Изрядно я тут отвалился на иные переводы.
Но вот, завершив труды, взял верхний рассказ из стопочки распечатанных на перевод.
Однако! Собирался перевести к открытию страницы автора.
Вельми добротный паропанк.
Но не успел.
Ну а теперь — восполняю..
Мэтт Динниман
Последний юн-ши
The Last Yong-Shi, 2013
— Приготовиться к столкновению! — крикнул капитан.
По левому борту от нас взорвался зенитный снаряд, и я затаил дыхание, когда деревянная гондола «Вина в крови» качнулась. Я взглянул вверх, на тросы, крепящие нас к огромному баллону. Вроде держались. Позади меня зашипел и заскрежетал котёл. Дверца раскалилась докрасна.
«Змеиному Дыханию», летевшему чуть ниже и позади нас, повезло меньше. В укреплённом баллоне возникло несколько дыр, и дирижабль стремительно завалился вниз, в горящий город. Я в ужасе наблюдал за ним. Экипаж из семи человек покинул борт, тёмные парашюты раскрылись, подобно огромным мишеням, в потрескивающем воздухе.
— Ещё брикет, — приказал капитан.
— Ты с ума сошёл? — крикнул я ему вниз.
Слева и справа от меня оба стрелка крутили рукоятки скоростных пулемётов — значит планёры приближаются с обеих сторон. Трещотка кормового спаренного пулемёта сотрясала пол гондолы. Резкий запах пороха заполнил пространство.
— Я сказал, ещё один грёбаный брикет, и таков грёбаный приказ, Борис.
Я махнул на раскалённый котёл, хоть он и не мог его видеть с командирского места внизу, болтаясь где-то в шестерёнках механизмов.
— Если я добавлю ещё брикет, он взорвётся.
На тренировках нас учили, что котёл — сердце бомбардировщика. Мне всегда нравилось такое описание, и я представлял себя, механика, хирургом, ответственным за работу сердца. Сильное сердце — сильный корабль. Слишком большая нагрузка — и сердце разорвётся.
— Если не прибавим скорость, нас просто изрешетят. А теперь выполняй, чёрт тебя дери.
Я выругался, схватил очередной синь-камень из быстро тающего запаса, швырнул в бункер и закрыл заслонку. Натянул защитные очки на глаза. Котёл угрожающе загудел, но пропеллеры закрутились быстрее.
— Готово, — крикнул я. Закрыл глаза и взмолился.
— Почему вы должны атаковать? — спросила меня Зелена прошлой ночью. — Ты даже не говорил с королевой — возможно, она сдастся?
Ну, не совсем так, но мне не хотелось затевать долгий разговор о зверском ответе её королевы нашему посланнику. Я пытался уснуть, но мешало пьяное пение товарищей-авиаторов. Обычно мрачный палаточный городок в эту последнюю ночь пульсировал песнями и плясками. Многие из нас утром умрут, и все это знали. Мы знали, на что идём.
Я поцеловал её в лоб.
— Мы атакуем, потому что нам приказано, — сказал я.
— Ты будешь смерть, — сказала она.
Я мягко поправил. Она сильно продвинулась за девять месяцев, но некоторые проблемы в кремлике сохранялись.
— Надо говорить «ты умрёшь». Или «ты найдёшь смерть».
— Ты найдёшь смерть. И я не хочу учёбы в такую ночь.
— Если я умру, всё будет в порядке, — сказал я. — Мою семью вознаградят. Умереть за Царя — это честь.
— А как же я? — спросила она, переходя на родной эллинский.
Я уже научился понимать её язык, но говорил пока с трудом.
— С тобой всё будет хорошо, — ответил я на кремлике. Я прикоснулся к её животу. — Чтобы ни случилось, наш ребёнок родится свободным.
Она выглядела неуверенной. Ещё бы, когда целому поколению вливают в уши обратное. Я видел плакаты, когда мы только вступили в греческие Козани: имперские солдаты скармливали младенцев собакам. Все дети, рождённые под флагом Кремлии — свободные. Это один из наших древнейших законов. Неважно, кто родителе — граждане, рабы, преступники или дети гор. Все дети свободные от рождения.
Она подняла цепь, прикреплённую к лодыжке, и тряхнула передо мной.
— Как я буду в порядке, если я рабыня? Как я буду в порядке, зная, что каждый солдат вокруг, ответственен за убийство моей семьи?
— Зелена, — сказал я. — Пожалуйста. Тебя услышат.
Она всё равно продолжила.
— Ты говоришь, наш ребёнок будет свободным? Ты говорил мне, что рабам не разрешают самим растить своих детей, разве что хозяин позволит. Если ты умрёшь, я вонжу нож в сердце. Я лучше умру, чем моего сына воспитают чужие люди.
— Не говори таких вещей, — я встревожился.
Я не рассказал Зелене всей правды: что с ней будет, если я умру. Она считала, что её вернут к рабыням и отправят в дальний угол империи, как было принято.
Я обнял её. Она дрожала от ярости, и сердце билось невероятно быстро.
— Пожалуйста, — сказал я. — Ради нашего ребёнка, не надо. Я обещаю, что бы ни случилось, с ним всё будет хорошо. Его воспитают как добропорядочного гражданина Кремлии.
— Борис, — слёзы текли по её лицу. Взяла моё лицо в ладони. — Ты дурак. Ты такой же раб, как и я, просто твои цепи внутри.
Она часто так говорила, хотя я никогда не понимал, что она имеет в виду. Если не обещает убить нашего ребёнка, то и ладно.
— Может, я и дурак, но я кремликский дурак.
Она посмотрела на меня, и злые и испуганные глаза смягчились, но лишь слегка.
— Ты не похож на других. Не ведёшь себя как они. Ты — юн-ши, а не кремлик.
— Не говори «юн-ши». Это оскорбление. Пусть моя кожа другого цвета, но я такой же кремлик, как и они, и наш ребёнок — тоже кремлик. Мой народ важен империи. Со временем и твой народ станет необходимым.
Зелена плюнула и растёрла плевок в пыли прикованной ногой.
— Мой ребёнок, может, и преклонит колено перед Царём, но сердцем не поклонится никакому тирану.
— Ты говоришь, как моя бабушка, — хмыкнул я.
— Тридцать секунд! — крикнул бомбардир с места позади капитана.
Юрий, заряжающий, поднял взгляд со своего места между двумя бортовыми стрелками. Наши глаза встретились. Тридцать секунд? С тем же успехом могло быть и тридцать минут.
Мы начинали рейд эскадрильей в пятьдесят бортов, и «Вино в крови» стартовал двенадцатым. Сквозь удушающий чёрный дым и шрапнельный дождь я видел только десять, нет, уже девять оставшихся дирижаблей во главе с нами. Позади небо наполнилось парашютами, хотя явно меньше, чем следовало. Я ударил кулаком по ящику с инструментами.
Наша цель — роскошный квадратный дворец в центре города, резиденция Скисшей Блудницы, без сомнения, уже сбежавшей, как только мы начали атаку. Мраморный дворец казался таким маленьким с берега, откуда мы осаждали островной город больше месяца, ожидая обоз со свежими войсками, боеприпасами и едой, не являющейся рыбой. Мы ждали слишком долго, чтобы они основательно окопались.
Новые взрывы сотрясли корабль, и нас качнуло взад-вперёд. Один из двадцати подвесных тросов лопнул, рассекая воздух с громким свистом. Раскалённый металл котла делал невыносимым нахождение рядом. Я нервно следил за заклёпками.
Внизу трассы ракет врезались в стены города, но кирпичи не крошились. Металлические десантные баржи, шеренга за шеренгой пыхтели через залив к острову, нагружённые штурмовиками, готовыми карабкаться на стены и сносить защитников.
Пожары полыхали по всему городу, вызванные погибшими дирижаблями и преждевременно сброшенными бомбами.
Надо было бомбить стены. Мы уже возвращались, если бы оно так. Но генералы моих советов не спрашивают. А, всё равно, город падёт. Не сегодня, так завтра. Если Царь и имперская армия чем-то и славились, так это упорством. Один за другим пали города Блудницы, легендарные виноградники и оливковые рощи втоптаны в пыль. Оставались последние два приза: сильно укреплённая столица Скисшей Блудницы, Новый Афины, и сама Блудница — приз, взалканный Царём в неестественной страсти. Он требовал её присутствия перед лицом своим, за тысячи километров отсюда, в Туполеве, живой или мёртвой.
— Берегись! — закричал бортовой стрелок по правому борту, открывая огонь.
Я пригнулся, и «Вино в крови» содрогнулось, когда пули прошили гондолу. Маленький птицеобразный планёр взмыл в воздух петлёй и развалился на части, когда пулемётчик изрешетил его.
— Боги, слишком близко, — буркнул Юрий, подавая стрелку новую пулемётную ленту. И скользнул вниз в люк.
— Цель, — выкрикнул бомбардир. Внизу шестерёнки механизмов задвигались, передавая ему управление от пилота. — Десять секунд!
Тук-тук-тук. Котёл полнился потенциальной энергии. В любой момент сердце могло разорваться. Либо вышибет заклёпку, и пар проплавит любого, кому не повезёт оказаться на пути, либо дверцу снесёт с петель, и она, подобно ракете, разрежет меня пополам. Или же всё просто взорвётся, как граната, уничтожив весь экипаж «Вина в крови». Как бы ни пошло, механик всегда умирает вместе с котлом.
— Бомбы готовы! — крикнул Юрий.
— Открываю бомболюки! — заорал бомбардир.
Корабль содрогнулся, когда двойные створки в днище распахнулись. Сейчас мы наиболее уязвимы. Один-единственный выстрел с планёра мог подорвать бомбу, и нас снесёт с небес.
— Бомбы пошли!
— Бомбы пошли! — эхом отозвались мы.
Внизу очередной планёр попытался взмыть к нам, но не поймал нужный поток воздуха и угодил под дружественный зенитный огонь. Позади нас оставшиеся дирижабли выстраивались в линию атаки.
Мы взмыли на пару сотен метров и устремились прочь, когда створки бомболюков закрылись. Оглушительные удары сотрясли воздух — тяжёлые бомбы врезались во дворец Скисшей Блудницы.
Я заорал вместе со всеми. Если она достаточно глупа, чтобы остаться во дворце, — считай, покойница. А уж вид взрывающегося дворца точно подорвёт боевой дух её людишек.
Я выхватил тяжёлый гаечный ключ из ящика. Здесь, на высоте, зенитки не доставали, и только счастливчикам на планёрах могло повезти добраться к нам с катапульты. Главной опасностью теперь оставался котёл. Пора стравить давление.
Нудно повернуть тяжёлый вентиль, вызвав контролируемый сброс. Приказ приказом, но опасность миновала, и я...
БУ-У-УХ! Котёл взорвался, прошвырнув меня на полгондолы, и ушёл в небо, подобно ракете.
Железный снаряд взмыл вверх, разрубив баллон надвое, захватив за собой половину подвесных тросов, а я смотрел на всё в ужасе и восхищении. Очень мало механиков доживают до момента, когда могут увидеть, как именно отказывает котёл. Мой оторвало от основания — такого я ещё не слышал.
За взрывами внизу взвились пронзительные крики — пилот и бомбардир варились заживо в струях пара и кипятка. Всё случилось так быстро, что я не успел осознать: друзья… погибли… Гондола дёрнулась, корма стремительно пошла вниз.
Я подумал о Зелене, вонзающей нож в сердце.
Меня швыряло, я раскинул руки и ноги, падая вместе с обломками. Впереди рухнул с неба котёл, пронзив баллон «Невесты Старой Москвы» и разрезав пополам гондолу. Бедняги даже не поняли, что их убило. Сердце «Вина в крови» продолжало падать, скрывшись из виду, всё ещё раскалённое и дымящееся.
Нас учили: дёргай кольцо немедленно. Но если я дёрну сейчас, буду падать минуты три-пять, и зенитчики Блудницы меня не упустят. Ждать до последнего!
Вверху я не видел ни одного купола.
Внизу расстилалось чёрное маслянистое облако, и я не знал, насколько глубокое. Я влетел в удушливую мглу и дёрнул кольцо. Чёрный купол рванул вверх, вздёрнув меня обратно в небо.
Почти девять месяцев назад кондуктора отобрали самых красивых рабынь и разместили их в вагоне. Недавно захваченные девушки из деревень на плодородных равнинах северных земель Блудницы. Ни одну ещё не перевоспитали, ни к одной не заглядывали душеправы — так что все дикие и опасные.
Они смотрели на нас сквозь решётки, большинство дрожало, глаза красные от слёз. Ни на одной не было одежды, и мы пялились, поражённые гладкими телами. Женщины в моей деревне когда-то были такими же — без волос под мышками и на ногах, — но мало кто продолжал традицию после того, как местный душеправ объявил бритьё признаком женщины распущенной и безнравственной. Чёрт, у них даже там выбрито — у большинства лишь лёгкий пушок. Это завораживало.
Старший кондуктор шагнул вперёд, в полном кожаном облачении.
— Вы заслужили. Если б вы не раздолбали ту бронеколонну, этот состав бы не дошёл.
Он протянул ключ майору.
— Давайте, парни.
Пилоты, стрелки, бомбардиры, заряжающие и мои собратья-механики — все возбуждённо заёрзали. Девушки, поняв, раньше, чем я, что сейчас случится, отшатнулись в дальний конец вагона.
— Хватит на всех, — подмигнул кондуктор, огромные мышцы бугрились под кожей. — Сорок две девки на сорок два мужика. Если надо — кандалы имеются.
Моё очарование сменилось отвращением, я внезапно осознал, что происходит. Я взглянул на друзей — никто не колебался, и меня потрясло их радостное, улюлюкающее возбуждение.
Кондуктор крикнул что-то девушкам на эллинском, и те зарыдали, запричитали. Майор оглянулся на нас и сказал:
— Офицеры вперёд, — и отпер клетку.
Я застыл, пока пилоты ломанулись мимо смеющегося и протестующего майора. Женский вой перешёл в пронзительный, панический визг, когда мужчины добрались до них.
— Борис, давай! — Негриб, механик «Звёздной кувалды», ухватил меня за запястье и потащил внутрь. — А то достанется уродина.
Меня тошнило. Но если откажусь, остальные заметят — решат, что я педик или, хуже того, антиимперец. И меня вышвырнут из авиакорпуса обратно в кочегары.
Я закрыл глаза, не зная, что делать. Я вспомнил такие же крики — из детства. Империя поглотила нас почти сто лет назад, но деревни не трогали. Иногда они приходили по ночам — сотнями. Я вспомнил брата, умершего от Хвори, и позор отца, понявшего, что мальчик не его сын.
Она спасла меня, а я спас её. Я не заметил, откуда она взялась — но вдруг повисла на руке, до дрожи вцепившись в кожу. Я чувствовал, как бешено колотится её сердце. Какой-то стрелок «Пурпурной революции» подбежал, глянул на нас двоих и выругался. Отвернулся, крикнув:
— Успел Борис! Хренов юн-ши! — засмеялся и погнался за другой.
— Уведи отсюда, — прошептала она на едва понятном кремлике. — Я нет сопротивляться. Уведи от криков.
Я стряхнул копоть и влагу с очков, вынырнув из облака в сотне метров над разросшимся городом. Вокруг, с плоских крыш, зенитчики метали разрывные заряды. С ближайшей площади катапульта запускала в небо планёр.
Меня заметят через секунды. Я почти не управлял быстрым спуском — если не подстрелят зенитки, врежусь в оливковую рощицу, зажатую меж каменных зданий.
С ближайшей улицы донеслись крики, и характерная дробь эллинского игломёта ударила вверх. Отравленные иглы в меня не попали, но следующий заряд — мой. Надо что-то делать. До земли ещё метров двадцать. Я вытащил нож из ножен на лодыжке и рубанул по одной из строп. Она лопнула, и я пошёл быстрее, купол терял равновесие. Ухватился за вторую стропу и перерезал её, пролетая над зданием с густым садом на крыше. Меня швырнуло вниз. Левая рука хрустнула, чудовищная, дёргающая боль пронзила тело, когда я влетел в крышу, сбил фонтанчик и врезался в шпалеру.
Внизу, на улице, крики. Я сел, осторожно, через куртку, потрогал руку. Безумная боль — я закричал в дымный воздух. Кричал от боли в руке, от потери друзей.
Люк распахнулся, на крышу хлынули солдаты.
Я поднял здоровую руку и сказал на своём лучшем эллинском:
— Я сдаюсь.
Первый солдат вскинул руку и выстрелил из наручного пистолета. Я почувствовал, как иглы впились в грудь, пробив кожу. Удивлённо посмотрел вниз — три иглы. Тёплый, жгучий яд побежал по телу, и занавес опустился.
— Почему? — майор поднял взгляд от стола.
Я стоял по стойке смирно в его кабинете, в хвосте административного вагона.
— Разве не положено, ваше высокоблагородие? — спросил я.
Я старался стоять неподвижно, но сердце едва не выскакивало из груди.
— Конечно положено, — буркнул майор. — Устав о поощрениях, верно? У тебя офицерский патент — можешь держать её при себе. Но мы на линии фронта, а она местная. Её даже перевоспитать не успели.
— Я её приручил, — соврал я. Приручить Зелену — это как приручить великую реку Аргунь. Невозможно.
— Придётся держать в кандалах в твоей каюте, — продолжил майор. — А если застрянем под Новыми Афинами надолго — значит, переселимся в палатки, пока обоз за припасами ходит. И там тоже в кандалах. Будет тесно и паршиво.
— Понимаю, ваше высокоблагородие.
— И ещё вопрос оплаты, — майор изучил мои бумаги. — Ты выплачиваешь пай на отставку. Если тебя убьют до выслуги лет, она не перейдёт к твоим наследникам. Вернётся к империи.
— Я готов внести фронтовой пай, — сказал я. — Но не только на выкуп. Вношу полную сумму. Хочу выкупить ей гражданство.
Майор долго смотрел на меня.
— А что твоя семья? — вздохнул он наконец.
— Она беременна, — сказал я. — Теперь она моя семья.
Майор опять вздохнул и подписал бумаги.
— Приказываю тебе не говорить ей о фронтовом пае. Может, ты и влюбился, но если она решит, что может придушить тебя во сне и получить свободу — то ошибается. Если ты умрёшь при загадочных обстоятельствах, она умрёт тоже. Понимаешь?
Я сразу понял: приказ надо выполнить. Если я умру, а Зелена признается, что знала о свободе — заподозрят, что я проговорился. Фронтовой пай аннулируют за нарушение приказа. Видал такое.
— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Понимаю.
Веки дрогнули. Грудь придавлена тяжким грузом. Рука пульсирует болью, но я ощутил — убрана в тёплую шину.
— Тебе повезло дважды, — сказал по-эллински старушечий голос. — Если б ты не упал на ту крышу, то люди разорвали бы тебя на куски. А потом тебя всадили три отравленные иглы. Выживают немногие.
— Я с восточных окраин, — пробормотал я по-кремликски. — Мы даже Хворь от синь-камней не подхватываем. Нас трудно отравить.
Массивный металлический зажим прижимал грудь к столу. Я попытался повернуться на голос, но старуха стояла за спиной. Я оглядел тускло освещённую комнату — ряды столов уходили вдаль. Целители в бежевых рясах хлопотали над пациентами.
— Ты всё же говоришь на нашем языке, — сказала женщина, перейдя на безупречный кремлик. — И я, разумеется, знаю, кто ты.
Она встала сбоку, чтобы я мог её увидеть. Старуха, сморщенная, как ссохшийся виноград, одетая в простую белую рясу. Даже без золотой короны я узнал её по росписям на стенах завоёванных земель. Королева эллинов. Скисшая Блудница.
— Где остальные? — спросил я, оглядывая столы с грудными зажимами.
— Я уже сказала. Тебе повезло.
Глядя на мрачное выражение лица королевы, я не ощущал везения. Сам факт, что мы беседуем, означал — сегодняшняя атака провалилась. Я подумал о друзьях. Погибли все.
— Скажи мне, — произнесла она. — Как юн-ши выучил наш язык?
— Её зовут Зелена, — ответил я. — Она носит моего ребёнка.
— Понимаю, — кивнула королева, глядя не на меня, а на бесконечные ряды раненых.
Я вспомнил наставления — как всегда поздно — и произнёс слова, заученные на случай плена и вражеского допроса.
— Ваш город падёт, — сказал я. — Ваш народ обратят в рабство. Но не обязательно. Если вы сдадитесь сейчас, сдадитесь мне — предлагаю особые условия.
Королева рассмеялась.
— Знаешь ли ты историю собственного народа? Кланов юн-ши?
Вопрос застал врасплох. Я мало знал о великих кланах, поднявшихся из пепла старого мира. Моя бабушка рассказывала мне. Она так хотела, чтобы я знал историю, но мне было всё равно, я не слушал, сколь бы она ни злилась. К чему мне летописи побеждённого народа, пусть даже моей крови? Куда больше меня занимала история великих царей и цариц империи Кремлик. История героев-авиаторов. Как можно не восторгаться могучей армией Кремлика, шагающей из Туполева, присоединяя земли ведомые и неведомые?
— Слово «юн-ши» вовсе не оскорбление, знаешь ли, — продолжила королева, когда я не ответил. — Они хотят, чтобы ты так думал. Величайший трюк империи — заставить побеждённых считать собственную историю отравой. Юн-ши — имя чести. Юн-ши — воин, достойный силы предков.
— Я не знал, — наконец выдохнул я.
— Как твоё имя, солдат?
— Борис. В честь второго великого царя новой эры.
— Борис, — хмыкнула она, словно имя оставляло во рту дурной привкус.
Королева кивнула, и целитель шагнул вперёд, вколов что-то мне в руку.
— Я не была уверена в своём решении, пока не встретила тебя. Спи.
Я уснул.
Я очнулся — грудного зажима не было. В комнате темно, единственный свет — от факела в руке стража, стоящего надо мной. Рядом со стражем — королева. В парадном золотом платье, мерцающим в свете факела. Волосы стянуты в тугой пучок, на голове — знаменитая корона золотого винограда.
Я смотрел на неё, моргая, не уверенный, не вижу ли сон.
— Я сдаюсь тебе, — произнесла королева. Голос звучал сухо и безжизненно. — У ворот города ждёт лодка.
Молча я встал, ещё сонный, ещё не веря до конца, что это не во сне.
Меня провели из лазарета в простой каменный дом. Стену занимала роспись — оливковое дерево, рассечённое надвое огромной трещиной.
— Следуй за мной, — сказала королева, забирая факел у стража. Она наклонилась и поцеловала мужчину в лоб. Тот бесстрастно смотрел прямо перед собой.
Я пошёл за королевой наружу. Ряд факелов освещал путь к маленькой пристани в городских стенах. Огни заливали светом город и высокие стены, но разглядеть урон от неудачной атаки не удавалось. Небольшой паровой катер тяжело сидел в воде, освещённый электрическими огнями. Белый флаг поднят над кормой.
У причала ждал матрос.
— Как думаешь, справишься одной рукой? Или взять матроса с нами?
Я взглянул на приборы — достаточно просто. Я заметил, что у паровой машины не один, а целых два предохранительных клапана.
— Справлюсь, — ответил я.
Она кивнула и поцеловала матроса в лоб. Тот отвернулся и зашагал прочь с пристани, оставляя нас вдвоём.
Я помог королеве взойти в лодку, она дрожала, пока я держал её за руку. Я почувствовал пульс — бешеный, сбивчивый. Мы выплыли из открытых городских врат, медленно пыхтя по волнам.
— Прежде чем причалим, возьми это, — королева протянула небольшой свёрток.
— Что это? — спросил я, принимая ношу.
— Две книги из нашей великой библиотеки. Я отдаю их тебе в обмен на твою жизнь. Прочти их, узнай их. Прочти своему ребёнку. Первая — история моего народа. Мой писец закончил последнюю главу, пока ты спал.
Впереди пара сторожевых катеров заходили нам навстречу.
— А вторая? — спросил я.
— Она называется «Последний юн-ши». Последний богатырь. Это история твоего народа.
Я смотрел, как состав уходит вдаль, держа путь на северо-восток, к Туполеву.
— Ты станешь знаменитостью, — хмыкнул майор. — Представляю заголовки: «Герой-авиатор выкрал королеву из города». Парады и ордена.
— Она сама сдалась мне, — отозвался я. — Всё, что я сделал — приземлился и не погиб.
— Пресса такого не пропустит, особенно когда узнают, что там случилось.
— Что вы имеете в виду? — спросил я.
Майор моргнул.
— Ты не знаешь? Ты же там был. Не знаешь, что мы нашли?
— Нет.
— Они мертвы. Все. Блудница приказала им выпить яд, и они выпили. Все до единого. Можешь в такое поверить? Город-призрак.
Поражённый, я оглянулся через залив на Новые Афины, чувствуя глухую боль в груди.
«Я не была уверена в своём решении, пока не встретила тебя», — сказала королева.
Свёрток с двумя книгами в здоровой руке словно прибавил в весе.
Рядом с палаткой стояла Зелена, всё ещё на цепи, но живот уже заметно округлился. Я подошёл, и она обхватила меня за плечи. Долго вжималась в меня, а я обнимал её как мог. Держал, пока наконец её сердце не замедлило бег.
Я протянул свёрток с книгами.
— Что это? — спросила она.
— Всё, что осталось, — ответил я.
