Данная рубрика — это не лента всех-всех-всех рецензий, опубликованных на Фантлабе. Мы отбираем только лучшие из рецензий для публикации здесь. Если вы хотите писать в данную рубрику, обратитесь к модераторам.
Помните, что Ваш критический текст должен соответствовать минимальным требованиям данной рубрики:
рецензия должна быть на профильное (фантастическое) произведение,
объём не менее 2000 символов без пробелов,
в тексте должен быть анализ, а не только пересказ сюжета и личное мнение нравится/не нравится (это должна быть рецензия, а не отзыв),
рецензия должна быть грамотно написана хорошим русским языком,
при оформлении рецензии обязательно должна быть обложка издания и ссылка на нашу базу (можно по клику на обложке)
Классическая рецензия включает следующие важные пункты:
1) Краткие библиографические сведения о книге;
2) Смысл названия книги;
3) Краткая информация о содержании и о сюжете;
4) Критическая оценка произведения по филологическим параметрам, таким как: особенности сюжета и композиции; индивидуальный язык и стиль писателя, др.;
5) Основной посыл рецензии (оценка книги по внефилологическим, общественно значимым параметрам, к примеру — актуальность, достоверность, историчность и т. д.; увязывание частных проблем с общекультурными);
6) Определение места рецензируемого произведения в общем литературном ряду (в ближайшей жанровой подгруппе, и т. д.).
Три кита, на которых стоит рецензия: о чем, как, для кого. Она информирует, она оценивает, она вводит отдельный текст в контекст общества в целом.
Модераторы рубрики оставляют за собой право отказать в появлении в рубрике той или иной рецензии с объяснением причин отказа.
«Я с творчеством Севера ГАНСОВСКОГО познакомился в классическом стиле «пионерской готики».
Страшная история была рассказана ночью у костра и произвела на слушателей бронебойное впечатление —
до рассвета уснуть никто не решился. Рассказчик не помнил ни автора рассказа, ни названия.
Но история запомнилась. Через год мальчишеская часть класса пересказывала фильм ужасов «страшнее Вия»,
который крутили во всех кинотеатрах. Я отправился на просмотр и выяснил, что тот рассказ назывался «День гнева».
Эдуард Веркин.
На английском
«День гнева» — самое известное и самое переводимое произведение Севера ГАНСОВСКОГО. В 2016 году в англоязычной «Большой книге научной фантастики» («The Big Book of Science Fiction»), авторы предисловия — Джефф и Энн Вандермеер — дали ему высокую оценку:
— Лучшим советским мастером короткого рассказа той эпохи был Север ГАНСОВСКИЙ, написавший несколько мощных историй. Выбранный нами «День гнева» (1964) обыгрывает сюжетный мотив «Острова доктора Моро» Герберта Уэллса, сохраняя при этом собственную оригинальность (перевод «ИноСМИ.ру»).
Переводчик Джеймс Вомак (James Womack) в интервью Джеффу Вандермееру в августе того же 2016 года на вопрос «Были ли какие-то сюрпризы в процессе перевода для «Большой книги научной фантастики»?» ответил так:
— Я ничего не знал о Севере ГАНСОВСКОМ до перевода его рассказа «День гнева», и он стал для меня настоящим открытием. Сам рассказ замечательный: поразительно нигилистичный для советского писателя и очень образный в описании русской глубинки, которой в русской литературе вообще не уделялось достаточного внимания, в стиле «Зимней кости». Я прочитал ещё много его произведений, и он очень хорош.
(Из фильма «Зимняя кость» 2010 года – четыре номинации на «Оскар»! – складывается впечатление, что нищая американская
сельская глубинка – не менее депрессивно-безнадежная, чем российская).
Далекая Радуга
В антологии Василия Владимирского «Мир без Стругацких» (электронный вариант — 2020 год, более полный бумажный – 2024-й), где ставится вопрос: если бы не было в советской литературе братьев Стругацких, кто бы мог занять их место, взялся бы за их темы и проблематику, единственный фантаст – Север ГАНСОВСКИЙ. Среди остальных – Юрий Коваль, Андрей Битов, Василий Аксенов, Варлам Шаламов, Михаил Анчаров... Некоторые из них прикасались и к фантастике, но их столбовые дороги были иными. То есть выходит, из профессиональных фантастов тех лет никто бы помимо ГАНСОВСКОГО на уровень Стругацких не потянул?
Стилизацию под Севера ГАНСОВСКОГО в антологии написал Эдуард Веркин, заявив, что тот «был классическим рассказчиком, работающим в русле традиции Чехова, О. Генри, Акутагавы». Веркин чутко уловил сходство проблематики «Дня гнева» и «Далекой Радуги». На портале «Фантлаб» есть опция «похожие произведения», но ни один из читателей не указал здесь на «Далекую Радугу», отметив сходство лишь с «Малышом», «Забытым экспериментом» и «Гадкими лебедями».
Речь идет о допустимости издержек научного прогресса. Толчком к «Далекой Радуге» стал увиденный на закрытом кинопоказе в 1962 году фильм «На берегу». Не смотря на слова Бориса Стругацкого, «когда мы вышли на веселые солнечные улицы Москвы, я, помнится, признался АН, что мне хочется каждого встречного военного в чине полковника и выше – лупить по мордам с криком «прекратите, ... вашу мать, прекратите немедленно!» АН испытывал примерно то же самое» («Комментарии к пройденному»), акторами катастрофы на Радуге выступили не военные, а ученые. В начале фильма Стенли Крамера физик Джулиан Осборн говорит:
— Однажды, если будет время все проверить, обнаружится, что наша так называемая цивилизация была славно уничтожена горсткой полых трубок и транзисторов... возможно, испорченных.
А в ответ на обвинение, что случившийся ядерный апокалипсис сотворили ученые, оправдывается: ученые как раз предупреждали и писали петиции, но и проговаривается, что политики-де «сражались и уничтожили друг друга, а для нас было интересно другое – результат этой работы».
У Севера ГАНСОВСКОГО для создавшего отарков Фидлера «то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный». И далее идет диалог приехавшего в край, где обитают отарки, журналиста и лесничего, который здесь живет:
— А зачем это все было сделано? Для чего?
— Ну, как вам сказать?… — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: «А что, если?…» Из этого родилось много открытий.
— В каком смысле «А что, если?»?
— Ну, например: «А что, если в магнитное поле поместить проводник под током?» И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.
— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это.
Судя по строкам из поэмы Андрея Вознесенского 1964 года «Оза»: «Все прогрессы – реакционны, если рушится человек», тема в то время была актуальна.
Эксперимент есть эксперимент
Много позже Алексей Фролов в диссертации 2016 года «Трансформация мироощущения героя и автора в процессе творческой эволюции Аркадия и Бориса Стругацких («Далекая Радуга» – «Улитка на склоне» – «Град обреченный»)» заявил:
— Вопрос правомерности и разумного ограничения научного эксперимента – один из ключевых в повести [«Далекая радуга»]. Здесь в рамках будущего, построенного на базе основных трансгуманистических постулатов, авторы приходят к выводу о том, что эксперименты с искусственным интеллектом, так же как и эксперименты с имплантированием в человеческий организм кибернетических устройств при всей своей перспективности по ряду причин никогда не принесут людям пользы. Более того, подобные эксперименты с высокой долей вероятности будут опасны для людей будущего.
Современные ГАНСОВСКОМУ критики ставили его рассказ именно в кибернетически контекст:
— Полулюди-полузвери отарки не производили бы особого впечатления, если бы не вызывали социальной аллегории, остро современной в свете нынешних толков вокруг проблемы машинного разума с его внеэмоциональной логикой (Анатолий Бритиков «Русский советский научно-фантастический роман»).
— Может показаться, что суть рассказа «День гнева» — в идее создания человекоподобных роботов. Но сразу же убеждаешься, что это не так, что главное здесь — проблема морали. Не человекообразное чудовище, а бесчеловечный интеллект — вот что страшно (Игорь Бестужев-Лада «Сто лиц фантастики»).
Идейный нерв «Дня гнева» заложен уже в эпиграфе:
Председатель комиссии. Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк. Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)
Можно сопоставить «День гнева» с диковским "Мечтают ли андроиды об электроовцах?" 1968 года, где с помощью теста Фойгта-Кампфа (Voigt-Kampff), разработанного, кстати, в Советском Союзе, определяют сбежавших на Землю андроидов, не способных на эмпатию, сопереживание.
Нет, похоже, такого чувства и у отарков (звучит почти как орки).
Отарки
Созданные Фидлером на основе медведей существа умнее, интеллектуальнее среднего человека (у Эдуарда Веркина снарки – на уровне гения, их математические построения люди вообще не в силах понять):
— Эй, лесник, скажи что-нибудь содержательное. Ты же человек, должен быть умным…
— Меллер, выскажись, и я тебя опровергну…
— Поговори со мной, Меллер. Называй меня по имени. Я Филипп…
В выкриках отарков, осаждающих сторожку с лесником и журналистом, выделяются два момента: уверенность в интеллектуальном превосходстве и, требование относиться к себе как к личности («называй меня по имени»). Каковыми для Меллера они не являются, он их считает не просто не людьми, а нелюдьми.
Но отарки меняются. И внешне – теряя мех на теле, и организационно: если раньше каждый был сам по себе, теперь они объединяются. И тому есть причина:
— Ты журналист, да? Ты, кто подошел?…
Журналист откашлялся. В горле у него было сухо. Тот же голос спросил:
— Зачем ты приехал сюда?
Стало тихо.
— Ты приехал, чтобы нас уничтожили?
Миг опять была тишина, затем возбужденные голоса заговорили:
— Конечно, конечно, они хотят истребить нас… Сначала они сделали нас, а теперь хотят уничтожить…
Здесь опять вспоминаются андроиды Филипа Дика (и не только Дика), а также разнообразные мутанты...
В романе 1957 года Джона Уиндэма «Кукушки Мидвича» родившиеся при странных обстоятельствах в деревне Мидвич дети через некоторое время начали пугать взрослых своим интеллектом и безжалостностью. Как выяснилось, у них что-то вроде коллективного разума. Их поведение расценили как первый этап вторжения, и дети были уничтожены.
В вышедших двумя годами ранее уиндэмовских «Куколках» обратная ситуация: мы все видим с точки зрения детей. Они тоже родились странными (на сей раз из-за радиации) и связаны друг с другом телепатически. Дело в «Куколках» почти заканчивается тем же, чем и в «Кукушках…»: взрослые, обнаружив особенность детей, хотят их убить. И только чудо спасает их: им удалось связаться с людьми из далекой страны, где телепатами являются все. Те прилетели и спасли детей. А заодно убили всех, кто их преследовал – родных и соплеменников. Так и объяснили детям: если не мы их, то они нас. Может, и в самом деле полюбившиеся читателям Дэвид и другие дети были не «куколками», а «кукушатами»?
Вряд ли Север ГАНСОВСКИЙ закладывал аналогичные смыслы, но нередко удачное произведение больше, чем задумывал его автор. В диалогах отарки явно имеют и эмоции и чувства. Да — не человеческие. Но они же и не люди.
Медведь на липовой ноге
В 1984 году в петрозаводском сборнике «Проблемы детской литературы» напечатана статья литературоведа Евгения Неелова «Отарки и Медведь на липовой ноге» (глубинная структура народной сказки в научно-фантастическом рассказе)».
Евгений Михайлович много лет изучал «Волшебно-сказочные корни научной фантастики» и в данной работе не сводит содержание «Дня гнева» к сказочному сюжету, но находит общее в их глубинных структурах. «Медведь на липовой ноге» существенно отличается от других сказок о животных — это страшная сказка.
В обработке Афанасьева старик несправедливо отрубил лапу медведю, «ушёл домой с лапой и отдал старухе: «Вари, старуха, медвежью лапу». Старуха взяла, содрала кожу, села на неё и начала щипать шерсть, а лапу поставила в печь вариться. Медведь ревел, ревел, надумался и сделал себе липовую лапу, идёт к старику на деревяшке и поёт: «Скрипи, нога, Скрипи, липовая! И вода-то спит, И земля-то спит, И по селам спят, По деревням спят; Одна баба не спит, На моей коже сидит, Мою шёрстку прядёт, Моё мясо варит, Мою кожу сушит». В те поры старик и старуха испугались: старик спрятался на полати под корыто, а старуха — на печь под чёрные рубахи. Медведь взошёл в избу; старик со страху кряхтит под корытом, а старуха закашляла. Медведь нашёл их, взял да и съел».
Не буду здесь раскрывать нееловские оппозиции человеческий — нечеловеческий, естественный — искусственный, справедливый – несправедливый, сырое и вареное. Анализ непривычный, но единственный в советском фантастиковедении, рассматривающий и сторону отарков-медведей.
День гнева (фильм)
В 1985 году на киностудии им. М.Горького вышел фильм Суламбека Мамилова «День гнева» по сценарию Александра Лапшина (позже — сценарист «Жизни Клима Самгина» и «Серых волков»). Как пишут, чуть ли не первый советский фильм, объединивший фантастику и хоррор.
Авторы фильма попытались избавиться от нелогичностей, недоговоренностей, смысловых лакун ГАНСОВСКОГО, упустив из виду, что тому и не нужна была линейная логика.
В рассказе местность хоть и отдаленная, но доступная, и не понятно, почему разбежавшихся после закрытия лаборатории отарков никто не приводит к порядку. В фильме это закрытая территория заповедника, куда можно попасть только после получения особого разрешения и лишь вертолетом. А негласно контролирует заповедник сам Фидлер, «человек, к советам которого прислушиваются другие ученые и господин президент».
В рассказе оружие у фермеров изымали отарки, в фильме – правительство.
В рассказе отарк похищает девочку фермера: может, хочет ее съесть, может, шантажировать семью фермера, может, еще что – неизвестно. В фильме отарки забирают детей, чтобы с помощью аппаратуры в еще работающей лаборатории превратить их в подобие себя:
— Опыт над фермерами и их детьми — это модель, по которой хотят перестроить всё общество. Эксперимент уже перешел границы заповедника. Его цель постепенно уничтожить наши чувства, заменить их расчетом цинизмом или, как они это называют, целесообразностью.
В рассказе после смерти Меллера фермеры выкапывают спрятанные ружья, а «день гнева» только предстоит. В фильме фермеры убивают всех отарков, живой Меллер и обвиненный им Фидлер предстают перед лицом правительственной комиссии.
В рассказе журналист Бетли перед смертью вспоминает, что Фидлер сам похож на отарка, в фильме Меллер на заседании комиссии стреляет в Фидлера, а потом отдирает от лица того кусок кожи и мы видим в отверстии мех медведя.
Объем сплющился в плоскость.
В первых двух третях фильма неплохо представлена атмосфера тревоги: Бетли здесь впервые, он не понимает, что происходит вокруг, ему страшно. Но пафосная сцена в бывшей лаборатории, где он, раненный, медленно тонет и говорит в видеокамеру свой прощальный монолог, а далее — обличительные речи Меллера на комиссии – увы – все портят. В советском кино нередко режиссеры неплохо делали завязки, но сливали развязки.
Суламбек Мамилов явно насмотрелся Тарковского, но выйти на подобный уровень ему не удалось.
Плоским Миром правит магия. Магией Плоского Мира правят волшебники. Волшебниками правят их привычки и желания. А если в этом Мире появится первая девочка-волшебник, да еще и ведомая ведьмой-феминисткой? Сможет ли устоять этот мир под напором двух грозных женщин?..
Продолжаю перечитывание «Плоского мира». На очереди «Творцы заклинаний».
Формально эта книга открывают подцикл про Ведьм, хотя мне всё же нравится думать, что «Творцы заклинаний» — это мостик между Волшебниками и Ведьмами, а по-настоящему история про ведьм начинается уже в «Вещих сестричках».
Подобно многим ранним книгам о «Плоском мире» здесь автор ещё только ищет свой стиль и своих персонажей. Матушка Ветровоск, головология, заимствование тела животных, фундаментальные отличия мужского и женского подхода к магии (или чем отличаются волшебники и ведьмы кроме собственно пола) — это те идеи, образы и персонажи, которые останутся надолго и получат потом своё должное развитие. Но в то же время здесь есть некоторые особенности статуса ведьмы (вроде любви к старой одежде) и некоторые сюжетные ходы (вроде перспективы реформирования Незримого Университета), о которых в последующих книгах и не вспомнят.
Впрочем, я слишком забегаю вперед.
Что же сама книга как отдельная история? В плане сюжета всё довольно прямолинейно. Автор задает определенные правила, а потом вводит новый элемент, эти правила нарушающий самим фактом своего существования. Далее остаётся только наблюдать за миром и героями и множить последствия. Девочка с волшебным посохом, взявшая её под своё крыло матушка Ветровоск, их вынужденное путешествие «заграницу» Овцепикских гор, консерватизм Незримого Университета и финальное столкновение с Тварями из-за границ сущего.
При этом история Эск — не история феминизма и равноправия (девочке и десяти лет нет, она просто хочет учиться и познавать мир), но история о том, как одна случайность может потянуть за собой перемены, ранее немыслимые. Пускай и в довольно локальном масштабе.
Автор в числе прочего активно пользуется своим приёмом, когда в начале намеренно совершенно не героически описывает персонажа, а потом в финале даёт ему возможность совершить нечто героическое. Речь про Саймона с его постоянной аллергией, слезящимися глазами, заиканием, неуверенностью, общим нескладным видом. Своего рода борьба с устоявшимися штампами фэнтези об облике и образе положительного героя. Что ж, сбивать пафос и смотреть с новых точек зрения всегда полезно, но всё же порой автор настолько убедительно расписывает слабости персонажа, что потом внезапные храбрые поступки с его участием смотрятся как-то даже неубедительно.
Книга небольшая, забавная, быстро читающаяся. В которой за всей этой магией, волшебниками и ведьмами скрыто множество метафор, остроумных наблюдений и параллелей с куда более привычным нам всем миром и самыми разными сферами его жизни. Что впрочем характерно для всего «Плоского мира».
При этом не могу сказать, что меня полностью устроил сюжетный финал истории. В некотором смысле нагнетание угрозы обернулось почти ничем. Примерно как идея о том, что сознательное неприменение магии — это нечто более могущественное, чем просто магия. Вроде и есть смысл, а вроде и нет.
Поставленную мной оценку снова не стоит воспринимать слишком буквально — она лишь отражение того, что эта книга мне всё же нравится чуть меньше прочих в цикле, ну а впереди ждут в том числе и самые настоящие шедевры.
В этот раз запомнившихся цитат совсем немного, что тоже в некотором роде показатель.
цитата
– Но у нее будет куча проблем.
– НАСКОЛЬКО МНЕ ИЗВЕСТНО, В ЭТОМ И ЗАКЛЮЧАЕТСЯ СМЫСЛ ЖИЗНИ.
цитата
Повитуху звали матушка Ветровоск. Она была ведьмой. В Овцепикских горах этот вид деятельности считался вполне приемлемым занятием, и никто не мог сказать о ведьмах худого слова – если хотел проснуться утром в том же обличье, в котором ложился спать.
цитата
По дороге домой матушка повстречалась с голодным медведем. Ее мучил ревматизм, и она была не в том настроении, чтобы спокойно выслушивать чей-то рык. Она пробормотала несколько слов, и медведь, к своему кратковременному удивлению, со всего размаха неожиданно налетел на дерево и пришел в сознание лишь спустя несколько часов.
цитата
Матушка Ветровоск, обливаясь потом, проклиная все и вся, в десятый раз мчалась по лесной тропинке, держа чертову метлу на уровне плеча, когда наткнулась на медвежью берлогу.
Вот только медведь наткнулся на берлогу первым. Впрочем, эта проблема решилась сама собой – матушка, и без того уже выведенная из себя, недолго думая врезала зверю метлой промеж глаз, так что медведь мигом убрался в противоположный конец берлоги и сейчас пытался думать о чем-нибудь хорошем.
цитата
Во всех вселенных широко известен тот факт, что, как бы тщательно ни подбирались цвета, институтские интерьеры в конце концов все равно выглядят либо рвотно-зелеными, либо невыразимо-коричневыми, либо никотиново-желтыми, либо хирургически-розовыми. В результате некоего не совсем понятного процесса ответного резонанса коридоры, выкрашенные в вышеупомянутые цвета, всегда чуть-чуть пахнут вареной капустой – даже если никто никогда ее поблизости не готовил.
цитата
– Один шанс на миллион, – заверила она, – выпадает девять раз из десяти.
цитата
– Это начинает действовать на нервы, – уголком рта шепнул Напролоум. – Мне придется объявить вас почетным волшебником.
Матушка смотрела прямо перед со бой, и лишь ее губы слегка шевельнулись.
– Только попробуй, – прошипела она, – и я присвою тебе титул почетной ведьмы.
P.S. И по традиции небольшое наблюдение о взаимном влиянии Пратчетта и Геймана на их творчество. В «Творцах заклинаний» есть эпизод магической схватки между матушкой Ветровоск и аркканцлером Напролоумом. Нечто вроде череды превращений/метаморфоз (скорее метафорических, чем реальных): змея — корзина — гигантская рептилия — метель — саблезубый тигр — яма со смолой... Поединки-метаморфозы — это что-то из более раннего фэнтези, а то и мифов. В более современных книгах встречаются уже не столь часто. «Творцы заклинаний» — 1987 год, «Надежда в аду» (№4 Песочного человека) — 1989 год.
Могу ли я утверждать, что Гейман написал эпизод про стихотворную битву метаморфоз под влиянием Пратчетта? Разумеется нет. Но мне нравится это предположение.
Представьте себе, Юрий Алексеевич Гагарин был воскрешён несколько столетий спустя на огромном корабле поколений, несущем колонистов к далекой звезде. Таких как он называют «Jack-in-box» (русский аналог "черт из табакерки" будет несколько оскорбительным в данном случае) — личности, замороженные перед полетом и пробуждаемые или экстренных ситуациях, или просто, чтобы влить свежей крови в постепенно стагнирующее общество: все мы знаем эти штампы, когда полет длится слишком долго и новые поколения уже забывают его назначение. Какое же призвание найдет легендарный космонавт в мире будущего? Быть может, станет пилотом? Экспертом по вылазкам невесомости? Возьмет на себя административные функции и самые тяжелые решения?
Как бы не так, он станет типичным частным детективом, будет расследовать интрижки неверных супругов, за что окажется бит в сортире какого-то заштатного бара. Именно так начинается свежий роман Аластера Рейнольдса «Halcyon Years».
Ну вот что ты будешь делать!
Всякий раз, когда я берусь делать обзор на какую-нибудь книгу, оказывается, что она содержит энное количество триггерных тем, вызывающих вполне понятную и весьма негативную реакцию. В конце концов, вокруг Гагарина создан образ непогрешимого героя, физического и морально-нравственного идеала — и не вздумайте спрашивать, откуда у него эти шрамы! И то, что кто-то берет и использует этот образ в своих художественных целях, нисколько не заботясь об ущемляемых чувствах, — такое примет не каждый. Я же в своем обзоре, попробую абстрагироваться от возможного святотатства и рассмотреть достоинства и недостатки романа с холодной головой.
Итак, поехали.
Действие романа происходит на огромном звездолёте Халцион: 50-километровом корабле поколений, несущем тысячи пассажиров к далёкой звезде Вандердекена. При этом общество корабля стилизовано под середину XX века: здесь ездят на автомобилях, курят сигареты, пьют виски и пользуются проводными телефонами. И предпочитают держаться за что-нибудь, когда происходит очередной гроулер — тряска оболочки корабля, вызванная ударами микрометеоритов о его защитный экран. Это несовпадение футуристического окружения и общества, которое будто бы намеренно ограничило себя самыми примитивными технологиями, сразу же бросается в глаза и быстро становится главной загадкой романа. Но далеко не единственной, ведь в первой же главе к частному детективу Гагарину обращается загадочная и явно влиятельная незнакомка по имени Руби Блю, которая просит его расследовать пару загадочных смертей наследников двух влиятельных семейств, которые фактически управляют кораблем. На коррумпированную и неэффективную полицию надежды нет: они быстренько состряпали версию о трагической случайности и стараются не копать глубже, а сам Гагарин давно и прочно на мели, поэтому не остается ничего, кроме как согласиться. Но вскоре появляется сестра-близнец Руби Блю по имени Руби Рэд, которая настойчиво советует держаться от расследования подальше. Да и семьи крайне не довольны, что кто-то копается в их грязном белье и шлют недвусмысленные предупреждения — ведь продолжение расследования может раскрыть тщательно скрываемые секреты, ставящие под сомнение все, что было известно о мире космического корабля.
Роман можно условно разделить на две части: большая его половина — вполне классический нуар, выполненный по всем канонам жанра: немногословный и циничный, разочаровавшийся в жизни частный детектив, femme fatale, впутывающая его в дело, от которого стоило бы держаться подальше, противостояние коррумпированной системе, возглавляемой нео-аристократами, подмявшими под себя весь бизнес. Помогают ему в расследовании весьма колоритные персонажи: кроме двух загадочных близняшек это потерявший память робот по имени Спутник (Sputnik), брутальный бывший полицейский Лемми Литц, больше похожий на типичного гангстера и предпочитающий разговаривать кулаками, а так же полубезумный бездомный Мильвус, который становится тем самым параноиком, который всегда прав. Жанр технократического нуара для Рейнольдса не нов, можно хотя бы вспомнить «Дождь Забвения» 2004 года, где использован сходный сюжетный ход — на далёкой планете была реконструирована альтернативная Земля 1959 года. Да и в других работах, например в «Городе бездны» (2001) легко заметить родные для жанра черты. Но никогда еще Рейнольдс не подходил к стилизации под классическую школу "крутосваренного" детектива с таким тщанием: уши Дэшила Хэммета и Рэймонда Чандлера тут торчат почти из каждой страницы.
Работа проделана прекрасная и я не подозревал в Рейнольдсе настолько хорошего стилиста. Возьмём, например, Гагарина. Его речь в тексте сильно русифицирована: он говорит короткими, рубленными фразами (что делает его еще больше похожим на каноничного персонажа нуара), практически не использует артикли, а иной раз применяет порядок слов, характерный для русского, а не для английского языка. Например, когда ему предлагают расследовать убийство, он отвечает: ‘It is work of police department.’ — "Это работа полиции". Хотя на английском более естественно бы звучало "That is police department work" или "That's work for the police department." Вставляет он в текст и русизмы, пусть и не слишком часто — таким образом его речь не становится пародией, но обретает узнаваемые черты русского акцента.
Но вряд ли русский акцент можно назвать определяющей чертой Гагарина. Для меня это, кроме неоспоримых героических качеств, в первую очередь, его невероятная харизма и способность расположить к себе одной улыбкой. Смог ли Рейнольдс передать это в должной мере на страницах книги? Думаю, не вполне. Гагарин из Халциона харизматичен, но скорее как классический рыцарь в ржавых доспехах, одинокий носитель старой морали в подгнившем мире, чем как первый человек в космосе. Но его решительность, способность к риску и самопожертвованию даже в самых сложных обстоятельствах нашли должное отражение в романе. Так же как и особенности биографии и даже внешности. При неизбежном следовании некоторым жанровым условностям образ был воплощён тщательно и с вниманием к деталям.
Однако даже самый тщательный психологический портрет не снимает главного, почти метафизического вопроса. Давайте не будем притворяться, что не замечаем слона в комнате: всем нам прекрасно известно, что тело Гагарина было кремировано и захоронено у Кремлёвской стены — в нашей истории его тело просто не могло быть возвращено к жизни на космическом корабле. Нечего возвращать. И Рейнольдсу это тоже прекрасно известно, поэтому рано или поздно он даст объяснение, которое все расставит на места и разобьёт аргументы самых въедливых критиков.
Итак, мы ответили на вопросы "что" автор сделал и "как". Но главный вопрос — "зачем" — для каких целей стоило вводить в роман персонажа Гагарина, и была ли для этого причина иная, кроме банального привлечения внимания с помощью узнаваемого имени-маркера? Вторая, меньшая половина романа, написана так, чтобы дать на этот вопрос утвердительный ответ. Здесь Рейнольдс раскроет большинство тайн (попридержав пару самых головоломных для последних страниц) и выведет повествование на привычный для себя уровень космических масштабов. Гагарину же предстоит проявить свои лучшие качества, например сохранять спокойствие и управлять космическим кораблем на краю гибели:
цитата
‘I will remain at controls, thank you. I do not trust you not to lose nerve at last moment.’
Dorian found this amusing. ‘You think you know something about nerves?’
‘I do,’ he asserted modestly. ‘I am Yuri Alekseyevich Gagarin.’
Последняя же глава, когда все тайны раскрыты, а впереди долгий и сложный путь, который экипаж корабля сможет пройти только вместе — классический духоподъемный финал советского производственного романа. Радость от перспективы тяжелого совместного труда и решения сложных задач, общее дело, которое объединит все разрозненные группировки и сделает их небольшой мир только лучше:
цитата
‘There is work to be done. Hard work. Very hard work! But we will face hard work! We will go on together!’ And then he raised his voice triumphantly and launched a fist to the sky: ‘Poyekhali!’
И только ради этой финальной сцены, пожалуй, и стоило добавлять Гагарина в роман.
Но в контексте всего творчества Рейнольдса «Halcyon Years» несколько теряется. И дело не только в некоторых самоповторах: написав несколько десятков романов, их невозможно избежать. Если первые романы Рейнольдса были амбициозны, да что там, он и стал известен далеко не из-за стиля или хорошо прописанных персонажей, то «Halcyon Years» нарочито лишён амбиций. Это прекрасно работающий механизм, каждая деталь которого выписана с тщанием и усердием. Возьмем хотя бы название «Halcyon Years» — с одной стороны отсылка на безмятежные "старые добрые" времена, которые нашли отражение в общественном устройстве корабля, с другой — жирный намек на главную интригу романа, которая проявляется практически сразу: нарушения хронологии, заставляющие задаться вопросом, сколько на самом деле лет длится полёт Халциона. Но это далеко не тот роман, который претендует на получение жанровых премий или раздвигание границ. Хорошее, но в целом, одноразовое чтиво, как и большинство нуарных романов, на которые оно ссылается. Но даже такой результат для Рейнольдса последних лет — достижение. Более того, он провел хорошую работу над ошибками: здесь не будет ни оборванных сюжетных линий, ни значительных провисаний, а происходящее даже не окажется сном собаки как в прошлом одиночном романе «Eversion» (2022).
P.s. В сети можно обнаружить любительский перевод романа под названием "Годы «Халкиона»". Рекомендую ознакомиться с ним только в том случае, если вы готовы испортить впечатления от хорошего в целом романа. Перевод очень дубовый, часто без учета контекста из-за чего о смысле диалогов иной раз можно только догадываться, и в целом нуждающийся как минимум в глубочайшей редактуре (а еще лучше в переделке с нуля). Какой-нибудь дипсик на данном этапе технологического развития справляется с переводом текстов получше.
Впереди славный город Краков. А еще колдун-кобзарь, зеленоволосая ведьма и пан Люциус Чорторыльский со своими душегубами. Героям суждено встретить старых и новых друзей и врагов и даже наступить на хвосты чертям. Будет много поводов взяться за саблю, но к этому добрые молодцы всегда готовы. Будет и то, к чему нельзя привыкнуть. Обман, предательство и потери. Будет то, чему надо учиться. Переигрывать на формулировках, разрешать конфликт интересов и особенно прочувствовать смысл выражения «ситуативный союзник», то и дело оказываясь на одной стороне с теми, с кем только что сражались не на жизнь, а на смерть. Довезет Ласка живую воду до отца, или придется ее потратить на кого-то другого?
Третья часть трилогии «Сказка» про похождения Ивана «Ласки» Умного, его друзей, врагов и попутчиков.
Первые две книги оставили вполне приятное впечатление благодаря сочетанию легкости изложения, сказочных мотивов и исторической базы (насколько я могу о ней судить, разумеется). Иными словами, хорошее развлечение с просторов АТ.
Но к третьей книге пришла пора поговорить о недостатках.
Потому что эта трилогия не избежала проблемы многих казалось бы неплохих историй. В которых второй том так и остается самым лучшим, а финал не показывает достойной кульминации и потихоньку рассыпается под грузом накопившихся упрощений и мелких недостатков.
О каких недостатках речь? Покажу на примерах.
С самого начала этой истории герои не отличались особой глубиной характеров. Но это было не столь важно и не столь заметно за счет эффекта новизны, расширяющейся географии событий, разнообразия сказочно-мифологического бестиария. Но к третьему тому эффект новизны стирается, интересные предыстории заканчиваются, а герои с одинаковыми реакциями остаются. Различаются только имена, национальная принадлежность, некоторые особенности речи и набор умений и снаряжения. Общее — это абсолютное отсутствие рефлексии и внутренних переживаний у них у всех. Даже в смертельной опасности. Это какая-то абсолютная «жизнь в моменте», когда важно только «сейчас». Бывшие соперники после смертельной битвы легко объединяются против новых врагов или ради выгоды, участвуют в совместных празднованиях и делят добычу. Никто не переживает из-за опасности, ранений или смерти соратников. По большому счету даже месть тут весьма ситуативна.
Другой пример — обилие битв, героев и событий (помимо самого Ласки полноценным коллективным героем становится так называемая «золотая команда» Службы Обеспечения — местная команда спецов, которую опасаются даже подземные чудища). Казалось бы, чем плохо? Тем, что с ростом количества битв и персонажей их описание становится всё однотипнее. Схема простая: перечисление ПОВ в формате «человек, навыки, запас оружия, расположение на местности», описание самой схватки в формате «столкнулись, кто-то кого-то ранил, кто-то убил», дележ добычи победителями. Я сейчас опускаю некоторые ситуативные детали, но общий принцип остается неизменным.
Ещё одна досадная мелочь: песни КИШ в исполнении средневекового колдуна-некроманта все-таки мало подходят для условно-сказочной и формально исторической атмосферы.
При этом я разумеется не хочу сказать, что в книге нет ничего хорошего (вроде рыцарей-голубей с одной европейской площади или самой битвы с их участием) или как минимум необычного (вроде путешествия на Луну и абсолютно несовременных представлений об устройстве космоса). Книга по-прежнему быстро читается, показывает новых мифических существ, необычные ситуации и встречи. Просто от финала долгого путешествия и противостояния нескольких могущественных фракций ждешь чего-то большего.
Показанный же финал отчасти ожидаем (традиционная сказка с добрым молодцем в главных героях — тут как бы без особых вариантов), отчасти же создает впечатление поспешности сворачивания всех линий. Ну или почти всех. Та же сюжетная интрига с волшебной саблей по сути обернулась пшиком, ибо чем конкретно путешествие сабли по Европе помогло (или не помогло) своему настоящему хозяину, так и осталось неизвестным. Ну и некоторые небольшие сюжетные линии по факту остались оборванными (вроде обещания Вию или итогов борьбы за корону). Возможно что-то из этого получит дальнейшее развитие уже вне рамок трилогии, не знаю.
В целом книга получилась не настолько плохой, как может показаться из-за обилия перечисленных мною недостатков. Но как финал истории она меня разочаровала.
***
Что ж, последняя рецензия уходящего года у меня получилась не самой позитивной. Но что поделаешь, бывает.
К тому же мне хотелось завершить чтение и обзор этой трилогии именно в декабре — и я это сделала.
Всех с наступающим!
Хороших праздников и новых литературных открытий впереди.
Однажды автор мрачного героического фэнтези Питер Бретт познакомился с писательницей, которая имеет негласный титул "королевы уютного фэнтези", Сарой Бет Дёрст, которая предложила ему написать что-то в том же стиле. А он, не будь дураком, легко согласился. Так и появилась повесть «Butter Cookies and Demon Claws» («Сдобное печенье и когти демона») — уютное фэнтези в совсем не уютном мире.
О самой повести практически нечего говорить и если вам нужен короткий отзыв, то вот он — "пойдёт". Но при её разборе нельзя не коснуться печальной истории цикла и того, как автор может разрушить свой собственный мир, растеряв при этом львиную долю популярности, а также причин, которые могли к этому привести.
Повесть является прямым продолжением своеобразного эпилога к основному пятикнижию, «Barren», который рассказывает об обороне Тиббетс-Брука, родного села главного героя цикла, Арлена, от орд демонов во время Шарак Ка — местного аналога Тармон Гайдон. Главным героем становится Селия, Гласная Тиббетс-Брука и параллельно с основным сюжетом мы узнаем ее предысторию, которая, в основном, связана с неприятием традиционным обществом ее нетрадиционной сексуальности. Вернее будет сказать, что данная сюжетная линия оказывается в «Barren» основной, а сражение с демонами — отходит на второй план: и так уже ясно что всех победили, да и кому эти демоны нужны, когда у нас появился куда более актуальный и животрепещущий конфликт.
Изначально я думал, что «Butter Cookies and Demon Claws» происходит до начала подцикла «Nightfall», но нет, со времен событий «Barren» прошло уже 16 лет. Таки образом действие развивается или параллельно заключительному роману второй трилогии или даже после него. Демоны уже давно были побеждены и практически не беспокоят Тиббетс-Брук, и селяне предаются спокойной и размеренной жизни. Селия, к которой ранее часто относились с предубеждением, после того как возглавила оборону от демонов, пользуется всеобщим почетом и уважением. Живет со своей женой, печет легендарное печенье (и раздает его детям в обмен на свежие слухи, из-за чего владеет практически безграничной информацией о соседях) и, увы, постепенно стареет. А вот старый делец и бывший противник Селии, Раско Хог (да, свин по-английски), кажется, только молодеет, что только подогревает подозрения к нему местных. Ходят слухи, что он держит демонов в подвале и подпитывается от них энергией. А уж когда его находят убитым, да еще и со следами когтей демона на теле, подозрение становится уверенностью и Селии не остается ничего, кроме как начать расследование.
«Butter Cookies and Demon Claws» — это не просто уютное фэнтези, а уютный детектив, жанр совершенно особый. Если в классическом детективе все начинается с убийства, то в здесь во главе угла стоит чувство уюта и комфорта, наслаждение теплыми встречами с близкими, вкусной едой и спокойной атмосферой. Убийство же лишь придаёт пикантную изюминку, даёт герою (но чаще — героине) блеснуть своими способностями, либо же выступает как раздражающий фактор. Движущим мотивом персонажей уютного детектива становится не столько желание восстановить правопорядок и покарать преступника, сколько реставрация комфорта: устранение всего, что препятствует наслаждению простыми радостями. Пожалуй, жанр, еще до того как он стал мейнстримом, изобрела Макс Фрай с «Лабиринтами Ехо», но если она в более поздних произведениях стала экспериментировать, добавляя все большее количество мрачных элементов, вплоть до практически гениального газлайтинга читателя в повести «Книга огненных страниц», которая заставляет усомниться, правильно ли было понято все прочитанное ранее, то современное уютное фэнтези тяготеет к жёсткой гарантии безопасности для читателя, иногда приводящей к упрощениям и перегибам: например здесь куда чаще описываются сапфические отношения, как "менее токсичные и более безопасные для женщин" (Цири грустно ухмыляется и передаёт привет).
Вот и почти половина объема короткой, 96-страничной повести отдана под описание благоустроенной жизни Селии, а само расследование начинается только во второй половине и оказывается весьма простым. Прилагать каких-то волевых или умственных усилий не обязательно: все улики лежат на видных местах, а если какой-то информации не хватает, ей любезно поделится покойник в завещании. Да и объем текста, оставшийся после уютных посиделок никак не способствует закрученному расследованию, чего уж там греха таить. А когда убийца обнаружен, мы понимаем, что наказывать его совершенно не обязательно, ведь каждому сыщику-любителю прекрасно известно: если убитый был нехорошим человеком, а убийца — наоборот, то тем хуже для убитого. Да и нет времени расшаркиваться, там чай с печенюхами стынет.
При этом не могу не отметить, что при всех жанровых условностях повесть написана компетентно. Домашняя атмосфера, привлекательные персонажи и пасторальный колорит, вкупе с какой-никакой а интригой, делают чтение легким и приятным, пусть даже повесть лишена и толики амбициозности. Отчасти, возможно, потому что жанр уютного детектива, даже больше чем классический детектив склонен к формульности, когда атмосфера превосходит мораль, а комфорт читателя важнее катарсиса и закрученного сюжета. И эта формула, чёрт ее побери, работает — продажи не на пустом месте взялись.
Но, увы, повесть не существует в вакууме и относиться к ней можно двояко: как к самостоятельному произведению в жанре уютного фэнтези и как к части масштабного, многотомного цикла со своей стилистикой и эстетикой. За пределами цикла повесть практически не имеет ценности: персонажи, их судьбы и конфликты берут начало в прошлых книгах и без контекста лишаются львиной доли глубины, а устройство мира может показаться бессмысленным — в сжатом объеме для подробных объяснений просто не находится места.
Если выведение повести за скобки цикла ослабляет ее, то взгляд на «Butter Cookies and Demon Claws» как часть цикла, даёт куда более негативный эффект. «Война с демонами» Питера Бретта — изначально очень мрачный цикл, в котором человечество является добычей царствующих по ночам демонических орд, скрываясь лишь за ненадежными магическими барьерами, природу которых уже давно забыло. Для понимания эстетики цикла давайте посмотрим иллюстрации к грядущему коллекционному изданию (кликабельно):
Уют, безопасность и комфорт в мире, где подобные существа властвуют по ночам невозможен как класс. Однако же в новой повести мы наблюдаем совершенно иную картину, которая лучше всего подчеркивается еще одной иллюстрацией:
И эта отухюггженная по самые помидоры (если так можно выразится) картина настолько чужеродна всему, что было ранее и будет после (у нас там завершение второй трилогии на носу), что включение её только опошляет цикл.
Впрочем, цикл был опошлен гораздо раньше, о чем говорили многие читатели основного пятикнижия, а идентичность его несколько раз резко менялась в процессе написания. И здесь мы должны вернуться в самое начало, в 2008 год, когда молодой и подающий надежды автор фэнтези представлял читателям свой дебютный роман. Какую книгу он хотел написать и что он хотел сказать миру? На эти вопросы могут ответить многочисленные интервью, которые до сих пор можно найти в сети: раз, два, три.
Если обобщить приведенную в них информацию, можно прийти к выводу, что Бретт хотел написать эпическое фэнтези, где постоянный страх перед Ночью и борьба за существование стали суровой повседневностью. Страх в цикле стал центральной темой, через борьбу с ним исследуется и моральный рост персонажей, и общественное устройство. Бретт пытался отойти от классических тропов, сосредотачиваясь на повседневной жизни персонажей, а когда "избранные" в цикле все же появились их оказалось сразу два, и каждый со своей собственной философией и своим путём к тому, как человечество должно перебороть ужас ночи, при этом нельзя сказать, что какой-то из них является единственно верным.
Дебютный роман Бретта, «Меченый», получил в целом, весьма теплый приём, если не считать отдельную часть аудитории, которая жестко критиковала книги за недостаточно прогрессивный подход к описанию мира, патриархальный взгляд на женских персонажей и отсутствие разнообразия. Второй роман автора, «Копьё пустыни», в котором описана глубоко патриархальная, милитаристская и иерархическая культура Красии, только усилила нападки на автора у данной части аудитории. И, так уж получилось, что после этого цикл стал претерпевать серьезные изменения.
Уже в третьем томе, «Дневной битве», была введена ярковыраженно феминистичная линия Иневеры, возлюбленной одного из главных героев цикла, которая постепенно становится серым кардиналом Красии, затем появляются вторичные сюжетные линии, описывающие активизм в борьбе за права женщин и меньшинств в этом глубоко традиционалистском обществе. Изменилась и риторика автора, например в ответ на один из вопросов о роли женщин в цикле автор говорит следующее:
цитата
...женские персонажи должны быть изображены вдумчиво и с любовью, и что нам следует остерегаться негативных стереотипов... Я создаю всех своих персонажей, мужчин, женщин и небинарных персон, с любовью и заботой.... И многие читательницы писали мне, что высоко оценили разнообразие в моём цикле.
От строгой и выверенной концепции победы над страхом автор перешел к проблемам социальной справедливости и разнообразия, которые будоражили активную часть англоязычного фэндома.
В новом же цикле, «Nightfall», который является прямым продолжением предыдущего от лица детей главных героев, автор пошел еще дальше: мало того, что он последовал по пути Джона Гвинна и в продолжение взрослого цикла эпического фэнтези написал трилогию с ярковыраженными чертами янг-эдалта; он сделал центральным персонажем гермафродита, а темы гендерной идентичности и, например, кроссдрессинга, становятся основными. А чтобы мир цикла был благосклонен к главным героям, автор беспощадно прошелся по нему ножницами реткона, исправив в частности религиозных фундаменталистов красийцев, которые теперь куда более толерантны и терпимы.
Въедливый читатель может возразить, что автору самому решать, как развивать свой мир, и, более того, "после" далеко не всегда значит "впоследствии", поэтому смена вектора развития цикла может быть продиктована изменением мировоззрений автора, а не попыткой встроиться в текущую конъюнктуру и избежать обвинений наиболее громогласной части аудитории.
Для меня, впрочем, причины, далеко не так важны, как следствия, а они — плачевны: цикл умудрился растерять львиную долю популярности, что легко заметить глядя на динамику оценок на Гудридсе:
Меченый — 131,212 оценок рейтинг 4.25
Копьё пустыни — 91,293 оценок рейтинг 4.21
Дневная битва — 65,267 оценок рейтинг 4.20
Трон черепов — 42,496 оценок рейтинг 4.13
Королева демонов — 29,394 оценок рейтинг 4.17
Впечатляющее, почти пятикратное падение популярности! Конечно, длинные циклы всегда имеют тенденцию к снижению читаемости, но настолько катастрофическое падение можно увидеть очень редко. А у первых и наиболее критикуемых активистами романов оказался наивысший балл! И это еще одна аномалия, ведь у первых романов рейтинг как правило, ниже, чем у последующих, ведь самая нелояльная часть аудитории уже была отсечена.
Что же с новым, еще более прогрессивным циклом, да еще и написанным в популярной янг-эдалт стилистике, что, наверное, должно было дать прирост популярности?
Увы:
The Desert Prince — 5,500 оценок
The Hidden Queen — 2,143 оценок
Цикл не удержал аудиторию, а поменял её, причем новая оказалась гораздо менее многочисленной. И третий роман, который выйдет в следующем году, очевидно, продолжит тенденцию к снижению популярности. У меня в принципе есть подозрение, что он может оказаться последним в карьере автора.
Изначально Бретт оправдывал низкие продажи новой трилогии ковидными ограничениями, но в постковидную эпоху ситуация лишь усугубилась. В этом свете попытка встроить в цикл еще одно произведение модного жанра (раз уж квир и янг-эдалт буста популярности не дали) выглядит как последняя, отчаянная попытка привлечь новую аудиторию. Увы, все мы знаем, к чему приводит повторение одних и тех же действий в надежде на иной результат.
Бретт стал живым олицетворением того, что происходит, когда автор забывает об изначальной концепции цикла и пытается впихнуть в него невпихуемое, слабо заботясь о внутренней логике и изначальной задумке, а попытка привлечь новую аудиторию оборачивается потерей идентичности и неизбежным падением популярности. И даже если эти изменения были продиктованы самым искренним изменением воззрений автора, это не отменяет ответственности за художественную целостность мира. В массовой культуре это далеко не первый, но оттого не менее печальный случай. Повесть «Butter Cookies and Demon Claws» оказывается симптомом болезни всего цикла и ловушки, в которую угодил автор: вне контекста цикла она пуста, а в контексте — разрушительна. Впрочем, она вряд ли способна нанести хоть какой-то вред, ведь то, что мертво, умереть не может.
облако тэгов
