Роман британского фантаста Йена Макдональда «Чага» вышел в оригинале в 1995 году, но до русского читателя добрался в официальном переводе только сейчас, осенью 2026 года. И это, по совершенно не зависящим от автора причинам, заставило книгу угодить на российском рынке прямиком сразу в две ловушки. Одна из них связана с самим концептом романа — идеей попадания на Землю вместе с метеоритом некоей разумной биоты, стремительно меняющей окружающий мир под свои нужды, другая — с его постколониальной оптикой.

Аномальная зона, где перестают действовать привычные законы физики и биологии (или генетики? или как это правильно сказать?), у русскоязычного читателя, особенно старше 35-30 лет, неизбежно вызовет ассоциации с «Пикником на обочине» Стругацких. Чужая разумная жизнь, которая поглощает планетарную экосистему и не собирается идти на контакт на человеческих условиях, напомнит «Солярис» Лема. С другой стороны, ту ксенобиоту, которую Макдональд выстраивал в середине девяностых, массовый читатель уже успел увидеть в 2010-х в «Зоне Икс» Джеффа Вандермеера, а массовый зритель в её экранизации «Аннигиляция» и в более старенькой, 2001 г.., комедии «Эволюция». Если не держать в голове дату написания «Чаги», лежащий в основе романа фантдоп выглядит очень вторичным. Да, это несправедливо — она наоборот предшественница, а не подражатель. Но знанием о годе появления «Чаги» на её восприятие повлиять трудно.

Вторая проблема, с моей точки зрения, серьёзнее, потому что касается уже не вкусовщины и начитанности/насмотренности, а психологии восприятия. Макдональд писал свой роман с левой антиглобалистской позиции, типичной для девяностых. Жители Восточной Африки, измученные бедностью и зависимостью от западных корпораций, видят в инопланетной жизни, которая поглощает их землю, возможность освободиться от белых угнетателей. Логика этой надежды сводится к тому, что старый порядок несправедлив, поэтому пусть его разрушит чужая сила, гори оно всё синим пламенем, всё равно хуже уже не будет. По всей видимости, задумывалось это как высказывание в пользу освободительного движения и призыв не бояться перемен.

Но вот, прошло больше 30ти лет, и мы уже видели, как постколониальные обиды превращаются в агрессивный национализм, а попытка условного Запада применить антиколониальную пропаганду в противостоянии с Россией доводит до уже настоящей, а не информационной войны с использованием бывшей части России как прокси-агента. После этого идея призвать третью силу, чтобы сломать существующий порядок, выглядит как опасная наивность, а не как источник надежды. Когда местные жители соглашаются, чтобы Чага переписала мир вокруг них и уклад их жизни ради избавления от капитализма, это воспринимается скорее как сюжет антиутопии, чем как альтернатива, заслуживающая сочувствия. В эпиграф к «Чаге» так и просится пословица «Не зови волков в помощь против собак».

Сам по себе текст романа неровный. Главная героиня, журналистка Габи Мак-Аслан, в основном наблюдает и фиксирует события, а сюжет движется мимо неё. Повествование то перегружено научными пояснениями, то надолго застревает в описаниях лагерей беженцев и быта журналистов, и ближе к финалу заметно теряет темп, становится вялотекущим. Драматургия явно рассыпается, многие сюжетные линии существуют скорее для того, чтобы дать героине повод оказаться в нужном месте в нужное время.

Настоящая удача в романе только одна: сама Чага. Читатель может подробно проследить, как инопланетная экосистема от склонов Килиманджаро расползается по Восточной Африке, как она меняется и всё больше усложняется, как перестраивает всё, к чему прикасается. Следить за эволюцией Чаги интересно в каждой сцене, где Чага появляется. Описания чужой жизни у Макдональда конкретные и убедительные. А города внутри Чаги, попытки людей внутри неё обустроиться выглядят как вдохновляющий манифест в духе «хватит бояться нового, иное не всегда значит плохое». Но этого мало, чтобы вытянуть весь роман целиком.

Приятное, изобретательное чтиво. Сборник независимых сюжетно рассказов, собранных вместе по признаку «одно время действия, одна чёртова улица».

По-настоящему страшен из них всех, пожалуй, только «Галка», а по-настоящему противны, вызывают омерзение только «Могон» и «Каракатица, каракатица».

Так что рискну назвать сборник лёгким, развлекательным. Этакими байками у костра в летнем лагере.

Потому что нельзяяя,

Потому что нельзяяя,

Потому что нельзя быть на свете невзрачной и скучной такой!

Лусия, главная героиня этого романа — такая себе сэлфмэйд Золушка. Феи-крёстной у неё нет, зато есть собственное тайное колдунство, которым она сначала по чуть-чуть, а потом всё смелее облегчает себе жизнь и в ней же пробивает себе дорогу. Она точно знает, что некрасива, понимает, что неумна, а её какая-никакая образованность абсолютно никому не нужна, и никак не поможет заработать на кусок хлеба. Тем более, хлеба с маслом.

Лусия судомойка в доме обедневших дворян, спит на полу в кладовке, ест что останется. Но у неё есть секрет: она умеет петь рефраны — старинные сефардские (еврейские) пословицы на ладино (что-то вроде одесского говора, только средневекового и на основе испанского, а не русского), которые в её исполнении работают как заклинания. Сгоревший хлеб становится свежим, если над ним пропеть «меняешь дом, меняешь судьбу», разбитый бокал — целым, а пять яиц, если сообщить им, что «куда ни пойдёшь, везде друзей найдёшь», превращаются в десяток.

Беда приходит, когда дар Лусии замечает её хозяйка. Та хочет использовать Лусию, чтобы поправить репутацию своей утратившей влияние семьи. Слухи об удивительной служанке доходят до богача Виктора де Паредеса, и тот втягивает девушку в опасную игру: магический турнир при дворе короля Филиппа II.

Там Лусия сталкивается с другими «чудотворцами»: красавицей Грасией (мошенницей), девочкой-пророчицей Теодой и обаятельным Фортуном по прозвищу Принц Олив. А ещё чуть раньше Лусия встречает Сантанхеля — загадочного слугу Виктора, который оказывается проклятым бессмертным «фамильяром», привязанным к роду де Паредес. Между ними вспыхивает горячее чувство, но от беды оно их не спасает. Скорее даже наоборот — навлекает на их головы новые испытания, самое страшное из которых — пристальное внимание Инквизиции.

В целом «Фамильяр» — это довольно странная смесь попытки серьёзного высказывания о спасительной роли своей верности роду, хранения памяти о своих корнях, и борьбе «маленького человека» против системы, которая отказывает ему в праве быть собой, и дамского романа с обязательной любовной-любовью и преображением замарашки в принцессу. И финал тут тоже очень двойственный, горько-сладкий. Спойлерить не буду, но он скорее метафора вечной жертвенности и преданности тому, кого (или что) любишь, чем хэппи-энд. Чуть ли не ода бесконечному, на века растянутому восставанию еврейской нации из пепла, нужному только затем, чтобы снова наслаждаться жизнью и снова почти гибнуть, почти исчезать с лица Земли. Вообще, тема еврейства в «Фамильяре» звучит очень громко. Неудивительно, учитывая происхождение самой Ли Бардуго и нынешнюю обстановку в мире. Хотя моё «неудивительно» может быть обычным читательским додумыванием, тут призываю не верить мне на слово, а прочитать и оценить политическую заряженность романа самим.

Из-за такого жанрового микса и экзотичных сефардских «декораций» вещь получилась свежей, оригинальной, но довольно сильно «на любителя». По моей восьмёрке роману, думаю, понятно, что я оказалась этим самым любителем. Но однозначно рекомендовать «Фамильяр» к чтению не решусь.