Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «Че» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1 [2] 3

Статья написана 21 августа 2017 г. 09:46

Эпизод автора. Портрет на фоне вселенной

Роберт Ибатуллин. Роза и Червь: Роман. — М.: Селадо, 2016. — 528 с. — ISBN: 978-5-906695-08-6


Обнаженная женщина стоит, опершись рукой о череп. В правой руке у нее роза, в левой – песочные часы, над головой изображен змей, кусающий собственный хвост. Краска испещрена сеточкой кракелюр. Полотно явно принадлежит кисти кого-то из старых мастеров. Седовласые генералы всегда любили старых мастеров. «И молодых связисток», – прибавлял герой Окуджавы. Однако глава Космофлота, чей кабинет неспроста украшает эта картина, напротив, даже слишком хороший семьянин. Его супруга контролирует мощнейшее оружие XXV века, а дочери поручена миссия, от которой зависят судьбы всего человечества.

Впрочем, обо всем по порядку. Долгожданный контакт с инопланетным разумом наконец-то состоялся, но совсем не так, как это виделось землянам. Планета опустошена. Выжившие – население бункеров и орбитальных станций – обречены на совершенно разные пути развития. «Наземники» – на регресс до состояния полуфеодальной дикости, «космики» – на вынужденную колонизацию Солнечной системы. Неприятелю дан бой: вражеские корабли разбиты, одержана полная победа.

Два века спустя в угрозу извне уже мало кто верит, кроме овер-коммандера Максвелла Янга, хозяина того самого кабинета. Он пытается сплотить колонистов и бросить все силы на производство оружия. Враг, действительно, не дремлет: его главная цель – превратить землян в биороботов. Достаточно неосторожно коснуться странного черного цветка, и необратимые процессы в нервной системе человека будут запущены.

Пересказывать сюжет – дело неблагодарное. Семь повествовательных планов, из которых три можно считать основными, даже самый сжатый синопсис сделают чрезмерно развернутым. Автор стал заложником композиционной сложности своего творения. Несмотря на то, что структура книги воспроизводит шахматную партию, где все на месте – дебют и эндшпиль, шах и мат, главные линии не удалось свести к единой кульминации. Действие развивается «прямолинейно равномерно» и довольно часто предсказуемо. Причем последнее не обязательно недостаток, потому что задача романа – не удивить читателя, а именно просчитать наиболее вероятное развитие событий. Лишь неожиданная, обрывающая сюжет на полуслове развязка выпадает из этого стройного ряда причин и следствий.




Статья написана 3 января 2017 г. 12:13

Вверх! Ступень за ступенью остаются позади. Крутой подъем отзывается стуком крови в висках. Раскаленные на солнце кирпичи башни обдают упрямца волнами жара. Тяжелеют ноги, и уже страшно взглянуть вниз, туда, где катит свои мутные воды Евфрат, где раскинулся Вавилон – Врата Бога. Но он не сдается, ведь наверху его ждет знание, которое стоит сбитых ног и обожженных легких.

                                                                                                                                                             Воет ветер дальних странствий,

                                                                                                                                                             Раздается жуткий свист –

                                                                                                                                                             Это вышел в Подпространство

                                                                                                                                                             Структуральн ейший лингвист.

                                                                                                                                                                       Аркадий и Борис Стругацкие


Йен Уотсон родился в трудном для Британии 1943-м. Хотя Норт-Шилдс, небольшой промышленный городок на севере Англии, не бомбили немецкие люфтваффе, война не обошла его стороной. Карточная система и множество безработных, вчерашних солдат, одна за другой закрывающиеся угольные шахты и забастовки рабочих стали приметами послевоенного детства. Для любого другого парня из отнюдь не аристократической семьи  венцом карьеры было бы место клерка в одной из компаний Ньюкасла, что дымил по соседству. Но не для Уотсона. Став в шестнадцать оксфордским стипендиатом, в двадцать два он закончил один из старейших и престижнейших колледжей Оксфорда с дипломом лингвиста, а вскоре получил и научную степень.

Тем не менее родными стены Баллиоля не стали, чему способствовали консервативность классических курсов, а также нарциссизм и высокомерие университетских «донов». Спустя годы Уотсон скажет в интервью Дэвиду Лэнгфорду: «Единственное, ради чего я хотел бы вернуться в Оксфорд – чтобы разрушить эти колледжи камень за камнем» [12, 99]. Писатель-самоучка, после шести лет, проведенных в Оксфорде, заново открывший для себя гуманитарные науки, уверяет, что в своем ремесле буквально ничем не обязан альма-матер. Конечно, он немного лукавит. Влияние философии языка на его первые литературные опыты неоспоримо. Но для того, чтобы внутренняя творческая алхимия переработала философские тезисы в сюжет, потребовалось время. Годы, проведенные в Восточной Африке и Японии, прошли не зря – они насытили прозу Уотсона не по-английски ярким колоритом. Идеи обрели плоть.




Статья написана 3 января 2017 г. 10:13

Городок в табакерке

Мария Галина. Автохтоны: Роман. — М.: АСТ, 2015. — 352 с. — ISBN: 978-5-17-090692-5


                                                                                                                                                Открываю чемодан,

                                                                                                                                         А там – Город.

                                                                                                                                                            Вера Линькова

                                                                                                                           Ведь у нас в Киеве все бабы, которые

                                                                                                                     сидят на базаре, – все ведьмы.

                                                                                                                                                                       Гоголь

Нелегко приезжему в незнакомом городе. Того и гляди обдерут как липку, или хуже того – заманят в темный переулок, и поминай как звали. Откуда гостю знать, в какой ресторации рыбу лучше не заказывать и где запеканка всегда свежая? Вот и мается, горемыка, и платит втридорога, и верит всему, что рассказывают друг про друга местные доброхоты. А ведь вроде бы культурный человек, должен понимать, что все это – «легкие разговоры», призванные скрасить скуку провинциальной жизни. «Ведь мы играем не из денег, а лишь бы вечность проводить», – как сказал поэт.

В город приезжает инкогнито из Петербурга. Правда, город совсем не тот, да и герой не чета гоголевскому. Историк занимается Серебряным веком, собирает сведения о загадочной группе «Алмазный витязь» и никому не известной опере «Смерть Петрония». Он по крупицам выуживает информацию, сводит знакомства с коллекционерами, не забывая весьма обстоятельно отдавать должное местной кухне. Изыскатель и не подозревает, что вокруг него уже сплетена сеть заговора, в котором участвуют буквально все его респонденты. Жестоко подшутить над приезжим, а заодно выведать его подноготную – это ли не в духе всех старожилов?

В бесконечной праздничной сарабанде мельтешат, сменяя одна другую, сорок сороков кофеен, харчевен, закусочных и прочая, и прочая, и прочая. Кажется, что кроме них здесь и нет ничего. В этих тавернах и остериях не только с аппетитом закусывают и взахлеб обсуждают рецепты блюд, но и знакомятся, назначают встречи, делятся новостями. В сущности, именно в этом царстве чревоугодия вольготно расположилась чуть ли не половина эпизодов романа. «Умеешь ты жить, Амвросий!» В таких декорациях овеществленность и даже какая-то липкость быта, в который как в одеяло укутан герой, кажутся вполне уместными. Еще немного и почувствуешь вкус той самой чечевичной похлебки, повеет ароматом духов оперной дивы, услышишь, как хлюпает под ногами слякоть на мощеной мостовой.

Такая осязаемость прозы – не редкость для творений Марии Галиной. Потрясающая точность мазка позволяет создать красочное полотно с полным эффектом присутствия. Читатель погружается в море любовно выписанных деталей быта. Пожалуй, неподготовленный пловец может и захлебнуться в них. Благодаря этому авторскому приему (условно его можно обозначить как «овеществление») достигается важная цель – повествование обретает еще одно измерение, временнóе. Вещи – это материализованная история, обломки того прекрасного погибшего мира, который никогда не вернется. Прошлое, как известно, никуда не уходит, оно оседает в виде письма в семейном архиве, афиши в коллекции антиквара, любимой салфетки на комоде. Мир маленьких вещей милосерден, он жалеет человека, защищает своим тихим уютом от ужасов большого мира. Однако есть опасность, что эта минивселенная с солнышком в виде мейсенской тарелки подменит собой весь остальной универсум. Впрочем, в «Автохтонах» до этого не дошло, хотя в фигуре главного героя проглядывает образ завсегдатая барахолок Семена Блюмкина из предыдущего романа Галиной.

Обитатели под стать городу. Разве может в таком месте жить какой-нибудь прозаичный бухгалтер или, скажем, сапожник? В моде представители артистической богемы, мистики всех мастей, собиратели вещей, рестораторы и, прежде всего, «культурные люди». Они сложны, интеллектуальны и, встретившись впервые и заговорив, например, об «Иоланте» Чайковского, обычно понимают друг друга с полуслова. Кажется, любой официант в бессчетных кафе запросто поддержит разговор если не о Парацельсе, то хотя бы о средневековом бестиарии, а первый встречный нищий свободно владеет двумя-тремя европейскими языками. А если бы и затесался меж этими «культурными» простой человек, то, кажется, спросишь его: «а вы правда доктор наук?» и в ответ услышишь не прогнозируемое «чаво?», а неожиданно интеллигентное «что?» Хотя въедливый поклонник творчества Марии Галиной поправит: в небольшой повести  из того же цикла «Город» нашлось место и сапожнику, и пирожнику («В поисках Анастасии», 2014), а вдохновитель тонкого блефа в «Автохтонах» как раз счетовод.

Декорации нарисованы, персонажи представлены, самое время начаться действу. Но зачем? Живая картина, созданная автором, и без того прекрасна, пусть и статична. Она продумана до мелочей. Персонажи расставлены в нужных точках литературного пентакля. Любое перемещение – и музыка сфер не зазвучит. Полотно совершенно и потому не нуждается в улучшении. Сюжет просто не нужен.

В какой-то момент кажется неизбежным развитие событий à la Умберто Эко – а не создаст ли Христофоров свою неуловимую оперу из ничего? Но автор лишь тонко улыбается в ответ на догадки читателя: «было бы… весьма элегантно в сюжетном плане, но вторично». Сын в конце концов нашел отца, и в этот миг навьи чары развеялись. Хотя нет, все было наоборот. Волшебство оказалось затянувшимся розыгрышем, и обыденная реальность вступила в свои права.

Хотя что такое реальность? Автор постоянно напоминает читателю: каждый видит вокруг лишь то, что хочет видеть. «Чудо всегда робко стоит на пороге, ожидая, когда ты его заметишь». Открой дверь, впусти его в дом, и увидишь, как байкеры превращаются в чету оборотней, гопники – в псоглавцев, красавец альфонс – в сильфа. Да и сам герой понимает, что он – такая же иллюзия, как и все остальное здесь, ведь он совсем, совсем не историк… Что-то гоголевское мерещится в этой повседневности чудесного. Пропала с неба луна? Черт украл. Сгорел уникальный архив с заветной афишей? Саламандра постаралась. Первоэлементы вообще сложно приручить. Да и сама концепция «герметичного чуда» в отдельно взятом городе сродни украинской прозе Гоголя.

Обычно считается, что историческая память необходима обществу, что без нее социум просто потеряет себя. Но если история – это «грязь и кровь», «позор и предательство», если это не только ошибки, которые не хочется повторять, но и старые обиды, которые давно пора бы забыть, память превращается в обузу, гнущую к земле. Ведь все уже давным-давно кончилось. Вот тут-то на смену истории приходит миф. Выползают из щелей сознания древние существа, наконец-то дождавшиеся своего часа. Чудо с порога радостно вплывает в дом.

Неопостмодернизм почти вернулся к реализму. Ирония над иронией, пародия на пародию. Минус на минус должен дать плюс. Почти, да не совсем. Совершенно в духе постмодерна читатель может сам выбрать, какая же из двух историй нравится ему больше – вполне реалистичная, про то, как повзрослевший сын отправился на поиски отца, или страшная сказка про саламандр и сильфов.

На фоне этих оптических иллюзий и игр с реальностью почти теряется важный авторской монолог об отношениях порядочного человека и власти. До какой степени ему, умному, яркому, талантливому притворяться? Или лучше забиться в нору и просто попытаться быть счастливым? Однако эта линия – маленькая изящная табакерка в недрах большого чемодана – слабо резонирует с основным сюжетом и остается вещью в себе. Сцены из несуществующего либретто и судьба самого Петрония становятся просто еще одной фреской на стенах этой истории про Город.

Затейливо вплетены в сюжет размышления о театре, об искусстве как инструменте познания и, возможно, даже исправления жизни. Кто такой художник – создатель пустых миражей, мешающих разглядеть страшный лик мира, или мессия, заставляющий людей сбросить звериные личины? Провозвестник новой эпохи и обновленного человечества? Непростые вопросы без ответа. Еще несколько шестеренок в механизме музыкальной шкатулки.

Чуть тронешь пружинку завода, и волшебная шкатулка размером с город оживет. Но «чудо впускает в себя только детей и безумцев». Для кого-то оно так и останется набором диковинных колокольцев и молотков. Перед Марией Галиной ворота этого города всегда открыты. Впрочем, если верить Делезу, писатель по определению слегка не в себе.

Рецензия принимала участие в конкурсе Фанткритик — 2016 и вошла в короткий список.


Статья написана 3 января 2017 г. 09:44

Есть ли у женщин душа, или Высший здравый смысл

Стелла Гиббонс. Неуютная ферма: Роман / Stella  Gibbons. Cold Comfort Farm, 1932. Пер. с англ. Е. Доброхотовой-Майковой.— М.: АСТ, 2015. — (Англия: серьезно, но не очень) — 256 с. — ISBN: 978-5-17-085269-7

           Деревянный дом с покатой крышей-капюшоном был стар и заброшен. Он был частицей стародавней Англии.

                                                                                                                                Дэвид Герберт Лоуренс

Когда тебе вот-вот стукнет тридцать, а ты еще ничего, совсем ничего не сделала, когда лучшие годы уходят на составление литературных обзоров в «бессмысленной и пошлой суете газетных редакций», рано или поздно наступает момент истины. Язвительный критик, отточивший свое мастерство на чужих ошибках, берет дело в свои руки, и из-под его пера выходит вещь как минимум неординарная.

Для Стеллы Гиббонс таким толчком послужила книга Мэри Уэбб, по которой нужно было составить очередное ревю. Бесконечная череда сочинений, описывающих жизнь и нравы английских селян, упадок и разрушение британской деревни, натолкнула на мысль о пародийном романе под названием «Cold Comfort Farm» («Неуютная ферма») – так именовалась одна усадьба в Лестершире. Годами копившаяся желчь рецензента выплеснулась на страницы книги. Так родилась история о «дочери Роберта Поста» и Аде Мрак, которая «видела мерзость в сарае для дров».

Рано осиротевшая Флора Пост стоит перед нелегким выбором – искать работу или осесть где-нибудь в провинции у одного из своих многочисленных родственников. Угрюмое имение тети Ады пробудило в ее душе культуртрегерский порыв. Действительно, любая прогрессивно мыслящая девушка увидела бы здесь широкое поле для деятельности. Бодягширская родня верна заветам предков: «Скоткраддеры живут в «Кручине», сколько она стоит». Никто из них не смеет покинуть это проклятое место, по крайней мере, пока жива его безумная хозяйка. Нужно ли говорить, что с приездом лондонской кузины быт и вкусы здешних обитателей радикально меняются? Намерение «перевоспитать их так, чтобы мне у них стало хорошо» осуществилось. Один за другим кузены и племянники отправляются на поиски своего призвания – проповедовать слово Божие, сниматься в Голливуде или просто под венец. Да и сама ферма из ветхого запущенного дома преображается в просторный нарядный особняк, где не стыдно и свадьбу сыграть. Торжественный отъезд престарелой тетушки в Париж знаменует собой полный и окончательный триумф Флоры, которая и сама уже имеет матримониальные планы.

Две параллельные вселенные, которым не суждено было пересечься, все-таки встретились. Двадцатый век приехал в гости к девятнадцатому. Рафинированная горожанка прибыла из столицы, где прочно вошли в быт видеотелефоны, престижные районы типа Мэйфэйр превратились в трущобы, в Уайтхолле расположился Государственный институт психоанализа, а после недавно отгремевших Англо-никарагуанских войн железнодорожное сообщение все сильнее теснят аэропланы. Провинциалы Скоткраддеры по-прежнему пашут землю, доят коров и не спешат расстаться с вековым укладом фермы. Не мудрено, что они с Флорой говорят на разных языках. Дело даже не в том, что жители «Кручины» тетешкают нюнечек и щигрят плошки, на плетях цветет живохлебка и поют болотные паички. Эти чудна́я речь интуитивно понятна и рождает ассоциации с хливкими шорьками и глокой куздрой. Нет, юная гостья и в меру хлебосольные хозяева поначалу с трудом понимают друг друга просто из-за того, что принадлежат к разным литературным мирам.

Флора, это воплощение здравого смысла, пришла из романов Джейн Остин. Для этого рационального книжного мирка романтические страсти и готические тайны – лишь приметы прискорбного хаоса в мыслях и делах, а наша героиня – поборница аккуратности и порядка. Среди сочинений, к которым она обращается в пору душевной смуты, наряду с ее настольной книгой «Высший здравый смысл», есть и «Мэнсфилд-парк». Она осознает свое внутреннее родство с его автором. «У меня много общего с мисс Остин. Она любила, чтобы все вокруг было опрятно, мило и аккуратно. …это главный залог счастья». Кроме того, мисс Пост собирает материал для будущей книги, которую когда-нибудь напишет. Подобную здравомыслящую особу легко можно представить на страницах «Нортенгерского аббатства», пародии на готику, очень созвучной духу и тону «Неуютной фермы». Как многие героини Остин, Флора любит устраивать судьбы близких, но не с пылом миссионера, а с прилежанием антрополога, и в этом она действительно преуспевает.

На другом полюсе – семейство, слепленное автором по канонам «сельских» романов. Ветхозаветные имена, странные фобии, любовные драмы, проклятие, тяготеющее над семьей, хлопающие двери и сведенные в немом отчаянии брови... Гиббонс собрала замечательную коллекцию литературных штампов эпохи. За этими доведенными до гротеска персонажами маячит фигура совсем другого писателя-кукловода – Дэвида Герберта Лоуренса. Не забыт и его фирменный стиль. Время от времени повествование прерывается тяжелыми, как кирпичи, неудобоваримыми кусками витиеватой прозы, так же мало связанными с остальным текстом, как и в оригинале.

Однако главная пародийная тема – идея об извечном противоборстве полов. Ее выразителем является писатель, полагающий, что знакомство с женщиной нужно начинать со слов: «Верите ли вы, что у женщин есть душа?.. Кстати, меня тоже не интересует, есть ли у них душа. Тело куда важнее». Мистер Клоп пишет роман о Брануэлле Бронте и считает, что «Грозовой перевал» написала не Эмили, а ее брат. Гиббонс как в воду глядела: авторство «Неуютной фермы» также приписывали мужчине, Ивлину Во. Идеи Лоренса о «нерассуждающем, тягучем, тоскливом, горьком нутряном напряжении» между мужчиной и женщиной подогревались еще не утратившей новизны теорией Фрейда и неутихающими спорами вокруг женского избирательного права в Великобритании. Неудивительно, что автор позволил себе подпустить не одну шпильку в адрес «наших лучших умов», которых занимают исключительно гендерные проблемы.

Всех литературных «спонсоров» романа не перечесть. Здесь и классики жанра вроде Томаса Харди, и популярные в свое время, но ныне забытые Мэри Уэбб, Шейла Кей-Смит и Констанс Холм. Спектр пародии расширяют рассуждения о «Грозовом перевале», магреализм братьев Поуис и выведенный в предисловии под именем Энтони Пукворти преуспевающий, но поверхностный писатель Хью Уолпол (кстати, высмеянный еще и С. Моэмом в романе «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу», 1930).

Помимо собратьев-литераторов от Стеллы Гиббонс мимоходом досталось коллекционерам, религиозным проповедникам, голливудским продюсерам, лондонским интеллектуалам, «пионерам, о пионерам», жизнерадостным вдовам, любителям лакросса, разговорчивым заикам, железным дорогам, нуворишам, спиритам, венским психоаналитикам, солипсистам и многим другим.

Для переводчика такой текст – своего рода, профессиональный вызов, ибо роман стилизован под неумелый дебют новичка, подражающего признанному мэтру и помечающего звездочками особенно удачные пассажи. Простота стиля обманчива, как и у всякого опуса с «двойным дном». Дополнительную сложность придают выдуманные диалектизмы саксонского происхождения, особый говор уроженцев Сассекса. Со всеми этими трудностями Е. Доброхотова-Майкова справилась превосходно. Остается лишь жалеть, что по дороге к российскому читателю книга запоздала на целую эпоху.

Бесспорно, чтобы читать Гиббонс со знанием дела, нужно быть знакомым хотя бы с половиной источников этой довольно едкой сатиры. Говорят, судьба пародии напрямую зависит от участи тех творений, которые она высмеивает. Большинство бестселлеров первой трети XX века давно ушли в историю. Жало сатиры лишилось своей цели. Казалось бы, вне литературного контекста «Неуютная ферма» должна была превратиться в симпатичную юмореску в духе Джерома К. Джерома.

Однако что может лучше донести до нас аромат эпохи, как не понимание того, над чем она смеялась? Саркастичный взгляд очевидца, запечатленный в книге, ценен сам по себе и не зависит от состояния жанра. Забудем на миг о колючей насмешке, за которой укрылся профессиональный критик, вглядимся в его усталое, но счастливое лицо и увидим, как «из-под всегдашней маски бодрого идиотизма проступает естественное иронично-печальное выражение».


Статья написана 29 декабря 2016 г. 18:52

Когда в издательстве «Шиповник» в 1908 г. готовилось первое солидное собрание сочинений Герберта Уэллса, знаменитому фантасту предложили написать небольшое предисловие. «Расскажите нам о себе», – попросили меня. Но чуть я принимаюсь за это дело и пытаюсь рассказать русскому читателю, что я за человек, мне с особенной силой приходит в голову, какая страшная разница между моим народом и вашим; разница в общественном отношении и в политическом. Вряд ли можно найти хоть одну общую черточку, хоть один клочок общей почвы, на которой мы могли бы сговориться. Нет общего мерила, которым мы могли бы мерить друг друга». Эти строки были написаны в то время, когда Россия, казалось бы, твердо решила стать конституционной монархией, когда мало что предвещало роковые события 1917 г. и страна еще не была жупелом для всего западного мира. Интонация Уэллса доброжелательна, но искренна. Слегка подтрунивая над собственными стереотипами, он рисует знакомую картину – размытые дороги, набожные и терпеливые мужики, бородатые попы с иконами.

Пройдет дюжина лет и писатель, побывав в изменившейся России, увидит, что мужики уже не столь терпеливы, и многие молятся совсем другим богам. Лишь дороги остались прежними.

Слова Уэллса звучат как приговор, вынесенный прозорливым умом больше века назад.

– Но, послушайте, мистер Уэллс, вы в самом деле так считаете? –  спрашивает запоздалый интервьюер. – Неужели западные фантасты всегда видели в России только чуждую восточную цивилизацию или хуже того – явного врага?

– По крайней мере, это было свойственно англоязычной фантастике. Так уж сложилось, что Британия или США гораздо чаще противопоставлялись России, чем континентальная Европа. Да и, полноте, существовала ли на континенте фантастика после Жюля Верна?

– А как же Рони-старший, Леруж, Карсак?

– Ну, во-первых, много ли эти трое месье написали о России, а, во-вторых, в противовес этим трем я вам назову три десятка английских и американских имен, известных по всему миру. К тому же, российское влияние в Восточной и Центральной Европе не позволяет говорить о чистоте эксперимента. Давайте посмотрим, какими изображали ваших соотечественников англичане и американцы. Вы следите за мыслью?

– Да, да, конечно.




Страницы:  1 [2] 3




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 7

⇑ Наверх