В течение многих дней они угрюмо бродили по селению, почти не разговаривая, их разум пребывал в смятении. Они воздерживались от общения с соседним селением около двадцати дней — неуверенные, почти не осознающие своих действий. Верховный быстро расхаживал взад-вперёд, сжимая руки, в его фиолетовых глаза горели непостижимые эмоции.

В недрах сознания суссоров искажённые подсознательные паттерны пытались обрести форму. Миллион миллионов лет в их глубинном сознании струилось медленное, незаметное течение, в котором едва теплилась жизнь. Оно было настолько слабым, что не занимало ни малейшего места в поверхностных мыслях суссоров. Они совершенно не подозревали о его существовании.

Но, пусть и микроскопическое, оно оставалось там.

Это было отторжение туарантов.

Теперь оно начало доминировать. Еще неокрепшее, но невероятно стремительное, оно захватывало власть над подсознанием. Оно хитроумно готовило свое наступление на начинания суссоров.

Верховный вскинул напряжённые руки в спазме внутреннего конфликта. Подданные смотрели на него с сочувствием, в их глазах отражалась агония ментального расстройства. Разум утекал из них, словно серебряные капли драгоценной воды.

С уст Верховного сорвалось зловещее слово:

— Туаранты!

Поселение взорвалось действием. Суссоры бросились к летательным аппаратам, стоящим в центре селения, готовя их к полёту и подправляя простые надстройки. Они сновали по селению и за его пределами, неся к машинам огромные камни, химикаты и канистры, укладывая их на летучие платформы.

Когда приготовления закончились, суссоры столпились вокруг машин. Раздалось мягкое шипение, и одна машина оторвалась от земли, зависнув в воздухе. Всё население посёлка суссоров — около двухсот человек — поднялось на платформы. Ещё одно едва слышное шипение, и вторая машина плавно взмыла вверх, застыв в ожидании рядом с первой. Три, четыре — они кружили, разворачивались и зависали над самыми высокими домами... пять... шесть... семь.

С медленной, тяжеловесной лёгкостью машины повернули на юго-запад, к селению туарантов.

Кргхатч указал передней конечностью

— Суссоры, — сказал он.

Бтайг лениво моргнул, посмотрев в указанном направлении, и опустился на землю.

— Интересно, почему их так много?

Кргхатч не ответил, продолжая смотреть на приближающиеся машины. Его широкий плоский хвост начал слегка подёргиваться, а кожа вокруг глаз на мгновение сократилась. Наконец из его уст вырвалось неуверенное рычание, которое едва всколыхнуло звуковую мембрану внутри.

— А я всё удивлялся, почему так долго никого не было, — пробормотал он. — Шшоош должен был принести свою новую картину ещё восемь дней назад.

— Может, он ошибся и не успел закончить её вовремя, — предположил Бтайг, пристально глядя в гегх, который он держал перед собой. — В любом случае он, скорее всего, уже несёт её.

— Почему-то мне так не кажется. Я чувствую... какое-то беспокойство... Раз, два, три, пять... почему их семь?! Семь! Бтайг, почему?..

Машины начали медленный подъём. Теперь они были ближе, и Кргхатч видел лихорадочную деятельность на их платформах. Телескопические линзы его глаз сместились, пытаясь рассмотреть детали.

Машины увеличили скорость подъёма, пока не начали двигаться почти вертикально. Кргхатч изумлённо раскрыл тяжёлые челюсти. Он никогда не видел, чтобы они так делали. Наверняка никто никогда не забирался так высоко!

Он слегка вздрогнул, сам не зная почему. Что-то было не так, Кргхатч чувствовал это. Попытался стряхнуть страх, ударив по земле с такой яростью, будто мог отогнать его физически. Затем замер, сфокусировав свои шесть глаз на летательных аппаратах.

Они зависли над селением так высоко, что казались щурившимся снизу туарантам крошечными точками. Точки задрожали, а затем стали увеличиваться, начав спуск. Они плавно опускались, пока не стали отчётливо видны затейливые орнаменты на днищах платформ.

Кргхатч снова задрожал.

— Бтайг, я...

Бтайг всё ещё изучал свой гегх. Медленно он оторвал от него взгляд и объявил:

— У меня есть идея для прекрасного нового гегха. Четырехвариантного...

Упали первые камни.

Кргхатч издал воющий крик, когда Бтайг погиб под сокрушительным весом рухнувшей сверху каменной массы. Он побежал, уворачиваясь от последних обломков, грохочущих по скальной плите, на которой стояло селение, и бросился к центральному парку, где большинство жителей были заняты нанесением нового узора на каменную поверхность.

Он съёжился от страха, когда зазубренная глыба камня врезалась в крышу здания репродукции. Кргхатч вздрогнул, услышав хруст, с которым изящные каменные фигуры превращались в пыль; здание содрогнулось и начало рушиться внутрь себя. Вдохновляющие фрески рассыпались на дрожащие осколки. Он представлял, как беспощадно уничтожаются приборы и произведения искусства. Забота о собственной безопасности внезапно исчезла, и тяжёлые, хриплые рыдания сотрясли его огромное тело. Здание репродукции, где был создан он, а до него — его родитель и каждый туарант с тех пор, как возникла двойная раса туарантов и суссоров, оказалось уничтожено в мгновение ока среди рушащегося камня и внезапной пыли. Соляная кислота просочилась из перегруженных желёз вдоль спины, когда его охватило невыносимое горе.

Но теперь вокруг него разваливалась уже половина селения. Скала трескалась под его когтями, пыль кружилась вихрем, осколки камней стучали по коже, пока он скорбно пробирался сквозь разлетающийся щебень к парку. Теперь они сбрасывали не только камни, но и канистры, наполненные химикатами, которые взрывались с бурной реакцией, ударяясь о жилища или скальное основание селения.

Он перевалился через обломки абстрактной фигуры, преграждавшей путь, и соскользнул на углублённую полосу, отмечавшую границу парка. На широком пространстве оставался всего один живой туарант, ещё несколько затаились на окраине. Земля была усеяна множеством тел. Оставшийся в живых жалко спотыкался, волоча за собой разорванный хвост. Милосердная канистра глухо ударилась о камень рядом с ним, поглотив его в громком взрыве. Когда клубящийся дым и пламя рассеялись, ещё один шрам на обгоревшем, разорванном камне испортил наполовину законченный узор.

Кргхатч почти бессознательно побрёл по гладкому камню, раздвигая разбросанные обломки. Он печально смотрел на нежно окрашенный узор, который, покрывшись пузырями от жара взрывов, лежал тонкой плёнкой на сплошном камне парка.

По привычке он скользнул вперёд по глянцевой поверхности, но стон боли заставил его подняться на когти. Острые обломки вспороли его мягкое брюхо.

Медленно и скорбно он повернул длинную голову назад. Селение, которое когда-то услаждало чувства как туарантов, так и суссоров своими мягкими цветовыми оттенками и изящными формами, лежало в руинах. Лишь разбитые обломки опасно балансировали, готовые вот-вот рухнуть. Груды щебня громоздились в хаотичном беспорядке, кое-где вспыхивало яркое пламя и тянулся тонкий дым от редких горючих материалов. Единственным движением была пляска языков пламени, иногда — слабое шевеление обломков, когда кто-то из выживших пробирался сквозь руины, или очередной взрыв канистры.

Паря всего в нескольких футах над разрушенным селением, летательные аппараты, казалось, держались в воздухе за счёт восходящих потоков от пламени и дыма. Невероятно прекрасные, несмотря на жестокие действия тех, кто находился на борту, они почти завершили свою задачу. Кргхатч смотрел на них, но в его истерзанном мозгу не находилось объяснения произошедшему.

Он снова повернул голову к истерзанной равнине парка. В центре находилось украшенное устье большого колодца, откуда брали драгоценный камень для строительства поселения. Не раздумывая, он побрёл к нему — нетронутому оазису красоты посреди пустыни бессмысленного разрушения. Он остановился в нескольких ярдах от него, любуясь изяществом каменной кладки. Колодец уходил вниз на сотни футов к пластам камня, который на протяжении бесчисленных тысячелетий обеспечивал скромные нужды туарантов и отчасти суссоров. В каком-то смысле, он дал жизнь любимому дому Кргхатча.

Тень пала на него. Он поднял взгляд и увидел днище парящего аппарата. Кргхатч машинально изучал его форму и цвет, пока тот не пролетел мимо. Затем он принялся наблюдать за суссорами на борту; машина замедлилась над колодцем, словно сам воздух мешал ей двигаться. В движениях суссоров было что-то отчаянное, жалкое, и он пожалел их. Но снова зарыдал, когда пятеро из них, напрягаясь, подтащили к краю платформы огромный камень и швырнули его вниз. Устье колодца хрустнуло под ударом, и белая пыль осыпала землю вокруг.

Аппарат проплыл дальше, ещё медленнее, и один из суссоров замялся на краю платформы, сжимая что-то в длинных пальцах. Затем он спрыгнул на землю и побежал к Кргхатчу.

Это был Шшоош, и в руках он держал обещанную картину. Он снова помедлил, выглядя растерянным и сбитым с толку. Наконец, он сунул картину в руки Кргхатчу и побежал обратно к машине, запрыгнув на платформу.

Для равнодушного взора Банглтона марсианский ландшафт, если смотреть на него с вертолёта, был крайне унылым и однообразным. Под ним вяло тянулась бесконечная равнина мелкой пыли с лёгким желтоватым оттенком. Странно, но этот лёгкий прах не тревожили даже редкие ветерки, перешептывавшиеся над марсианским шаром.

Но даже это было лучше, чем на Земле или даже в процветающих поселениях на другой стороне планеты. По крайней мере, эта половина Марса, была стерильной, в то время как Земля кишела людьми.

Банглтон прилетел на Марс, чтобы попытаться остаться в одиночестве. Он не любил людей и не питал большой любви к человеческой цивилизации. Было бы не так плохо, думал он, если бы её население оказалось поменьше — скажем, пять миллионов, — но вместо этого на Земле не осталось ни одной квадратной мили, свободной от признаков цивилизации, даже если это были всего лишь отвратительные рекламные щиты. Миллионы людей кишели на ней, занятые своими гнусными делами, массовыми развлечениями или просто без всякой цели. Все они мешались и бурлили вместе, словно какое-то мерзкое варево в котле. Банглтон совершенно не мог выносить вида толпы или её окружения, и именно поэтому бежал на Марс.

Но он знал, что через несколько сотен лет Марс станет таким же. Через каждые пятьдесят миль встанут большие города, соединённые широкими прямыми дорогами, а рекламные табло вдоль дорог будут мигать и орать на измученных водителей, и время от времени кто-то станет жаловаться на аварии, вызванные отвлечением внимания. Но ни у кого не хватит смелости или могущества, чтобы выступить против частных компаний.

Такие мятежные мысли вращались в голове Банглтона, как это всегда бывало во время его полётов на вертолёте. Он летел, то взмывая вверх, то пикируя вниз в угрюмом восторге, откидываясь назад, когда хотел посмотреть на серебристое мерцание лопастей ротора. Люди смеялись над ним, когда он так делал, поэтому теперь Банглтон предавался этому удовольствию только в одиночестве. Он обожал этот серебряный блеск...

Банглтон снова придвинулся к приборам и бросил вертолёт вниз, в стремительном порыве, рассекающем воздух. Вниз... вниз... вниз...

Он сбросил скорость всего в двух сотнях футов над марсианской пылью и полетел дальше, с улыбкой наслаждаясь воспоминанием о волнующем падении. Руки его вяло лежали на рычагах управления, когда он расслабился в кресле, праздно поглядывая сквозь прозрачные стены кабины.

Слева, посередине между ним и горизонтом, на вечной равнине отчётливо проступил зазубренный разлом. Банглтон на время завис, рассматривая это суровое местечко. В нём чувствовался намёк на бесконечные краски, обещание тонких оттенков и переливов... Странно, что это так на него подействовало.

Он развернул вертолёт и направился к этому месту, не сводя с него глаз, словно боялся, что оно исчезнет, если хоть раз упустит его из виду. Что это было? Под пылью лежала скала, но она была того же цвета, что и пыльное одеяло. Он бы легко счёл это место выходом горной породы, если бы не цвет.

Банглтона охватил трепет: ему показалось, что он различает некие очертания. Однако, приблизившись, он увидел, что формы неровные и размытые — но они всё равно не выглядели естественными. О боже, неужели он обнаружил следы какой-то древней цивилизации! Да это место выглядит в точности как древние руины!

Вскоре он уже парил прямо над ними, пожирая зрелище глазами. Это было скопление развалин. Когда-то, как он полагал, это было прекрасное место, хотя что именно оно собой представляло, ему не было известно. Для города оно было не слишком велико — размером с очень маленькую земную деревушку, но гораздо компактнее. Каким-то образом Банглтон знал, что это селение было намного прекраснее всего виденного, хотя, судя по цветовым схемам и формам, которые можно было различить в руинах, оно не соответствовало никаким общепринятым стандартам красоты.

Банглтон внезапно напрягся, его руки импульсивно сжали штурвал так, что вертолёт подпрыгнул в воздухе.

Неужели он увидел движение? Шевеление в обломках? Но что могло здесь двигаться? Неужели...

Но когда он в спешке подвёл вертолёт ближе, то убедился в этом. Он видел живых существ, двигавшихся среди останков.

Банглтон приземлился прямо возле руин и минуту колебался, прежде чем тщательно загерметизировать кислородный шлем на голове. Страх коснулся его ласковой рукой, когда он, почти нехотя, выбрался из вертолёта. Затем яростно отогнал все нелепые мысли и направился к руинам мелкими шажками, подходящими для слабой марсианской гравитации.

Они ждали его среди разбитых обломков, покорно приникнув своими массивными тушами к грунту. Эти существа мимолётно напомнили ему изображения доисторических монстров, но при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что они выглядят совсем по-другому. Правда, они были громоздкими и даже уродливыми, но несли свой вес с какой-то странной грацией, хотя и имели привычку скользить по гладкой поверхности и распластываться на земле с облегчённым фырканьем, словно пять коротких конечностей быстро уставали поддерживать их тела.

Вожак со стоном поднялся на ноги и побрёл к человеку, возвышаясь над ним и глядя вниз набором блестящих жёлтых глаз — золотистых пятен, которые расширялись и сужались в текучем движении.

Все следы тревоги исчезли у Банглтона, когда он встретил этот взгляд и увидел голову марсианина. Эти блестящие, но кроткие глаза, посаженные на макушке головы, сужающейся книзу и напоминающей морду мирного верблюда, безупречно отражали спокойное здравомыслие и доброжелательное отношение разумного существа. Наверняка ни одна неприятная мысль или злой проблеск не тревожили спокойствие этой мирной головы.

И всё же среда обитания этих существ, как он полагал, была разгромлена.

Вспышка разочарования пронзила его мысли. Как он сможет хотя бы приступить к трудной задаче налаживания общения с этими марсианами?

Вожак группы отвёл от него взгляд и зарычал — это был просто низкий рык — на восемь или десять особей позади него. Раздался стук множества мелких камнепадов, когда одно из существ пробралось сквозь руины и исчезло за массой покрытых трещинами и шрамами произведений искусства. Прошло несколько секунд, в течение которых марсиане стояли неподвижно, если не считать слабого подёргивания их широких плоских хвостов, и снова послышался звук осыпающегося щебня. Марсианин вернулся из своего похода с неким полусферическим объектом, сжимая его многочисленными когтями, росшими на концах передних лап. Каким-то образом у него получалось ковылять на всех пяти конечностях, при этом удерживая объект в идеальном равновесии.

Банглтон с любопытством уставился на предмет. Снаружи его густо покрывала резьба, состоявшая из странных, ползучих узоров. Он был полым, но Банглтон видел его лишь край, и это вызывало у него почти невыносимый мучительный трепет перед тем, что скрывалось внутри свечения, которое сияло внутри, но не выходило наружу, резко обрываясь у края.

Его взор оторвался от отверстия и принялся изучать резьбу на чашеобразной внешней стороне, но... предмет изменил форму. Когда Банглтон переместил взгляд при движении марсианина, предмет приобрёл вытянутый вид, меняясь так, как может меняться изображение в зеркале при его перемещении. Банглтон заворожено наблюдал, как предмет передали вожаку, в процессе чего объект дробился на тысячи разных форм.

Предводитель держал предмет перед собой, чуть ниже уровня головы Банглтона. Он расплывался миллионами форм, но Банглтон заметил, что его край, имевший около двух футов в диаметре, оставался неподвижным. Он опустил голову и заглянул внутрь.

Он заглянул в бесконечность.

Внутренняя часть предмета, казалось, не имела границ. Это было огромное бесконечное пространство, освещённое густым сиянием, которое непрестанно смещалось по спектру, но постоянно возвращалось к тяжёлому текучему золоту. Сквозь эту бесконечность, словно преодолевая сопротивление радужной жидкости, медленно двигались текучие формы, целеустремлённо перемещаясь в меняющемся свете; их движения объединялись в невообразимые паттерны, включающие в себя все вообразимые формы, все возможные сочетания и оттенки спектра, а также те цвета, которые, как мог поклясться Банглтон, находились за пределами видимого спектра, но его глаза воспринимали их... почти...

Чувства его напряглись, когда он попытался понять эти нескончаемые пульсации. Но у него ничего не получалось. Это было нечто чуждое, задуманное иномирным разумом и созданное неведомыми средствами. Его человеческий мозг совершенно не был предназначен для встречи с таким замыслом и, лишённый необходимого оснащения, отчаянно боролся, чтобы спастись от него. Веки непроизвольно начали опускаться, но Банглтон грубо заставил глаза открыться и принудил свой разум рассмотреть разрастающиеся фигуры.

Странный ужас, чуждые мыслеформы, заключённые в этих образах, погрузили его в транс, где он пребывал в полном сознании, но при этом оказался поглощённым беспредельностью, в которую смотрел. Волнообразные движения, тяжёлый текучий свет и переливающиеся, сливающиеся цвета, казалось, передавали или воплощали некий смысл, какие-то разумные мысленные образы или послания, которые принимались подсознанием и усваивались всем разумом. В самом его естестве возникло ощущение напряжения, сжатия и вытягивания, словно мозгу насильно придавали новую форму, новое существование, заставляя биться в унисон с замыслом внутри безграничной вещи.

Произошёл медленный рывок, и вслед за ним возник некий смысл.

Неуверенный, в какой-то мере даже робкий, он смутно напоминал вопрос, но в нём было мало требовательности, и даже для его адаптированного разума он был непостижим. Это произвело на него сильное впечатление, будто всё явленное ему сейчас было не более чем вступлением. Он так к этому и отнёсся, отчаянно попытавшись передать марсианину хоть какой-то разумный ответ. Он пошёл по единственному, как ему казалось, возможному пути и попытался погрузиться в ту странную вселенную, которую открывало это вместилище... О! Формы, казалось, откликнулись, но лишь отчасти. Он заговорил, и они ответили сильнее, колеблясь от его слов. Он понял, что смысл становится чётче, когда кристаллизуется в словах.

Голова чуть поникла. Его естество теперь существовало за краем многоликой вещи. Для него осталось лишь смутное осознание того, что где-то, затерянные в забытой мгле другой вселенной, могут наличествовать иные состояния бытия. Он знал, что когда-то мог существовать космос, отличный от того, в котором он сейчас обитал — со звёздами, галактиками и пространством, куда в обычных условиях ни одно живое существо не могло бы отважиться проникнуть. Он почувствовал нечто вроде ироничного удивления от того, что столь грубая концепция могла уцелеть в масштабах собственной эпохи — и тут же понял, что не могла. Медленно, неуклюже она умирала.

Но здесь, в его новом существовании, жизнь была желанной повсюду. Жизнь была везде, она была всем.

И он сам был жизнью.

На один экстатический момент его индивидуальность растворилась, а затем он снова стал личностью, словно человек, вынырнувший из воды. Но это была не совсем личность. Он чувствовал, как его душа дрейфует и кружится под воздействием света, который был не светом, а жизнью. Он двигался по собственной воле, плывя, протекая сквозь тяжёлое сияние. С усилием он рванулся навстречу золотой беспредельности и продолжал двигаться бесконечно, хотя чувствовал сдерживающее давление. Привычные законы движения и массы здесь могли быть нарушены.

Он остановился. Ему ещё предстояло завершить общение с марсианином. Он снова сконцентрировался на форме и движении этой странной вселенной. Он обнаружил, что может довольно легко управлять ими, и что под его руководством они кристаллизуют смысл в безошибочную форму. Он также чувствовал присутствие марсианина, помогающего ему, направляющего его. Формы закружились, запульсировали, засияли живым цветом, и вот он заговорил — не голосом, а самой структурой космоса, в котором находился. Марсианин тоже заговорил, отвечая на его начальный всплеск речи, на взрыв вопросов, который стал первым проявлением новой способности.

Затем, с ошеломляющим чувством спокойствия, его взгляд на мир начал распадаться и таять. Формы задрожали, когда его положение изменилось, и золотое сияние замерцало маслянистым движением, перетекая в сливающиеся цвета, словно в знак понимания того, что происходит.

Он стоял снаружи вместилища, склонив голову, чтобы заглянуть в него. Чувствовал взгляд марсианина сверху и терпеливо ждущих остальных, ощущал вокруг себя руины, сокрушённые и поверженные в прах. Но не позволял своему разуму отвлечься от чуждой вселенной, из которой только что вернулся. Контакт был установлен, и ему больше не нужно было оставаться там. Он всё ещё мог говорить с марсианином через вместилище — сбивчиво и несовершенно, но его изменившееся состояние нисколько не мешало этому общению.

Банглтон воспользовался покладистостью марсианина и взял на себя ведущую роль в последовавшем разговоре. Он задавал вопросы, требовал сведения о марсианах и руинах.

Марсианин рассказал ему о селении, каким оно было раньше, и о том, как жили его обитатели. Об искусстве и красоте, которые когда-то были, а теперь исчезли. И Банглтон слушал, впитывая картину простоты и мудрости. В его сознании расцвёл их замысел. Селение, построенное ради красоты. Не для того, чтобы привлекать, не для того, чтобы впечатлять, не ради рекламы, а просто чтобы радовать чувства марсиан. Немногочисленный, живущий в довольстве народ, не ленивый, ибо у них были интересы, и они их развивали; уж точно не отсталый — разве могло бы какое-нибудь отсталое или примитивное племя создать устройство, которым сейчас пользовался Банглтон? Не в нём ли возникла сама жизнь?

Картина составилась, и он узнал в ней воплощение мечты, которую неосознанно лелеял и хранил на протяжении тридцати лет. Это было противоположностью всему, что он ненавидел, сущностью всех несуществующих — для него — вещей, которые он любил. Здесь, в крошечном пятнышке на жёлтых просторах Марса, находилась его мечта.

И марсианин рассказал о других, как они пришли и разбили всё своими большими камнями и взрывчаткой, пока оно не стало таким, как сейчас, лишённым своей былой красоты.

Банглтон поднял глаза от коммуникационного устройства и посмотрел на руины. Теперь они были мертвы, как окружавшая их пыль, но когда-то жили и дышали своей чуждой красотой. Они были уничтожены племенем, которое, вероятно, не поднялось выше уровня деградирующего человечества. Сокрушены. Ненависть потекла по его венам, вытеснив из сознания всякую терпимость.

— Эти другие, — спросил он, — на что они похожи?

Формы поплыли.

...Вроде тебя... но другие... крупнее... непохожие...

Ха! Гуманоиды. Они даже имели примерно тот же вид, что и их проклятые братья.

Ему пришло в голову кое-что ещё.

— Это нападение — как давно оно произошло?

В ответ пришла некая форма измерения времени, которая мало что ему сказала. Однако у него сложилось впечатление, что с момента инцидента прошло несколько земных недель. В любом случае, кровь на руках гуманоидов, если можно так выразиться, всё ещё не засохла.

Теперь им управляла решимость.

— Где это другое селение? — требовательно спросил он.

Марсианин повернул голову и указал на северо-восток.

...Там...

Банглтон понял тщетность попыток вытянуть из него хоть какую-то информацию о пространственных величинах. Он снял показания компаса.

— Я помогу вам, — заявил он.

...Мы не понимаем... почему... другие уничтожили...

Марсианин изо всех сил пытался что-то объяснить Банглтону, но у него не получалось. Чувствовался какой-то крайне слабый намёк на некую связующую нить с гуманоидами и сильная атмосфера недоумения. Безумная ярость Банглтона заглушила любой интерес к этому.

— Я разберусь с остальными. Они вас больше не побеспокоят.

...Не... причиняй им вреда... не должен причинять им вреда... или... — Смысл растворился в путанице образов.

Банглтон на мгновение озадаченно замер. Затем рассмеялся.

— Не волнуйся, — сказал он. — Не причиню.

После чего повернулся и зашагал по обломкам к вертолёту.

Далёкое солнце, словно устав от усилий по раздаче своего слабого заряда света и тепла, ползло к пыльной гавани горизонта. Кргхатч наблюдал за ним, оценивая получёрные сумерки восточного края неба и нежный, плавный переход к мягкому сиянию, которое засыпающее солнце отбрасывало на западе. Вечная равнина казалась лишь зеркалом расчерченного градиентом цветов неба.

Кргхатч снова повернулся к селению и заметил грубую игру теней среди руин. Он помнил, что до нападения существовали специально созданные формы, чтобы улавливать сумеречную тень и вводить её в сферу искусства туарантов-суссоров, превращая в причудливые образы заката. Но теперь всё это исчезло. Пропало в одном диком порыве непостижимой враждебности.

С момента нападения никаких восстановительных работ не велось. Немногие выжившие всё ещё пребывали в оцепенении, впав в безнадёжную апатию из-за катастрофы, не поддающейся их осмыслению. Суссоров больше не видели, и никто не мог набраться смелости, чтобы посетить их селение.

Тридцать семь туарантов, съёжившихся на грани безумия.

Но как он мог объяснить это человеку через гегх-тг’ран? Он пытался, но связь через это устройство была слабой, а передача абстрактных понятий граничила с невозможным.

Человек обещал помочь им, но как он собирался это сделать? Кргхатч вздрогнул. Он чувствовал то же самое, что и перед нападением суссоров, но на этот раз ощущение было сильнее — словно крошечная спора цветка теперь превратилась в гигантское растение шкин, готовое в любой момент пережить финальный кризис своего жизненного цикла.

Он снова вздрогнул, как и в прошлый раз. Человек немного напугал его, пока говорил. Он почувствовал его отличие от самого себя, радикально иную логику. Но человек явно очень хотел помочь, и Кргхатч был рад этому. Однако он всё ещё беспокоился насчёт того, что тот собирался предпринять. Он до сих пор не знал, что заставило его умолять не причинять суссорам вреда. Намекал ли человек, что причинит им вред? Возможно, Кргхатч почувствовал это через гегх-тг’ран. Как бы то ни было, мысль эта гремела в его мозгу, и он был шокирован и удивлён тем, что вообще мог допустить такую возможность. И всё же это заставляло его ещё сильнее стремиться донести до человека всю невозможность сложившейся ситуации. Но задача оказалась обречена ещё до начала. Нельзя было даже надеяться, что гегх-тг’ран передаст столь сложный смысл. Как можно ожидать от человека понимания того, что расы туарантов и суссоров на самом деле едины? Что так было с тех пор, как зародилась расовая память, и что один из них не может существовать без другого так же, как тело Кргхатча не могло бы функционировать без управления двигательными нервами. Если одна раса погибнет, то другая неизбежно впадёт в состояние иррациональности и беспамятства, подобно тому, как половина мозга Кргхатча утратила бы дееспособность, если бы вторая половина внезапно оказалась парализованной. Даже сейчас его разум отчаянно цеплялся когтями за последние скользкие капли рассудка, пытаясь удержаться под сокрушительным ударом. Он знал, что в конце концов хватка этих когтей ослабнет, и они обратятся в прах, позволив сознанию утечь в иссохшую пыль. При таком немыслимом положении дел между туарантами и суссорами должно воцариться безумие.

И его здравомыслящий разум чувствовал приближение смерти. Если человек не сможет найти причину или изъян, вызвавший это нападение, и устранить его, то бесконечно древнюю расу туарантов-суссоров уже можно считать частью руин, застывших, словно память о прошлой боли.

Кргхатч, нелепой походкой ковылявший в сторону поселения, замер на полушаге. Его голова вскинулась к небу, а слуховые полости расширились в большие, выступающие чаши позади его сияющих золотом глаз. Слабое жужжание шёпотом звучало в воздухе, приближаясь к нему, едва тревожа разреженную атмосферу.

Это была летающая машина человека с вращающимися лопастями и ярко блестящим корпусом. Днём она отражала солнечный свет, подчёркивая своё великолепие, но теперь была не более чем тёмным мерцанием среди звёзд.

Кргхатч бросил взгляд на последний исчезающий отблеск солнечных лучей, мерцающих у горизонта, и снова вздрогнул, пытаясь отогнать необъяснимый ужас. Внезапно он испугался прилёта человека, желая лишь, чтобы ему никогда больше не пришлось с ним заговорить.

Но он знал, что должен это сделать. Какое-то странное чутьё подсказало ему, что человек уже начал действовать. От этой мысли сознание его помутилось, а рассудок едва устоял под этим ударом. Ему было страшно.

Он поплёлся к месту, которое пилот машины выбрал для посадки, и вздрогнул от порыва ледяного воздуха, который швырнули в него работающие лопасти. Он крепче перехватил гегх-тг’ран, который нёс в когтях, и отступил на несколько футов от траектории спускающегося с небес сияющего купола.

Машина коснулась пыли. Лопасти лениво вращались, словно ради собственного удовольствия. В прозрачной передней части машины мелькнула тень движения.

Внезапно свет, более яркий, чем полуденное солнце, ударил ему в глаза. Летательный аппарат отчётливо проступил в ослепительном блеске. Глаза Кргхатча сузились и задёргались от дискомфорта. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы адаптировать зрение.

Человек выбирался наружу. Он спрыгнул с машины, его ноги подняли небольшое облако пыли, которое светилось в лучах прожектора, как Млечный Путь.

Кргхатч пополз вперёд, держа перед собой гегх-тг’ран.

Банглтон зашагал к марсианину самоуверенной походкой, насколько это позволяла низкая гравитация. Усмешка застыла на его губах, глаза сияли блеском триумфа. О, триумф! Ненависть торжествовала, бушуя в нём исполинскими волнами даже после громадного всплеска высвобожденных эмоций. Растерянные вопли гуманоидов отдавались эхом в его ушах, неся удовольствие — жаркое удовольствие от мщения. Дым кружился перед его глазами, а в памяти, смакующей каждую деталь, вновь и вновь рушились и скрежетали сокрушаемые камни.

Устройство связи было перед ним. Теперь он знал, как им пользоваться. Банглтон рассмеялся.

— Я обещал, что помогу! — ликующе произнёс он. — Теперь у вас нет проблем.

...Ты... определил причину... сбоя?..

Банглтон снова усмехнулся. Он уже всё продумал. Эти существа питали отвращение к насилию. Они не могли даже допустить мысли о том, что их злейшим врагам будет причинена боль. Да они даже заставили его пообещать не трогать их! Вероятно, они не понимали, что это было единственное решение, единственный путь к их ангельскому покою. Ему, конечно, придётся им рассказать. Они смирятся с этим, когда всё станет известно.

Марсианин, казалось, был встревожен его коротким молчанием.

...Ты... не... причинил... вреда?..

Банглтон злорадно уставился в устройство связи.

— Вреда?! — проревел он. — Это единственный способ. Единственный! Полтонны мощной взрывчатки. Это их успокоило! Вам больше не о чем беспокоиться. Я убедился, что они все мертвы, прежде чем улететь! — Он сплюнул. — Ублюдки! — Если бы в его сознании нашлось оскорбление покрепче, он бы использовал его.

Кргхатч отпрянул, ужас заставил его кожу задрожать, а глаза — расшириться. Из нутра гегх-тг’рана на него хлынул поток смыслов, отчётливость которых с невероятной детализацией передавала импульсы первобытного разума, что стоял за их созданием. Селение суссоров рассыпалась в прах после единственного взрыва. Суссоры сгорали и съёживались в белом пламени, хлеставшем из машины с мерцающим куполом.

Кргхатч едва не выронил гегх-тг’ран на землю.

Когти его разума бесполезно сжимались. Рассудок просачивался сквозь них, ускользая из хватки.

С истошным криком Кргхатч убежал во тьму ночи.

1967 (написано в 1954)

Впервые опубликован в New Worlds and SF Impulse, April 1967.

Перевод В. Спринского