---
Туманщик
Праматерь говорит, что в прежние времена люди жили внизу, там, где сейчас туман. В предгорьях жили. На равнинах. А если на горных склонах, то на пологих.
Давно это было, праматери о тех временах её праматерь рассказывала, а той её.
Сейчас внизу никто не живёт и ничего не растёт. И по склонам тоже, поскольку они отвесные. Так случилось, потому что в незапамятные времена пришла к людям большая беда. Повсюду, докуда беда дотянулась, она пожрала всё живое. Сожгла города, расколола землю и разворотила горные кряжи. Не достала только до самых вершин. Поэтому жизнь осталась лишь там, куда бежали редкие уцелевшие. На венчающих одинокие горные пики плато.
Ещё праматерь говорит, что в добедовые времена воды было вдоволь. И в реках была вода, и в ручьях, и небо зачастую водой плакало, а иногда и рыдало. Сейчас ни рек, ни ручьёв не осталось, и небо не плачет. Вода есть лишь далеко внизу, в озере на дне скрытой туманом северной котловины. А ещё в самой горе есть, но оттуда её не добыть, потому что не пробить ходы. До этой воды лишь корни вековых древ дотягиваются, благодетелей наших, кормильцев, верхушками подпирающих небо.
Из тех древ, что до наших времён не дожили, сложен дом. Камнями подпёрт, палыми сучьями обнесён, лианами перетянут, древесным соком проконопачен. Под домом отрыт в горной породе погреб, там хранятся плоды, орехи, запасы вяленой рыбы, а главное – запасы воды. В самом же доме укрывается от беспощадно палящего зноя наша семья.
Главная в семье – праматерь, ей уже полсотни солнц. Есть ещё три матери – всем им за тридцать, и каждая не раз рожала. Пять сестёр, пригодных для деторождения, от шестнадцати и старше. И мелюзга, которую в расчёт никто не берёт, потому что до четырнадцатого солнца большинство мелюзги не доживает.
И, наконец, есть я. Зовут меня Фёд, мне пятнадцать солнц, а значит, недалёк тот день, когда я стану туманщиком и уйду из семьи навсегда.
***
Туманщика увидела на рассвете сестра Рада, что на дозоре стояла. В два пальца свистнула, и мы высыпали из дома наружу. Перегнувшись через край плато, я посмотрел вниз. С высоты туманщик походил на полудохлого жука, что водятся в верхних ярусах древесных крон. Жук копошился у кромки застилавшего котловину до северного горизонта туманного покрывала.
Сестра Вара и сестра Рина бросились к вороту с намотанной на вал подъёмной лианой – вязкой. Швырнули свободный конец с вязальной петлёй за край плато. Сперва медленно, затем под тяжестью вязки всё быстрей и быстрей завращался вал. Когда вязальная петля коснулась подножья, ворот застопорили.
Пока солнце карабкалось по небу от вершин восточного хребта к зениту, сёстры одно за другим поднимали на плато наполненные драгоценной водой плетёные из древесной коры вёдра. К полудню они затащили наверх всю ведёрницу: дюжину одинаковых посудин, наглухо закупоренных крышками из листьев тканевого древа так, чтобы ни одна капля наружу не пролилась. Когда воду перельют в погребные бадьи, пустые вёдра вложат друг в дружку. Ведёрницу понесёт на спине туманщик, когда вновь отправится в путь.
К полудню всю воду затащили наверх, и настала очередь самого туманщика.
Он не походил на тех, что побывали у нас раньше, и выглядел, как дряхлый старик: тощий, измождённый, едва живой, с редкими седыми патлами и блеклыми, будто выцветшими глазами.
– Накормить, – каркнула праматерь, едва туманщика втянули на плато. – Постойте! Фёд, Лерия, Рада, Вара, ему нужна свежая пища! Поторапливайтесь!
“Свежая пища” означало, что паре названных предстоит отправиться на рыбалку, другой – к рыбьим гнёздам за яйцами. И то, и другое было опасно, смертельно опасно, но и рыбачить, и разорять гнёзда приходилось всем, дотянувшим до десятого солнца. Всем приходилось, но не все возвращались, а для мелюзги первая рыбалка или первое разорение зачастую становились последними. На этот раз, однако, мелюзгу праматерь рисковать не послала – на возню с несмышлёнышами попросту не было времени. Добыть перелётную рыбу и яйца следовало как можно скорее.
Когда солнце преодолело треть пути от зенита к вершинам западной гряды, мы с сестрой Лерией начали подъём на рыбацкое древо. Рада и Вара – на гнездовое. До заката каждой паре необходимо было добраться до нижних ветвей и там обвязаться страховочной лианой. На голом стволе напарника или напарницу не страховали, иначе падение одного неминуемо повлекло бы за собой гибель обоих.
К закату, в едва народившихся вечерних сумерках мы достигли нижних ветвей. Наше плато отсюда выглядело крошечным блюдцем, а дом так вовсе соринкой на нём. Зато местность открылась во всей полноте. Даже горный кряж на северном горизонте, по ту сторону укутанной туманом котловины, можно было при старании разглядеть. А уж близлежащие вершины и пики с запада и востока тем более. Там, на их плоских верхушках, в домах жили семьи: праматери, матери, сёстры и мелюзга. Чужие семьи, недоступные, недосягаемые. Ни для кого, кроме тех, кто, став туманщиком, оставлял свой дом и свою семью навсегда.
На верхние ярусы мы с Лерией стали взбираться, когда сгустились сумерки. Карабкаться, опираясь на основания ветвей, было гораздо легче. Да и не столь рискованно – страховочная лиана, которой мы теперь были связаны, позволяла иногда спасти напарника, если ветка под ним обломится или если его атакует перелётная рыбья стая.
Мы прекратили подъём, когда совсем стемнело. Теперь предстояло, оседлав соседние ветви, затаиться и ждать. Молча терпеть укусы заселившей верхние ярусы древесных крон вездесущей, назойливой мошкары. И, напрягая всё своё существо, слушать ночь.
Бить перелётную рыбу следовало на звук, ориентируясь по клёкоту, щебету, курлыканью, воркованью или хлопанью крыльев. Пущенный умелой рукой дротик должен был валить рыбу наповал. Так, чтобы она падала вертикально вниз на плато, не пытаясь улететь. И так, чтобы не поднялась в атаку на рыбака взбешённая предсмертным криком подранка перелётная стая.
Разорителям подниматься на верхние ярусы было ни к чему – гнёзд хватало и на самых нижних ветвях. Атакующих стай разорители не опасались: в худшем случае отбиваться им приходилось от разъярённой рыбьей пары. Не нужны были ни острый слух, ни меткость, ни твёрдость руки. Зато спускаться разорителям предстояло, не цепляясь за что попало и лишь бы поскорее, а медленно, осторожно, расчётливо. Так, чтобы не разбить хрупкую добычу в навьюченных на себя плетёных сетках.
Когда взошедшее солнце убило ночь, а мы с Лерией, пустив по последнему дротику, развязали страховку и начали спуск, с гнездового древа донёсся страшный, отчаянный крик. Я переглянулся с сестрой – мы оба знали, что он означал.
Мы спустились на плато за час до полудня. Сестра Вара – получасом позже. Когда солнце водворилось в зените, праматерь произнесла слова прощания. То, что осталось от сестры Рады, раскачали и швырнули за край плато. Туман принял тело и скрыл навечно. Хоронить покойников наверху было негде.
***
На третий день туманщик пришёл в себя. На четвёртый заговорил.
– Я Андр, – сказал туманщик, – из семьи, что отсюда далеко к западу. Я много где побывал.
Я жадно вслушивался в его слова. В рассказы про плато, где несколько домов и семей, и про те, где людей почти не осталось. Про матерей, рожающих по пять детей сразу, и про тех, что не способны зачать. Про исполинские древа, плодовые и ореховые. Про карликовые, стелющиеся над землёй, и уродливые, сплетающиеся друг с другом. Про древа, обсыпанные особыми плодами – мелкими ягодами. Про диковинных перелётных рыб, которых в некоторых семьях называли птицами. Про гнездовых рыб, которых удалось приручить. Про южные пустоши, в которых никто не живёт, но за которыми жизнь наверняка есть, потому что рыбы к зиме улетают на юг. И, наконец, про туманщиков, встретившихся Андру в пути.
– Многие не доходят, – сказал он, потупившись. – Гибнут, не донеся полные вёдра в предгорья. Иные умирают, выбравшись из тумана там, где никто не живёт, и не дойдя до людей вдоль туманной кромки. Некоторые – сорвавшись с вязок на подъёмах и спусках. Но без туманщиков жизнь давно бы иссякла. Впрочем, это вы и без меня знаете.
Мы знали это. Все, включая мелюзгу. И от праматери, и от туманщиков, что побывали на плато прежде. Самые сочные плоды не утоляют жажды. Самый живительный древесный сок ядовит. Без туманщиков не будет воды. А ещё без них матери не родят, а сёстры не станут никогда матерями.
На пятую ночь Андр лёг с сестрой Варой, потом с Риной, затем с Лерией. С каждой из матерей и снова с сёстрами, с одной за другой.
– Как это было? – спросил я сестру Лерию.
Она пожала плечами.
– Немного больно. Но, в общем, терпимо, даже приятно, наверное. Зачем тебе? Спросишь тех, с которыми ляжешь сам.
Я не стал продолжать. Для того, чтобы лечь с матерью или сестрой из чужой семьи, надо было добраться до озера и вернуться с полными вёдрами. Успеть донести их до кромки тумана, прежде чем иссякнут силы, потому что закончится взятая в путь еда. Я был не уверен, что мне это хоть раз удастся.
Настал день, когда Андр засобирался в дорогу.
– Оставайся, – предложила накануне праматерь. – Доживай свои дни у нас. Ты старик, ты запросто не дойдёшь.
Туманщик отрицательно помотал головой.
– Вам ни к чему лишний рот, а я уже мало на что годен. Удел туманщика – умереть в пути. Так было, так есть и будет. Подойди ко мне, Фёд, – поманил он меня. – Я хочу сказать тебе кое-что. Тебе одному.
Мы отошли в сторону и встали рядом в тени от ствола плодового древа.
– Слушаю тебя, – выдохнул я.
– Над котловиной образуются облака, – неторопливо заговорил Андр. – Но ветер, что зарождается в южных пустошах, гонит их только на север. Там, на дальнем конце котловины, тоже горы, но пологие и поросшие лесом, потому что дожди там не редкость. Поэтому на севере жизнь другая – гораздо лучше, чем та, что едва теплится на плато. Люди живут сытно и не томятся от жажды. А ещё они живут не так, как мы: по-другому. Парами: общих женщин и общих детей у них нет. Только дойти дотуда, считай, невозможно. Проходов на север в тумане нет. Сплошная скала от предгорий до берега, отвесная, без просветов. И вплавь по ледяной воде не добраться – утонешь. Но однажды я…
Однажды Андр подвернул ногу на приозёрных камнях. Вытащить наполненную водой ведёрницу стало ему не по силам. И прожить долго надежды не было, потому что еда подходила к концу. Тогда он поковылял вдоль берега на север порожним.
– Я долго шёл, очень долго, – сказал напоследок Андр. – Не знаю, сколько времени утекло – в тумане дни и ночи сливаются воедино. Я добрался до места, где береговые валуны взметаются вверх и застилают проход. Дальше пути не было, и я лёг на прибрежные камни умирать. Но не умер, потому что мне несказанно, немыслимо повезло. Меня подобрали люди с северных предгорий. Они перемещались по озеру на связанных друг с другом брёвнах, отталкиваясь от дна жердями. Назывались эти брёвна плотом. На меня северяне наткнулись случайно и забрали с собой. Я мог бы остаться жить там, среди них, но не пожелал, потому что долг туманщика надлежит исполнять здесь.
На следующий день Андр ушёл. Пол солнца спустя настал мой черёд.
***
С ведёрницей за спиной я брёл и брёл в тумане на север. Солнце исчезло, и горы исчезли, а вместе с ними пропало время. Дни и ночи растворились в тумане, растаяли в нём. Видно было на пять шагов, не дальше. Безжизненную землю в каменных наростах во все стороны и непроглядное марево над головой. Путь к озеру был немудрён – всё время вниз, только вниз, пока не дойдёшь. Я шёл и с ужасом думал о том, как буду возвращаться. Обратный путь также казался простым – идти только вверх, пока не выберешься, но простота эта была обманчивой. Возвращаться придётся, всякий раз перетаскивая на пять шагов к югу пару полных вёдер. Затем спускаться за новой парой и так, пока не перетащишь всю дюжину. И опять, и снова, и так, пока либо не выберешься из тумана, либо не ляжешь в пути.
Где именно предстоит выбраться, туманщик не знал. Ориентацию он терял уже после первой сотни шагов. Когда был мелюзгой, я долго не мог понять, почему так. Ведь чтобы вернуться, достаточно было закрепить на кромке тумана вязку и спускаться, разматывая её за собой. Туманщик, с которым я поделился этой идеей, в ответ лишь пренебрежительно хмыкнул.
– Знаешь, сколько такая вязка потянет на вес? – насмешливо спросил он. – Ты не оторвёшь её от земли. Да и не связать такую, даже если сёстры потратят на это всю жизнь. Не думай о пустяках, несмышлёныш. Думать тебе придётся не о том, куда выбраться, а о том как.
Я думал об этом каждый миг после того, как достиг озера и впервые в жизни напился вволю студёной, неимоверно вкусной водой. Думал, когда наполнял вёдра и впритирку прилаживал крышки. И потом, когда сделал первые пять шагов от берега вверх, на юг.
Дорога назад была столь мучительной, что в памяти от неё остался лишь непрерывный, навязчивый и мутный кошмар. Помню только, что множество раз я был на грани отчаяния и обессиленный падал лицом вниз на камни. А потом вставал, потому что мысль “раз другие сумели дойти, то смогу и я” разгоняла по жилам кровь и дарила силы.
Я выбрался, когда от взятой в дорогу еды остался последний орех. Было утро, солнце едва проклюнулось в прорези между восточными пиками. Я огляделся, сжевал орех и потащился вдоль кромки тумана на запад, оставив ведёрницу за спиной. Вскоре я увидел летящую вниз вдоль отвесного склона вязку. Как перетаскивал к ней полные вёдра и как закреплял их в вязальной петле, не помню совсем. Не помню, и как затаскивали наверх меня. Я пришёл в себя лишь на следующий день, окружённый чужой семьёй – матерями, сёстрами и мелюзгой.
Два дня спустя я впервые в жизни лёг с женщиной, на следующий день с другой, затем со следующей. Не помню, ни как их звали, ни какими были они из себя. Я исполнял долг туманщика – вливал в матерей и сестёр новую жизнь.
– Спасибо, – благодарила наутро очередная ночная подруга. – Надеюсь, мы сумели зачать. Ты хороший туманщик, мне было приятно с тобой. А тебе?
– И мне, – неизменно отвечал я. Это была полуправда, потому что приятно мне становилось на считаные мгновения, когда изливал семя. Всё остальное время мне было никак. – И тебе спасибо.
Настал день, когда я полностью восстановил силы. Тогда я попрощался с семьёй. Мне дали в дорогу еду, спустили на вязке вниз. Я закинул за спину ведёрницу и ушёл в туман.
***
Второй раз дался мне легче, чем предыдущий. Третий ещё легче. Я мужал, становился сильнее, выносливее и сноровистее. Мне исполнилось семнадцать солнц, затем восемнадцать. Я приносил на очередное плато воду, зачинал новые жизни, восстанавливал силы и уходил, чтобы никогда не вернуться. Однажды на пути от озера наверх я наткнулся на мертвеца. Это было мне не впервой: человеческие скелеты встречались в тумане часто, особенно вблизи самой кромки – там, куда сбрасывали с горных вершин покойников. Но в отличие от тех, кто нашёл смерть наверху, этот мертвец был туманщиком. От него, кроме костяка, ничего не осталась, но его дюжина вёдер была полна. В тот раз я вытащил наверх две ведёрницы вместо одной.
Непредвиденное случилось, когда третий солнечный десяток я уже разменял. Я подтащил к вязке, сброшенной с невидимого снизу плато, полные вёдра. Приладил к петле первое, и вязку потянули наверх. Не дотянули: на полпути подъём прекратился. Вязка с ведром на конце на мгновение-другое застыла, затем полетела вниз. Я едва увернулся от грянувшегося о камни, расколовшегося, расплескавшего воду ведра. Ошеломлённо застыв, я до рези в глазах глядел вверх, но ничего и никого не увидел. Тогда я тряхнул головой, пришёл в себя, и до меня наконец дошло, что это значит.
Я выбрал вязку до упора и на закате полез к вершине пика. Я карабкался вверх по вязке всю ночь, обдирая кожу о склон, отдавая последние силы. К утру я достиг плато, перевалился через край, отдышался. Затем поднялся на ноги и огляделся по сторонам.
Семья была мертва. Вся, кроме одной сестры. Припавшей к вороту, бесчувственной, измождённой, хрипло и натужно дышащей пигалицы с золотыми, цвета солнца волосами. Я бросился в дом, спрыгнул в погреб. Еды было вдоволь, но бадьи, как и ожидалось, оказались пусты. Я выскочил наружу. Золотоволосая сестра была ещё жива. Я заметался в отчаянии. Спасти её, уберечь стало вдруг неимоверно важно для меня, и я сам не знал почему. Умирающую необходимо было напоить, но я не мог этого сделать – вода осталась внизу. Я сбился с ноги, остановился, замер, и миг спустя меня осенило. Я вновь бросился в погреб, вытащил корзины с плодами, орехами и вяленой рыбой, сбросил еду вниз. Затем накрепко привязал золотоволосую к себе и стал спускаться.
Мы чудом не сорвались на спуске. Когда достигли кромки тумана, я не устоял на ногах и свалился, умудрившись приложиться о камни спиной так, чтобы не зашибить умирающую. Потом я поил её, насильно вливая воду сквозь стиснутые зубы. Кормил с ладони и вновь поил до тех пор, пока хриплое, натужное дыхание не выровнялось. Тогда я наелся и напился сам. И, притянув спасённую к себе, провалился в сон.
Я выхаживал её долго. День за днём, пока сознание к ней не вернулось.
– Глая, – назвалась сестра, глядя на меня снизу вверх испуганными серыми глазами. – Где мы? Ты кто?
– Мы внизу, у подножья, на границе тумана. Я туманщик, меня зовут Фёд.
– А… А моя семья?
– Все мертвы. Выжила ты одна.
– Я одна?! Ты что же… Ты… Ты меня вытащил?
Я не стал отвечать. Лишь притянул её к себе и крепко прижал, запустив пальцы в золотые локоны. И земля ни с того ни с сего вдруг качнулась, дёрнулась и понеслась прочь у меня из-под ног…
– Не знаю, что это было, – признался я, когда мы с Глаей перестали быть единым целым и земля под нами остановилась. – Со мной никогда так не было прежде. Ни с кем.
– Зато я знаю, – отдышавшись, сказала Глая. – Об этом рассказывала праматерь, а ей её праматерь, а той её. В давние времена то, что бывало между мужчиной и женщиной, называлось любовью. Потом любовь ушла от людей, остался лишь навык продолжения рода. А сейчас любовь вернулась. Только к нам. К нам двоим.
Мы прожили на кромке тумана ещё несколько дней. И земля то и дело мчалась прочь из-под ног, опрокидывая нас на землю и сливая в единое целое. Потом земля останавливалась, и мы приходили в себя.
– Что будет дальше? – спросила наконец Глая. – Мы не можем оставаться здесь вечно. И жить наверху не сможем. Когда закончится вода, ты уйдёшь, а я останусь одна и умру.
– Мы могли бы… – неуверенно сказал я. – Могли бы…
– Пойти вдоль кромки тумана, пока не увидим вязку, так? – подхватила Глая. – Ты это хотел сказать?
Я не ответил. Мы могли бы добраться до подножья пика, на вершине которого живут люди. Неважно, до какого именно: к западу ли от нас, к востоку… Новая семья примет Глаю, но не меня. Я снова уйду в туман, чтобы никогда не вернуться.
– Мы не пойдём вдоль кромки, – твёрдо сказал я. – Не останемся здесь и не будем жить на плато. Я не отдам тебя. И ещё: я больше не хочу быть туманщиком.
– Как? – ахнула Глая. – Как ты сказал?
– Так и сказал. На севере живут люди. Не так, как здесь: по-другому. Парами, как мы с тобой. Я думаю, туда и ушла из наших краёв любовь.
– Мы не дойдём, Фёд, – пролепетала Глая. – Туманщики говорили, дотуда никто не доходит.
– Верно, не дойдём. Но мы, если повезёт, доплывём. Жди меня здесь.
Я оставил Глаю на краю тумана и снова полез наверх. Развалил дом, сбросил вниз брёвна, из которых были сложены стены, и жердины, что подпирали крышу. Вслед за ними швырнул вниз всю вязку, что нашёл в погребе. Затем спустился к кромке тумана сам.
Надрывая жилы, мы с Глаей поволокли брёвна вниз, к озеру. На берегу я принялся вязать их воедино. Глая помогала, но брёвна не поддавались, не слушались, мы задыхались от натуги, натруженные ладони горели огнём. Не знаю, с какой попытки нам всё же удалось связать плот и столкнуть его в воду. Плот вышел неказистым, неповоротливым, но на поверхности он держался. Я помог забраться на него Глае, запрыгнул сам и оттолкнулся жердиной от дна.
Медленно, неуклюже, рыская из стороны в сторону, плот двинулся сквозь туман вдоль озёрного берега. К пологим северным склонам, куда ушла от людей любовь.