в реальности такого не бывало. Блеклые нити ДНК слишком хрупкие, чтобы выдержать высокую энергию электронов и не испариться в вакууме. Однако вот они, подрагивают целехонькие на изображении в режиме реального времени.
— Что же такое ты создал, Макар Бессонов?.. — произнес Леонид вслух.
Выйдя еще раз за кофе, он выключил свет в лаборатории напротив. Василия Геннадьевича и Лады там больше не было.
Шесть.
Леонид достал из кармана письмо, пробежался по строкам, выведенным старательным убористым почерком его жены Ани.
«У нас все хорошо. В школе до сих пор ведем уроки, хотя из-за спаспункта пришлось потесниться. Разучиваем новые памятки, Леся хочет их тебе прочитать…»
Жаль, настоящих писем сюда не доставляли, и по телефону можно было связываться лишь изредка. Только редкая корреспонденция по общей электронной почте в оговоренное время. Аня любила писать от руки, и Леонид распечатывал ее сканы.
Приближался день для личных телефонных разговоров, обычно — день раздора на станции.
С Приполярным и другими городами — хотя с каждым днем число их стремительно редело — общались в короткие окна связи по спутнику. Строго по минутам. Долгие недели между сеансами связи и несколько минут на разговор с родными — несправедливая пропорция. Но Леонид понимал, что после пропаж других членов группы сможет потратить еще немного времени, и это вызывало двойственные чувства.
Тесная рубка связи, врезанная в главный корпус, со столом на половину помещения, пустовала. Тихо жужжал компьютер. Распечатки спутниковых прогнозов, блокнот и журналы теснили антенну с шифратором.
Леонид дотронулся пальцами до кружки с недопитым чаем: может, Полина вышла ненадолго. С утра они пересеклись в кухне, и он не заметил никаких тревожных знаков.
Кружка была холодной, поверхность жидкости уже подернулась пленочкой.
Он заметил перевернутое фото около монитора с картой спутниковых окон — сплошные красные полосы. Подпись будто бы сделана недавно, ручка и колпачок валялись рядом.
«Поля + Поле».
Он потянулся к фотографии, чтобы взглянуть, кто на ней изображен, но одернул руку.
— Да брось, Лёня. Это всего лишь кусок бумаги.
Фото было сделано во время прошлой зимовки, без него. Он зимовал здесь в первый раз. Ярко-алым маркером были обведены лица половины команды, включая саму Полину.
Из груди, помимо его воли, вырвался неопределенный звук, он оперся о стол обеими руками и стоял так, борясь с желанием дойти до гаража, завести снегоход и убраться отсюда. Он бы так и сделал, если бы обстоятельства оставляли путь к отступлению.
Леонид решил подождать до вечера, пока проснется связист Иван. Теперь его было некому сменить. Единственная ниточка между станцией и остальным миром.
За окном бушевал белый шторм. Он мог бы выйти и раствориться в этой пелене, но тогда бы он больше не услышал Лесин голос.
Пять.
Иван откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и размышлял над сканвордом. Увидев Леонида, широко улыбнулся.
— Ну что, Лёнь, соскучился по своим? Обидно, что они совсем рядом, а тебе к ним никак. Сколько отсюда до Приполярного, километров пятьдесят?
Леонид кивнул, торопливо делая отметку о своем звонке в журнале связи. Вряд ли это теперь было важно.
— Я здесь не первый год, — продолжал Иван, а знал ведь, что времени у Леонида мало, — и вот что тебе скажу: тяжело это, все мы тут маемся, как птицы в клетке. Даже иногда мерещится всякое. Вот я в последнее время слышу голоса. А засыпаю — они исчезают. Хотя одним попроще, чем другим. Иной раз даже задумаешься…
Леонид не слушал дальше, только бросил извинения и, схватив увесистый телефон, зашагал к выходу. Голоса, которые исчезают во сне?
*
— Папа, прив-т! — вскрикнула Леся, и он улыбнулся. Сигнал был никудышный: видно, мешал снегопад. Или еще что? Иван говорил, что магнитные бури усилились из-за поля.
— Привет, золотце! Как дела? Как там мама?
— У меня все. Нр-м…но, папа, — голос ее совсем исказился потрескиванием помех, стал механическим. — А мама …ла в магазин.
— Что? Когда ушла, Леся?
— Не знаю. Папочка… я х…ла тебе сказать, ты только не … за нас.
— Леся, когда мама ушла? Сегодня?
— Папуля, не переживай. Мы … не понимали.
— Чего не понимали?
— «”Поле — мы” — не в-рь словам, беги в шко… по огням». Помнишь, па?..
— Леся…
— Папа, эта счит-лка — вранье!
— Леся, малыш, бери свой рюкзак, он висит на твоей двери, и скорее убегай из дома, не жди маму. Беги к пункту сбора, как вас учили.
Может, Аня уже ждала ее в школьном пункте?
— Папочка, не бойся, — голос Леси вдруг прорезался в эфир с такой четкостью, будто бы Леонид держал дочь на руках.
Леонид не помнил здесь настолько хорошей связи. Он не смог выдавить из себя ни слова. Дотронулся до нагрудного кармана и не нащупал там ни письма от жены, ни рисунка дочери. Исчезли. Или он сам их где-то оставил?
— С тобой все будет хорошо, и со мной тоже. Мы все тебя любим, папа.
Звонок оборвался.
*
Ивана в дежурке не было. Леонид положил телефон на стол и всмотрелся в решенный сканворд — все клетки заполнены только тремя словами: ПОЛЕ, ЭТО, МЫ.
— Тоже слился, — шепнул Леонид и едва себя расслышал.
Его будто окутало плотным слоем акустического поролона. Он побрел к своему лабораторному отсеку, а в голове все крутилась считалочка, которую они разучивали вместе с Лесей летом.
«Поле — мы» — не верь словам, беги в школу по огням. Та самая считалка, которую насвистывал себе под нос Василий Геннадьевич.
Никто давно не сгребал снег у красных огоньков-ориентиров. Погребенные под снегом, они уже никуда не могли привести.
Четыре.
Анатолий сидел на корточках у башни микроскопа, подстраивая фильтр и проверяя стабилизатор.
— Ну, что скажешь? Мне бы понять, эти помехи аппаратные или дело в образцах.
Леонид и сам догадывался. Синхронизированные пики он фиксировал только в ДНК тех, кого считал слившимися с полем. Пиков было несколько. Если они совпадают с энцефалограммами…
— Микроскоп твой капризничает не сам по себе. У нас в сети что-то поет, — Анатолий взглянул на него и осекся. — Шумит.
— Поет?
— Да это я образно говоря. Неважно. — Он торопливо стал собирать инструменты в сумку.
— Чисто гипотетически, кто-то, не работавший с установкой раньше, сможет ее запустить?
— Смотря кто, да и зачем бы ему это понадобилось? Есть же я с Михалычем. И, между нами, в установке уже нет никакого смысла. Ладно, давай листок, на всякий случай запишу тебе инструкцию.
Торопливо черкнув пару строк, он захлопнул блокнот и протянул Леониду обратно.
— Зови, если вдруг возникнут проблемы.
Леонид кивнул. Открыл блокнот и прочитал оставленный ему «алгоритм»:
«Поле — мы» — поверь словам.
Не спеши, увидишь сам.
Слова идеально ложились на мотив песенки Василия Геннадьевича.
Три.
Свет теперь горел везде круглыми сутками. Два дня назад, когда их осталось трое, они решили его не гасить.
Перед Леонидом лежала папка с протоколами, расчетами и его пометками — из всех пяти атипичных пиков, возникающих у тех, кто сливался, ему нужно было выбрать один. Ключ поля к ним, биологический маяк их сознания. Их же шанс на спасение.
Он уже и не помнил, обедал сегодня или нет. Помнил, что недавно снял у себя самого энцефалограмму, пока думал о Лесе и Ане и мечтал за них о том, как они все-таки отдохнут на море.
— Лиза не придет, — сообщил Михалыч, войдя в кухню-столовую.
Его бас с хрипотцой вернул Леонида к реальности. Он должен был больше думать о подходящей частоте — спектральном отпечатке активности мозга.
— Почему?
— Ее нигде нет. И…
— Да?
— Знаешь, это, по-моему, полная глупость. Но послушай, я зашел в их с Максом кабинет. У них же рабочие столы стоят бок о бок. Ну и вот, компьютеры их — может, показалось только, — но они вроде как мерцали. Синхронно. И еще… что-то шептали. Я их отключил.
Верхний свет моргнул, лампочка затрещала. Они с Михалычем переглянулись, и в следующий момент свет погас насовсем.
— Не могло же топливо в генераторе закончиться?
— Нет, конечно. — Михалыч отмахнулся — Леонид услышал характерный свист комбинезонной ткани, — и в следующий момент включил фонарик. Леонид зажмурился и прикрыл лицо от яркого луча. — Пойду проверю, что там стряслось. Если что-то серьезное, переключу нас на резерв.
И Михалыч ушел, а Леонид так и сидел за столом, как оглушенный, в кромешной тьме.
Два.
Леонид шел под тихий аккомпанемент оживших бесперебойников, мимо всех кабинетов, к дальнему корпусу, к установке. За стенами станции, в глубоком снегу, его путь отмечали красные маячки.
Прошло уже достаточно времени с тех пор, как Михалыч ушел включать резервный генератор.
Еще пять минут, и будет ясно, что Михалыч не успел.
Десять минут — и станция погрузится во тьму навсегда. А за ней — и все остальное.
Рано или поздно все погрузится во тьму.
Один.
Леонид ввел энергию пика на сенсорном дисплее — 285 электронвольт, чтобы запустить установку в обратной фазе с инвертированной частотой. Молекулярный след альфа-ритма. Пик, который усиливался у сливающихся в состоянии концентрации. Пик, связанный с мыслительной активностью, антенна для поля Бессонова. Леонид кратковременно отключит их всех. Запустит импульс тишины.
Поле не могло слышать слова. Оно слушало ритм, ритм покоя, ритм мечтаний и научных идей.
— Лёня, мы тебя ждали, — шептал ласковый голос жены. Не в голове — отовсюду. В нем угадывались нотки напускной обиды за то, что долго не приходил. Потом они перетекли в далекий дискант Леси. Дочка звонко смеялась.
Он предполагал, что будет, когда он нажмет кнопку пуска. Импульс тишины навсегда оборвет голоса тех, кто уже слился, включая его собственный голос. Импульс тишины разорвет резонанс между полем Бессонова и теми, кто еще может спастись. Он знал: после импульса он больше не услышит ни их, ни себя. И это было правильно.
Оставив дверь на станцию открытой, Леонид пошел в белую пелену. В мягком крошеве еле угадывалось мигание огоньков-ориентиров — неужели Михалыч раскопал?
— «”Поле — мы” — не верь словам, беги в школу по огням», — бормотал он. Снег касался его лица, губ. Пока что он осязал, как снежинки тают на языке.
Раз, два. Огоньки мигнули в последний раз, и наступила тишина.