---
Тираж ноль
Камынин отложил книгу. Смотреть на чёрную лакированную обложку и толстые страницы было больно. Столько лет, приключений – и всё ради этого?
Он смутно помнил, как читал первый том с мамой. Что за год тогда шёл, Камынин не знал – все они сливались в пахнущий отцовским одеколоном, мандаринами, хвоей и детсадовской подливой клубок. Но воспоминание – они с мамой под пледом, она читает вслух про чудных говорящих зверей, ходячих снеговиков, глазастые грибы и мальчишек – таких же маленьких, вихрастых и озорных, как и сам Камынин – впаялось намертво.
Второй том он, уже второклассник, осилил сам.
Так и повелось: каждые два-три года он читал новый роман. Но однажды Камынин книги перерос. Ему нравились школьные дискотеки и девчонки, а персонажи четвёртого тома всё ещё играли в солдатиков и подсовывали одноклассницам в портфели жаб. Однако уже в следующей книге сюжет догнал Камынина: герои готовились к поступлению в универ, отчаянно целовались с подругами, а в вывернутом мире – нелепо, ненароком – убили говорящего кролика.
…Камынин познакомился на ролевой игре по миру «Выворота» с будущей женой. Она играла Иру Жукову – одну из четырёх главных персонажей. Ему же досталась роль однокурсника – статиста, у которого в книге было всего три реплики. Несоответствие царапало. Он терпел. Жизненных перспектив у Камынина не было – а будущую жену он как-то в себя влюбил. Ему как раз исполнилось двадцать три, и вышел восьмой том саги, «Город за зеркалами», в котором повзрослевшие герои возвращаются в город детства, хоронят бабушек и дедушек, женятся и ходят на свадьбы друзей.
Брак продержался недолго: молодые жили с родителями, ссорились по пустякам – и однажды жена собрала вещи и уехала в ночь. Камынин решил, что к любовнику. К тому времени вышла «Тёплая плесень» – девятый том саги, в котором возвращаются глазастые грибы и снеговики, но не милыми недотёпами, а каннибалами с извращёнными пропорциями тел. А ещё обнаружилось, что в шайке когда-то был пятый герой – самый честный, не терпящий ложь ни в каком виде. Но он пропал – его вычеркнул из повествования и памяти персонажей, из прошлых книг таинственный Архитектор.
Когда вышел двенадцатый том – «Каталог потерь» – Камынину стукнуло тридцать три. Он только похоронил отца и сам тяжело заболел. В книге совсем уже взрослые герои вели каталог тех, кого вычеркнул Архитектор. И лихорадящему Камынину померещилось, что в каталоге мелькнула и его фамилия – хотя потом он её ни разу не встречал.
Мать умерла за год до выхода четырнадцатого тома – «Пустой обложки». Камынин остался в квартире один, даже кошка сбежала. И никого, кроме тех, кто жил на книжной полке, у него больше не было. А сами же герои, уже почти сорокалетние, объединились снова – потому что в Выворот стали открываться швы-переходы их детям.
В тот же год Камынина – и он даже не понял за что – избили на улице и проломили голову.
Он жил в ватной пустоте – без телевизора, новостей. Ходил на ненавистную работу, ни с кем не общался. Питался гречкой, сухой курицей, хлебом. Раз в год он упрямо ездил на юг – хотя не умел плавать. Не мог вспомнить похороны родителей. Забыл, куда пропала жена.
Камынин скверно помнил прошлое, и не представлял своё будущее – стоило о нём задуматься, как начинало трясти. По настоянию врача обследовался – всё оказалось в порядке. В психотерапию же он, как и Саня Снегирев – Снег, герой «Выворота», практик и мастер на все руки, не верил.
Квартира и без того требовала ремонта. А теперь ещё и залили сверху – на потолке расползалось сырое чёрное пятно-спираль, закрученное внутрь. Соседи затопление отрицали, но Камынину и это было безразлично – он жил от тома к тому.
Камынин помнил почти наизусть старые книги – и всё равно их перечитывал, ликуя в героических местах и вытирая слёзы там, где рвало душу. Пытался рисовать: Снега с напильником, Иру – с пробкой от ванны на цепочке, Лунина – с коробкой дымящейся пиццы, злодея-Архитектора – с зализанными назад волосами и циркулем в руке. Но завязал – понял, что пачкает канон.
Экранизацию он ненавидел – режиссёр Сарик Андреасян сваял пошлую, вывернувшую смысл наизнанку поделку. Она провалилась, и Камынин радовался, что приложил к этому руку – наставил с десятка аккаунтов единиц.
А вот компьютерная игра – визуальная новелла на бесплатном движке – Камынину пришлась по душе. Карандашная графика оставляла простор для фантазии, сюжетные линии соответствовали книгам. Уже появились десять эпизодов – вплоть до «Костей из пластилина» – и он играл в них с удовольствием, никогда, впрочем, не выбирая ходов против канона. Архитектор подавал героям глюк-чай – и Камынин, отлично помня, к чему это приведёт, всё равно не мог отказаться. Почему – сам не понимал.
А вот фанатские сообщества Камынин боялся. Люди там озлобленно спорили: мистическую ли подоплёку имеют события книг или это наведённые зловещими силами галлюцинации героев. Сути этих дискуссий Камынин не понимал. А ещё там делали мерзкие картинки про снеговиков, занимающихся сексом с Ирой Жуковой, – всегда в её подростковой ипостаси. От них Камынина тошнило, будто при нём насиловали подругу.
…Неладное он почувствовал уже при оформлении предзаказа – пришлось заполнить громоздкую анкету. Вопросы казались личными и жёсткими – как будто Архитектор выпытывал у пленённого героя сокровенные тайны: «кого вы хотите вернуть?», «чего вы стыдитесь?», «какую смерть считаете справедливой?»
Предчувствие беды усилилось, когда он забрал шестнадцатый, гигантский том «Выворота» – «Тираж ноль». Раньше на обложках рисовали героев и существ из вывернутого мира. На этой же – абсолютно чёрной – был изображён лишь спиралевидный портал посреди серого неба. Надпись на обороте сообщала: «Последний роман опального автора». Сердце Камынина защемило.
Он полистал книгу: страницы казались неправильными, как морозный пластик, теплеющий от прикосновений. Буквы то становились чётче, то тускнели. Камынин потёр слова пальцем – они не смазались, надёжно защищённые прозрачной кожицей странной бумаги.
От книги тянуло винилом.
«Так пахнет беда», – решил Камынин.
Он знал про неприятности: автор – пожилой грубиян – что-то ляпнул на политическом шоу, и красномордый ведущий пообещал серьёзные проблемы. Камынин телевизора не имел – но этот кусочек увидел в интернете. Жизнью автора он не интересовался – создателя «Выворота» для Камынина не существовало, как не существовало и сложной физики, рисовавшей морозные узоры на стёклах. Однако всё равно понял, что пришла унюханная ранее беда.
Так и получилось – шестнадцатый том оборвал казавшуюся вечной сагу.
Ещё большее потрясение Камынин испытал, когда дочитал книгу.
Чтобы остановить расползание Выворота, героям предстояло обрести единственное, чего в них никогда не было, – пустоту. Митя Лунин, лидер и мечтатель, разрезает живот, выгребает дымящиеся узлы кишок и становится пустым. Кирилл Радченков выбрасывает память о друзьях, семье и всей жизни – теперь он сосуд для пустоты. Снег снимает собой швы, как заусенцы – и стирает в ничто сперва черты лица, потом всё тело. Выворот начинает схлопываться – и Ира Жукова затыкает собой последнюю трещину, как пробкой, – и плавится. Её тело не способно задержать легионы вывернутого мира, она губит себя впустую – но так и задумано. Пустота обретена. Апокалипсис остановлен. И по улице, среди пожарных машин и скорых, бредёт на четвереньках полузверь. Это Кирилл Радченков – последний из шайки. Потерявший память, рассудок и человеческое обличье. В его глазах – молочная пустота.
Ночью Камынин не мог заснуть – в голове перемалывались сцены из «Тиража ноль». Он боялся поверить, что история – сопровождавшая его на протяжении жизни – закончилась так жутко.
Он раньше придумывал для себя финал «Выворота». И всегда ему рисовалось что-то вроде огромного стола, за которым пируют уже постаревшие герои, их взрослые дети и внуки. Звенят бокалы, шипит шампанское, искрят бенгальские огни, пахнет пиццей. И где-то с краю стола сидит он, незаметный Камынин, и утирает слёзы радости…
От этой сцены у него всегда теплело на душе – ведь сколь бы ни были трудны испытания, конец истории должен давать надежду.
А тут – такое.
Камынин ворочался на сбившейся постели, просыпался, включал свет, таращился на сырое чёрное пятно, вскакивал, хватал с книжной полки случайный старый том. Читал вслух, как совсем ещё юные герои знакомятся со снеговиком Тютелькой, тающим не от тепла, а от вранья (в последней книге порабощённый Тютелька растапливает в мясное желе врагов Архитектора). Как спасают почти попавших в суп-пюре детей гриба Глазика. Как переодеваются в ростовые костюмы снеговиков, чтобы проникнуть в секретную библиотеку Архитектора. И как едят, одолев невзгоды, пиццу – они упрямо покупали её в каждом романе после победы.
Камынин снова ложился в кровать, зажмуривался – и перед внутренним взором всплывали зловещие картины: на четвереньках бежал обезумевший Кирилл Радченков; тело Иры Жуковой плавилось, как воск… Думать он мог лишь о том, как всё исправить.
Утром измождённый, осунувшийся, с огромными чёрными кругами под глазами Камынин поймал себя на простой мысли: если сейчас выйдет из квартиры, обратно уже вернуться не сможет – ни к прежней жизни, ни к прежнему себе. Решился. Бросил в пакет книгу. И отцовский туристический нож – чтобы придать веса словам. Прошёлся по фанатским комьюнити, которые раньше игнорировал. Пролистал вечный спор – мистика или корпоративный заговор, посты о полиграфических странностях шестнадцатого тома и срачи о расхождениях в сюжете. Нашёл кем-то слитый адрес писателя. Зарегистрировался в сервисе поиска междугородных попутчиков. И через три часа сидел в машине и думал, что он скажет Ивану Петрову, автору «Выворота», чтобы тот придумал счастливый конец. И как поступит, если автор откажет.
* * *
Зелёная куртка висела мешком – случайный курьер, у которого купил её вместе с рюкзаком, был неохватен. Переодеваясь возле мусорных баков, Камынин ловил себя на смутной мысли, что когда-то уже так делал: натягивал безразмерную чужую личину, чтобы куда-то проникнуть.
У подъезда Камынин огляделся: стену покрывали обрывки объявлений, на домофоне треснул экранчик. Кто-то вдруг вышел и придержал заботливо дверь – заходи, курьер, доставляй жильцам еду.
Внутри кисло пахло чем-то забродившим, и Камынин никак не мог поверить, что тут живёт автор великой саги. Но адрес – один и тот же – запостили в четырёх сообществах. Кроме того, все стены в подъезде оказались исписаны фанатами: признаниями в любви к Ире Жуковой, похабными рисунками.
Чуть потоптавшись на грязном коврике, Камынин нажал на звонок – тот не работал. Заколотил кулаком в обитую облезлой искусственной кожей дверь. Через мгновение недовольный голос спросил:
– Ну кто там ещё?
– Курьер.
В глазке блеснуло, лязгнул замок, дверь открылась и в проёме показался Иван Петров. Точно такой же, как и на видео, – неприметный пожилой мужчина, с зализанными назад редкими седыми волосами и неряшливой щетиной.
– Опять пиццу сюда заказали? – спросил Петров. – Я же столько раз просил отменять заказы на мой адрес. Я не могу пиццу, у меня с жёлчным беда… Ладно, давай, – он протянул руки в ожидании коробки.
Камынин заранее продумал десятки вариантов того, что будет делать, когда окажется лицом к лицу с Петровым, но сейчас всё выветрилось из головы. Он шагнул внутрь и выудил из рюкзака нож. Руки дрожали.
– Твою-то мать, а… – сказал Петров, отступая на шаг вглубь коридора, – ещё один. Ты из-за того, что я на телеке нёс? Или из-за книги? Ты политический или шибанутый? Если про шоу – я там ещё после операции не отошёл. А так-то моя позиция по этому вопросу… как у всех, – Петров устало провёл ладонью по лбу.
– Нет, я… из-за книг… – растерянно ответил Камынин и, сам не понимая зачем, взмахнул ножом. – Я же с детства их читал. Мы с мамой ещё… А потом они пропали, а я сам читал. И тут такое… – В Камынине как будто кончился завод, и он замолк.
«Сейчас он вызовет полицию, и меня заберут, изобьют и посадят в клетку», – подумал Камынин; у него закружилась голова.
– Пиццы, значит, нету? – Петров глянул на нож. – Жаль. Ладно, ставь рюкзак… Не, лучше тут, а то грязный, и проходи. Чай будем пить, спокойно.
Они сидели в захламлённой комнате. Беззвучно работал телевизор. В углу громоздился огромный пыльный кульман. Но вместо ожидаемых чертежей вывернутой вселенной на нём стояла заполненная пепельница из банки от кильки.
Камынин одной рукой держал обжигающую кружку с чаем, другой сжимал нож. Лезвие ходило ходуном.
Петров сидел в кресле и натянуто улыбался. До него было метра три – быстро не достать.
– Спрашивай, чего хотел. И брось уже свою финку, а? Видишь, сижу, пью чай.
Камынин подчинился, отложил нож и обхватил кружку с полустёртой надписью «Лучшему рыбаку» двумя руками. Отхлебнул. Чай был странным – горчил, вязал язык. Но после первого глотка стало спокойнее и теплее, цвета в комнате сделались как будто ярче. Перестало трясти.
– Или ты не спрашивать? – спросил Петров. – Как в «Мизери», что ли? Хе-хе. Чтобы я ещё романов тебе написал, а?
– Н-н-не… Я…
– Да ты попей ещё чаю, ну попей. Тебя как вообще звать?
– Лёша… Камынин.
– Так вот, Лёша Камынин, мне жаль, по-человечески, что ты так вляпался. Вот ты кем работаешь? Хотя неважно. Я вот вообще не писатель изначально. Как в восемьдесят восьмом меня турнули из проектного института, так и сел сочинять, чтобы не в дворники… Я ведь чертёжник по натуре. А тут – говорящие снеговики… Первая книга вообще по случайности вышла. Тогда по Москве ездил фургончик Astro Pizza – рубль двадцать пять за кусочек, первая советская пицца. Не слышал?
Камынин помотал головой.
– Ну, поищи в интернете. Я для их рекламы всю эту галиматью и сочинил. Они потом быстро закрылись, но там уже само всё понеслось… – Петров помолчал. И вдруг как-то доверительно сказал: – Я бы сейчас в шоколаде сидел, кабы первый фильм не провалился. Зря вы, фанатьё, так к нему…
Камынин слушал и не мог ничего понять. Вот этот зализанный седой человек писал «Выворот» просто… как работу? Ему вообще было плевать на всех – на Иру Жукову, на Кирилла, на снеговика Тютельку?
– Тут ещё и тиражи сильно вниз, – продолжал Петров. – И я на телеке сдуру наговорил чёрт-те что… Ладно, исправим. Ау! – Петров повысил голос. – Ты всё понял, Лёша Камынин? Это все выдумка, не стоит оно того. Нормальный же мужик. Ты допивай чай… Слушай, дети-то есть, семья?
– Ничего нет, – растерянно проговорил Камынин. – У меня только ваш «Выворот»…
– Ну, ладно, – успокоительным тоном сказал Петров. – Как я всегда говорю моим читателям: не плачь, потому что что-то закончилось; улыбнись, потому что это было.
– Мне кажется, это не ваши слова…
– Да? Странно. Я всегда думал, что мои. Ну да ладно. Как ни крути, закончилось-то всё неплохо.
– «Неплохо»?! – Камынин резко опустил на стол кружку – она жалобно хрустнула. – Ира плавится в разломе! Митя вспорол живот! Кирилл на четвереньках…
– Че-е-его? – Петров выпучил глаза. Подошёл к полке, взял книгу и принялся читать вслух: – …И все сидели за огромным столом – они, их дети и внуки. Весело звенели бокалы, шипело шампанское, дымилась пицца, летело конфетти. Митя встал, и все замолкли. Он не хотел длинных тостов, просто улыбнулся и промолвил: «За будущее!» «За прекрасное будущее!» – закричали друзья. И будущее у них действительно было прекрасным.
– Неплохо же, да? – спросил Петров.
Камынин встал. На обоях плясали мультики. Шатаясь, он пошёл в коридор, открыл курьерскую сумку, достал свой «Тираж ноль» – и не заметил: его книга толще экземпляра Петрова. Вернулся в комнату: – Вот же… Всё вот… Вот оно… – Слова цеплялись друг за друга и застревали в горле.
Петров взял принесённую книгу. Полистал и деланно рассмеялся.
– Дурная башка – это ж типографский брак.
Петров повернул открытую книгу к Камынину и веером распахнул страницы. Они были слепяще белыми: ни слова, ни буквы.
– Брак, говорю же, – повторил Петров. – Я тебе поменяю. Автограф ещё чиркну. «Лёше Камынину – самому отчаянному моему почитателю», нормально? И, это, оставь мне брачок, я там пошукаю, как вышло, компенсацию тебе, может, выбью… А ты пока живи своей жизнью, мужик. Отдохни там, на юг съезди. Пустых страниц в судьбе, брат, не бывает. Сам их заполняй.
Петров зашёл в другую комнату, а Камынин, пошатываясь, вывалился в коридор, распахнул дверь и вышел в подъезд. То, что произошло не укладывалось в голове. Выходило, что всё – абсолютно всё – плавящуюся Иру, скалящего звериные клыки Кирилла Радченкова, распоротое брюхо Мити Лунина – он придумал, пока листал пустую книгу?
Надписи на стенах закручивались в буквенные спирали.
И вдруг Камынин замер. С облепленного горелыми спичками потолка хищно прыгнула догадка.
«Живи своей жизнью», – сказали ему.
А что если он намеренно не мог? Что если он предотвратил вторжение из вывернутого мира, и поэтому взял себе пустую жизнь?
И всё вдруг сошлось. Он жил пустотой, но Выворот всё равно вторгся. Чёрные пятна со спиралями в квартире – свежие швы, через них и просачивался Архитектор со своим легионом. Вот почему не получалось идти в игре не теми путями – он, Лёша Камынин, мог выбирать только так, как поступал в настоящей жизни. Он всегда был пятым, вычеркнутым и забытым героем. Самым честным – не терпящим обмана.
И он опустошился так, что вообще выпал из истории. И эта пустота удерживала Выворот. Никого, кроме Камынина, между этим швом и миром не оставалось.
А потом ему нарочно подбросили пустую книгу! Они знали, что он даже на пустых страницах увидит только правду, всё вынужденно вспомнит – и тогда пустота рассеется и возникнет брешь.
В голове щёлкнуло: Петров и не писатель вовсе, а агент Выворота, слуга Архитектора. Но он проговорился! Ошибся! Попался!
Спички на потолке складывались в послание. Камынин прочитал: «СПАСИ» – и бросился обратно. На всё ушли секунды, хозяин даже не успел проверить входную дверь.
В комнате Петров орал в телефон:
– Коля, слушай меня! Ещё один шизик – и этот вообще с ножом, бля! Слили адрес, зашибись. Чего? Да мне похеру, сколько с этого шума допников сделаете… Что? Франшиза-херошиза, сиквел, мля… он меня зарезать мог, ты понимаешь?! Вам небось того и надо – тиражи в космос, студия в жире… Ладно, прости, Коля, не думаю я так. Да, дал я чаю твоего… поплыл, да. Но я-то всё равно чуть не обоссался. Стопайте эти экземпляры с… как его… с вашей «умной» краской. Ты же говорил: пара страниц… подстроится под анкету. А этому шизу всю книгу переписало. Кишки там, бабы плавятся, люди-собаки. А? Не, я не видел, она отключилась. Чего? Да, забрал. Я передам потом вместе с остальными – поковыряете. Чё-то мне кажется, Коля, вы нарочно мутите… Ладно, прости старика. Я просто не могу уже в этой залупе… Потолок насквозь протёк. Да срать! Пусть по-другому кино своё раскручивают. Давай я лучше ещё раз на телек, а? Нет, Коля, я архитектор, а не главбух, я не умею прикинуть ваши издержки…
«Сознался! – взорвалось в голове у Камынина. – Он не приспешник. Он сам Архитектор!» И из тумана памяти, подтверждая догадку, всплыли старые рисунки.
Камынин ворвался в комнату, схватил оставленный на столе нож.
– Ох, ё… – Петров сделал два неловких шага, а Камынин начал неуклюже тыкать: в живот, в шею, в глаз – рука скользнула, не попал. Ещё в живот, опять в глаз – попал.
Из упавшей трубки кричали, но Камынину было всё равно. Он толкнул тело на кульман – изрезанное лицо уткнулось в кильку с пеплом; открыл наудачу один шкаф, другой, проигнорировал стопку истрёпанных книг с толстыми пластиковыми страницами. Нашёл бутылку шампанского. Взял ровно пять бокалов, наполнил все, расставил, сел на диван и надолго замер.
Потом заволновался, завертел головой и заметил на потолке чёрный подтёк – понял: Архитектор пришёл через этот шов. В пятне закрутилась серая спираль, такая же, как на обложке «Тиража ноль», и лицо Камынина озарила надежда. Он почувствовал, что вот-вот явится его освобождённая из пустоты шайка – отмечать победу.
Входная дверь в отдалении громыхнула, в коридоре грозно заорали. На слепяще белых страницах забытой на столе книги медленно, как морозный узор на стекле, начали проступать иссиня-чёрные буквы. А серая спираль перед глазами Камынина поплыла, и в комнате вдруг густо запахло горячей, жирной пиццей.