Рецензии на фантастические книги

Любопытно: типовый двухэтажный дом для рабочих в Брейсбридже содержит по 2 комнатки на каждом этаже, кухню и коморку на чердаке (туалет на улице). Живет тут 4 человека, и сопровождается такое бытие мыслями героя о том, что рабочие в городке живут на головах друг у друга. Мне кажется, или зажрались в этом мире не только строители?

Рассказы о лондонских трущобах, видах и подвидах здешних туманов. Праздничных ярмарках во внушительном Вестминстерском парке. Исполинской башне с огромным фонарем (иное воплощение башни Эйфеля?). Домах для содержания подменышей. Быте юных беспризорников, совмещающих воровство с подработками в доках. Взрослении ГГ (с «Джонни сделай монтаж», вырезающим примерно по 5 лет), превращающегося в радикала-социалиста. Домах грез, где можно пережить направленные глюки и яркие воспоминания под присмотром специально обученных дам. Шикарных гильдейских приемах и балах, где выделяются рыбки-желаньки, сожрав которую, можно на пару часов стать тем, кем ты хочешь, перенять свойства натуры выбранного персонажа или человека. Подготовке к свадьбе супербогачей. Спиритических сеансах, собирающих десятки экзальтированных дам. Суровых зимах в Северной Англии. Кровавых революционных волнениях на лондонских улицах.

Изложение идет от первого лица, наполнено размышлениями, воспоминаниями, описаниями, рефлексиями главного героя — Роберта Борроуза.

Персонаж вышел насыщенным и недурно прописанным. И знакомы мы с ним с младых ногтей – с 8 мальчишечьих лет. Пацаненок, чья судьба вроде как намертво связана с отцовской гильдией. Ребенок, рожденный в городке, где все буквально пронизано эфиром. Рано познакомившийся с подменышами в их различных версиях. Одно из этих знакомств сподвигло на серьезное изменение пути. Второе периодически будет всплывать на протяжении всей его жизни.

Любопытно: подменыши в людской мифологии крепко-накрепко связаны с фейри, являясь неясной природы существами, которых волшебный народец (или нечистая сила) подбрасывает взамен обычных людских младенцев. Подменыши у Маклауда «вылупляются» из обычных людей, плотно связанных с эфиром и максимально близки к нашему понятию «фейри». Они обладают измененными телами и сверхъестественными способностями, не зависящими от изучения гильдейских заклинаний и знаков.

Мы станем свидетелями взросления, развития и жизненного пути Роберта. Парня, прошедшего путь от беспризорника до социалиста, всерьез увлеченного идеей изменения общества. Несколько раз меняющего свои воззрения и жизненные цели. С удовольствием делящегося с нами своими мыслями, восприятием мира и сомнениями.

Из второстепенных персонажей выделяется разве что Анна/Аннализа. Девочка/девушка, частенько появляющаяся на пути ГГ и связанная с ним похлеще нитки с иголкой. Одно из тех самых ключевых знакомств, определивших его судьбу.

Со стержневым сюжетом у книги дела похуже. Долгое время мы просто с головой погружаемся в бытие Роберта, живем его жизнью, скользим меж привычных для него жизненных моментов, вместе с ним познаем новое, мыслим его подходами, бурлим его идеями и чувствами. Знакомимся через протагониста с окружающим миром и отношениями населяющих его людей. Лишь после экватора вырисовывается некая тайна, связанная с главным героем и Анной. По всем раскладам влияющая не только на нашу ключевую парочку.

Роман дает возможность подумать о судьбе «Не таких как все» (никаких фейри!) в людском социуме. О вариантах и путях развития общества. Возможности изменений и приятия «иных». Людском стремлении к справедливости и кривых дорожках, ведущих к этой благой цели. Ощутить воздух свободы и легкий флер сказки, остающейся с нами в любых, даже в самых суровых условиях. Познакомиться с существами, обладающими весьма неординарными умениями. Поглядеть, как совмещаются революция с чудесами. Чудом же уцелеть в обезумевшей толпе и увидеть на что она способна. Разочароваться и попробовать вернуться к истокам. Вместе с героями попытаться разгадать давнюю загадку. Повлиять на ключевые для мира события. За несколько дней прожить дополнительную, чертовски насыщенную жизнь.

Вопросы к логике событий имеются. Главный из них – как произошло овладение эфиром? Откуда взялись гильдейские заклинания и знаки? Кто открыл особенности эфира, мы знаем, а кто и каким образом разобрался в том, как именно использовать новооткрытую субстанцию?

Эрго. Плавное, неторопливое погружение в жизнь человека на сломе веков, а через него и в сущность неординарного мира. Активного действия минимум, сюжет далеко не на первом месте. А вот атмосферность, протагонист и наполненность локации на уровне. Любителям экшена ловить нечего, а вот поклонники медитативно-напевных волшебных историй и прочего магреализма могут попробовать. Хотя не факт, что понравится.

Vita

Vita — большая повесть, но по наполненности — полноценный роман. В рамках которого было сказано ровно столько, сколько нужно — и любые продолжения были бы необязательны (но признать это и отпустить показанный мир — ох как непросто).

Для начала это история про работу врача в условно римской Империи. Где есть магия (а соответственно и магически созданные болезни), а также различные нечеловеческие факторы, которые тоже приходится учитывать.

«Чума над домом этим». Таблички, стилосы, магические литеры. Медицина и использование в работе серпентария, в том числе редких змей и их яда. Легионы и элементы римского права.

Работа врача. Действительно работа — с постоянной опасностью, бюрократией, профессиональным цинизмом и неминуемыми жертвами за возможность ходить по зачумленным домам и приносить хоть какую-то пользу.

цитата

Иногда ей казалось, что бюрократы от медицины жили в какой-то другой империи. Или даже в другом мире. Там, где заразные болезни были не столь уж заразными.

цитата

Раз за разом, наблюдая за теми, кто побеждал, когда и выжить казалось невозможным, она находила в них одни и те же общие черты...

Способность принять реальность...

Способность думать и планировать...

Способность сбиться в отряд...

Способность сохранить чувство юмора...

...Вита знала лишь, что, когда тают в душе надежда и вера, остаётся ирония. И отпускать её нельзя ни в коем случае.

На этом фоне разворачивается история одной зачумленной приграничной крепости. Её неизвестно откуда взявшейся страшной болезни, забравшей очень много жизней. Исцеления со стороны, что имело свою цену и свои непредсказуемые последствия. И целого клубка противоречий и тайн, с которыми придётся разбираться отправленному на место легиону, медикусам и остаткам местных жителей. В определенный момент события понесутся вскачь и найдётся место полноценному вооруженному налету, осаде крепости и зрелищным магическим битвам. А ещё необходимости срочно искать выход из ситуации, что грозит обернуться для защитников крепости неминуемым уничтожением.

Заодно это история, в которой наиболее полно раскрывается мозаика сил в мире. Дэвир — "стражи света", любимые дети ушедших богов, малочисленные и непреклонные, но по-своему справедливые. Ланка — бездонная тьма со своими искушениями, договорами и вынужденной необходимостью в них. Люди и иные народы. Как водится, в этой мозаике не всё так просто и не всё так однозначно.

Легенды народа дэвир — сборник, в который сейчас для удобства объединены рассказы по миру.

Властью божьей царица наша

Ещё одна сюжетная история. Самая первая в цикле.

Овдовевшая человеческая царица народа дэвир, которая перед лицом вторжения её бывших соплеменников оказывается перед непростым выбором.

Оттенки грусти, размышления о власти, немного воспоминаний от лица героини. Небольшой рассказ, но образы прописаны превосходно. Тут и грусть по свободной степной молодости, и воспоминания о первых месяцах неволи в золотой клетке дворца, и постепенное принятие своей новой жизни. Но это не история о том, как жили долго и счастливо, здесь не будет простых образов и ситуаций.

Однако за всей этой ширмой сомнений и размышлений — несгибаемый стержень плана и выбор, который на самом деле уже был сделан.

Написано очень красиво. Образы, за которыми просто хочется наблюдать, любуясь их красотой, волшебством и ноткой чуждости. Вроде снежных роз, прекрасных, ядовитых и послушных воле своей хозяйки.

Цветы ветра

Сказка. О боге ветра, отшельнице, трех сестрах и их наследии.

цитата

«Та, что не знает, чего хочет от собственной жизни, будет исполнять лишь чужие желания»

Вот, пожалуй, главная мысль.

Возьми всё предначертанное сама, найти того, кто сделает это ради тебя, или же иди третьим путем, сама твори предначертание. Автор показывает три пути, ни один из них не осуждая и не возвеличивая.

Ясный сокол

Ещё одна легенда народа дэвир. Или правильнее сказать — сказка.

Начинается всё с истории о любимой дочери хана, сильной, красивой и гордой. Что согласна была пойти замуж лишь за того, кто сумеет в честной схватке её одолеть — и таких воинов не сыскалось. А когда дрогнуло всё же девичье сердце, и нашелся тот, кого полюбила — пожертвовал он своей свободой ради блага народа и ушел в тьму бездонную.

Сказка на этом только начинается. Про поход влюбленной девы за три девять земель, встречи с тремя чудищами, волшебные подарки, волшебные условия, три битвы и слово тьмы.

А потом история снова поворачивается другой стороной. Потому что мораль у сказки не о том, как пойти в волшебный поход и всё преодолеть. А о том, что всегда важно спрашивать, а не угадывать. И что первое впечатление обманчиво, а настоящая любовь познается делами — с обеих сторон.

Так что да, это сказка. Но немного не такая, которой кажется в самом начале.

(больше подробностей и авторских комментариев про создание рассказов — тут)

Томас Ха «In My Country»
Когда я прочел этот рассказ, он произвел на меня такое впечатление, что на следующий день я перечитал его. А потом еще раз. Потом перевел его для колонки. И до сих пор считаю его лучшим рассказом года, с огромным отрывом. По крайней мере из тех, что мне довелось прочесть.
В первую очередь он удивительно многослойный. На первом уровне это удушающая антиутопия: при полном отсутствии экшена атмосфера давит все сильней с каждым абзацем. Главная находка автора — умение говорить через лакуны в тексте («Послушайте, что я сказал. Послушайте, чего я не сказал»). Говорим «Дальние поля» — подразумеваем концлагеря, говорим «Улицы стали тише», подразумеваем массовые расстрелы. Главный герой не говорит прямо, что случилось с его дочерью и сыном, но внимательный читатель понимает все это без слов и легко считывает иронию («Люди теперь знают меня как человека, у которого один ребенок жив, а другой мертв. В чем-то они правы, а в чем-то — нет».).
При этом Томас Ха не скатывается в дидактичность, более того, многие детали в его рассказе принципиально неразрешимы. В этом и суть: диктатура требует бинарности («выбери одно или другое»), а человеческая душа и искусство существуют в полутонах. Второй слой рассказа говорит про восприятие искусства и вот он меня зацепил по-особенному. Я, чаще всего, стараюсь препарировать произведения. В чем его смысл, какую проблематику ставит автор, какую он занимает позицию, какие сюжетные проколы в нем можно высмотреть. Томас Ха полностью перечеркивает подобное прочтение. (Ты знаешь, в чем мораль этой истории? — спросил я свою дочь. / Не думаю, что у истории обязательно должна быть мораль. Иногда истории — это просто истории. Что она заставила тебя почувствовать? / Я не уверен, что она заставила меня почувствовать./Может быть, тогда стоит подумать об этом, сказала она.). Вложенные истории про куриц, про круг смерти, про Извращенца раздражают именно тем, что они неразрешимы, но порождают множество трактовок. Демонстрируют силу «неясного». Ну или провоцируют «непродуктивные размышления», если угодно.
В общем, рассказ очень специфический и, наверняка, многих отпугнет. Но я очень рад, что он получил должное читательское внимание.
Оценка: 10/10

Кэмерон Рид «The Girl That My Mother Is Leaving Me For»
В антиутопическом киберпанковом будущем корпорация «Гриффит» управляется бессмертными клонами Основательницы. Чтобы вырастить очередную копию, она находит бедную трансгендерную девушку (её имя ни разу не названо за все время повествования — и чувствуется, что здесь Кэмерон Рид во многом вложила свой собственный опыт трансгендерности), которая должна родить клона и восемнадцать лет растить её в искусственно созданной «бедности», имитируя детство Основательницы. После этого «мать» инсценирует свою смерть и исчезает, получая пожизненное содержание, а в клон переходит сознание самой Основательницы. Корпорация оплачивает ей долгожданную операцию, но после трёх выкидышей героиня становится «бракованным товаром», и ей находят замену — другую девушку Миру. Постепенно между героиней и Мирой возникают романтические чувства и в финале они сбегают, решая жить своей жизнью.
И тут бы взвыть по повестке, поставить низкий балл и забыть, но я переспал с рассказом (не является пропагандой LGTV) и неожиданно для себя вскрыл второе дно, из-за которого в итоге поставил ему девятку. Это похоже на прозу Джина Вулфа, когда за внешне простой историей скрывается второй слой, который делает ее гораздо сложнее, и в то же время более зловещей.
А все началось с того, что я начал задавать рассказу вопросы и сам же на них отвечать.
И последние слова рассказа (“It’s okay,” she whispers to the baby. “It’s over. This time will be different.”), вместо того, чтобы наполнять оптимизмом начинают звучать жестокой насмешкой. Давно я не встречал такого текста, который настолько по-разному воспринимается, в зависимости от уровня погружения.
Приятно, что есть авторы которые оставляют в тексте простор для размышлений и вознаграждают внимательного читателя. Дело это по нашим временам рисковое — я прочитал кучу отзывов на рассказ и не увидел ни одного, который бы прямо говорил о наличии второго слоя, а многие так и вовсе ограничились тем, что "рассказ как рассказ, ничего особенного". Надеюсь, номинировали его все же за лихо закрученный сюжет, а не за описание трансгендерных переживаний.
Оценка: 9/10

Скотт Линч «Kaiju Agonistes»
А вот этот рассказ совершенно не похож на два предыдущих. Если Ха и Рид работали с подтекстами, заставляли читателя думать и сопереживать, Линч делает то, что умеет лучше всего. Он читателя развлекает. И выходит у него это блестяще. Концепт великолепен. Автор берёт классический сюжет (древнее зло пробуждается, чтобы наказать человечество) и доводит его до логической кульминации. Ну или абсурда. Итак, на Землю, в Тихий океан, ещё в доисторические времена было послано «семя-наблюдатель» — инопланетный эмбрион, запрограммированный пробудиться в случае обнаружения ядерного оружия и воспитать человечество, не допустив его гибели. В конце 1940-х годов череда атомных взрывов активирует чудовище, которое нарекает себя Посланником. На дворе холодная война, и пробужденный Кайдзю пытается остановить безумную гонку вооружений и помирить враждующие страны. Начинает он с того, что делают все Кайдзю: топит суда, рушит города, ожидая, что люди одумаются и прекратят ядерные испытания. Получается плохо: человечество в ответ только наращивает ядерное производство. А значит нужно сменить тактику. Кардинально.
Рассказ смонтирован клипово: мозаика из секретных совещаний, новостных сводок, исторических интерлюдий. Автор ловко жонглирует временными пластами от 1946 до 1984 года, используя даты как монтажные склейки. Диалоги полны цинизма, чёрного юмора и характерной для политиков интонации. Каждое действующее лицо — от советского министра до кардинала — говорит своим голосом, с узнаваемым акцентом, а количество шуточек, основанных на национальных стереотипах, превышает все разумные пределы.
В общем, это простая и весьма поверхностная история. Но какая же она классная!
Оценка: 8/10

Кэтрин М. Валенте «When He Calls Your Name»
Во-первых, это красиво. Уж не знаю, кому Валенте продала душу за то, чтобы обращаться со словами так, как она умеет, но в отрыве от сюжета и посыла слог текста производит сильнейшее впечатление. Особенно по сравнению с остальными, зачастую весьма косноязычными авторами, которые публикуются в фантастических журналах — она возвышается над ними как гора Казбек.
Поздней душной ночью женщина сидит на крыльце фермерского дома, который они с мужем Чарли построили своими руками, сжимая в руках дробовик. Она ждёт не дикого зверя, а женщину по имени Джолин (оммаж на известную песню Долли Партон, которой посвящен рассказ) — ту, что три недели назад появилась из ниоткуда и забрала себе её мужа. Чарли больше не спит дома, возвращается измождённым, ест сырое мясо из морозилки, а по ночам, привязанный к кровати ремнями и цепями, исходит криком, выкликая чужое имя. Она знает, с чем имеет дело и зарядила дробовик всем, что нашла: солью, серебром, чесночным порошком, даже смятыми страницами из Библии. Джолин приходит босая, в зелёном платье, прекрасная, как древний меч, и садится на крыльцо, потому что без приглашения войти не может. За бумажными стаканчиками скверного бурбона между двумя женщинами разворачивается странный, мучительный, почти нежный разговор, который сводится к обличению патриархата. Что мужик-то у тебя — кобель! И вообще все они козлы! Так что бросай ты этот стремный брак, го со мной, в ночь, на свободу. Угадайте, что выберет героиня?
В общем, как-то так, в духе своего времени завершается эта история. И пусть я признаю мастерство рассказчицы (образ крыльца, на котором сидит героиня как метафора лиминального пространства, старый, гнилой сарай из которого они построили дом как метафора их брака, построенного на ненадежном фундаменте), пусть атмосфера южной готики удалась Валенте превосходно, пусть рассказ прорывает хлипкие жанровые барьеры и уходит на простор настоящей литературы, но я считаю, рассказ подсовывает ложную дихотомию: то что рисуется как «освобождение от гнёта патриархата» вряд ли можно назвать настоящей свободой. Пить чужую жизнь, потому что своя не сложилась? Ждать полвека, пока очередной Чарли не изменит очередной жене? Это правда можно назвать жизнью, к которой стоит стремиться? Это вообще можно назвать жизнью?
Валенте настолько очарована поэтикой несчастья, что даже и не думает предложить героине третий путь: есть только два стула: «останься привязанной к мужу-эгоисту» и «стань вампиршей-отшельницей, которая питается чужими мужчинами». Но это же буквально аксиома Эскобара. Где скучная, не-готическая, не-лиминальная, но человеческая свобода? В рассказе она не предусмотрена.
Из-за этого я не могу до конца принять его. Но литературно, в третий раз повторюсь, он силён. Ух, как силён.
Оценка: 7/10

Изабель Ким «Wire Mother»
У меня сложные отношения с этим рассказом. Я люблю прозу Изабель Ким буквально с первого рассказа, недаром и сам перевел несколько и рекламировал ее как только можно, но этот рассказ, при том что он крепко скроен и чего уж там, актуален (не в плохом смысле), оставил меня равнодушным. Он производит впечатление, скорее, упражнения зубрилы-отличника, чем литературы, за персонажами, их эмоциями, самой ситуацией сквозит какая-то механистичность, искусственность, которая не дает проникнуться написанным.
И в этом ирония, ведь сам рассказ именно о том, что искусственное для человека всегда будет менее ценным, чем телесное. Ким играет на поле социальной сатиры, показывая сегодняшние споры об ИИ-сознании, в том числе применительно к нейросетям, с неожиданной точки зрения. Сможет ли цифровая мать заменить девочке-подростку мать реальную? Даже если она самая лучшая мать на свете, внимательная и заботливая, только тела нет.
Проблема — в исполнении. Рассказ слишком короткий, предпочитает рассказывать, а не показывать, в иной раз скатываясь в сухой, почти конспективный пересказ: «Cassie considers herself a deviant and a rebel. It’s better than thinking about herself as lonely or socially deficient». Ну то есть буквально, главная героиня почувствовала себя так-то и так-то, потом подумала о том-то.
Из-за малого объема страдают многие ключевые сцены, например попытка изнасилования, ключевая для сюжета, ставшая катализатором жестокой развязки, описана бегло и не впечатляюще. Буквально: зашли, выпили, он полез, она ударила, убежала. Тяжесть ситуации не ощущается.
В результате финал рассказа, который должен шокировать, первоначально вызывает недоумение: что эта дура вообще творит? Логически оно все объяснимо только постфактум. Возможно, если бы вместо сухого синопсиса была возможность прожить переживания героини, реакция была бы другой. Но имеем, что имеем. Средней руки историю с нереализованным потенциалом.
Оценка: 7/10

Сара Пинскер «The Millay Illusion»
Люблю творчество Пинскер, даже купил и прочел ее дебютный сборник рассказов, но этот оставил меня равнодушным. Отчасти потому что мне скучна и неинтересна тема цирковых представлений и варьете. Формально перед нами история дружбы и соперничества двух женщин-иллюзионисток в начале XX века. Одна маскируется под мальчика, другая — под комедийную дурочку. Но если одну все устраивает, то другая пытается сломать систему и добиться признания, стать иллюзионисткой, которую запомнят навсегда. Классическая феминистская история, когда женщина добивается успеха в мужском деле и мужском мире. Но если копнуть глубже, легко заметить сложную систему параллелей, которую Пинскер выстраивает между структурой магического трюка и структурой повествования («The trick is the story; the story is the trick»). Она совершенно не скрывает источника вдохновения: нолановская экранизация «Престижа» Кристофера Приста, и формула великого трюка, «The pledge, the turn, the prestige» (Наживка, превращение, престиж), в рассказе проговаривается прямо. Ей же подчинена структура повествования. Финал рассказа оставляет читателя ровно в той же растерянности, что и зрителей, следящих за руками фокусника. Величайшая иллюзия была всего лишь наживкой для фокуса куда более грандиозного, настолько совершенного, что все последующие покажутся не более чем жалким фиглярством, пустым и скучным. Творческий триумф и изощренная месть одновременно.
По крайней мере, так это было в задумке. Но я так и остался не впечатлен, а все старания автора только усугубили ситуацию. Рассказ настолько гладко сконструирован, настолько элегантно написан, что из него почти исчезла жизнь. И покидал я его примерно с тем же чувством, что и зрители Иллюзии Миллэй, с внутренней пустотой.
Оценка: 6/10

Саманта Миллс «10 Visions of the Future; or, Self-Care for the End of Days»
Миленько, конечно, но...
Ладно, по порядку. Не совсем рассказ в привычном понимании этого слова. Миллс перечисляет десять возможных сценариев апокалипсиса от более-менее реалистичных: антиутопия, эпидемия, климатический кризис, до явления Ктулху народу и показывает: что бы ни случилось — это еще не конец света. Надо продолжать жить дальше, заботиться о близких и не предаваться унынию. Все десять зарисовок очень коротенькие, буквально 1-2 абзаца и обладают ярко выраженным "хилинг"-посылом. Уютная фантастика в чистом виде, даже несмотря на апокалиптические декорации.
И это все, конечно, миленько, но за всем этим сквозит неприкрытая аллюзия на день сегодняшний и тряску из-за второго срока Трампа, который многими активистами (в число которых Миллс, безусловно, входит, достаточно вспомнить ее самый популярный рассказ) воспринимается буквально как конец света. И пусть Миллс всеми силами вуалирует посыл, избегая прямой агитации, но всем всё ясно. А если отбросить мишуру, окажется что рассказец простенький и одноразовый.
Оценка: 6/10

Марта Уэллс «Rapport: Friendship, Solidarity, Communion, Empathy».
Рассказ, который популярнее, чем все остальные номинанты на Хьюго в малой форме вместе взятые, — уже больше десяти тысяч оценок на Goodreads! Написан на волне успеха сериала, как часть его рекламной кампании, хронологически события развиваются между второй и третьей повестями. Сознательный шаг назад, который делает рассказ интересным только для преданных фанатов. Формально там есть сюжет (выполнение какой-то там миссии, которая персонажам, кажется, ещё меньше интересна, чем мне), но фактически всё, что интересует писательницу, — это развитие отношений между персонажами. Если можно так выразиться, конечно, ведь все сводится к тому, как максимально слащавым способом показать, какие они там все друзья. Поэтому и рассказ заканчивается задолго до выполнения миссии — писательнице она тоже не слишком интересна.
С определенного момента, где-то после первого романа, Киллербот превратился для меня в однообразную кашу с повторением одних и тех же сюжетных приемов и шуток раз за разом, каких-то абсолютно бесцельных приключений, ироничных комментариев и вымученной милоты. Этот рассказ — такой же ком каши, только поменьше. Если победит именно он, я буду очень сильно разочарован.
Оценка: 6/10

Тиа Таширо «Missing Helen»
Лучший рассказ, по мнению читателей журнала «Clarkesworld». Мои симпатии, понятное дело, на стороне Томаса Ха. В целом, мне нравится, как пишет Тиа Таширо и я прочитал львиную долю опубликованных ею рассказов. Писательница прошла долгий путь от простых, наивных и искренних историй к данной, успешной работе, которую она постаралась зарядить тонким психологизмом, но, как мне кажется, до настоящего мастерства ей предстоит пройти путь не меньший. Элен, главная героиня, узнаёт от своего бывшего мужа, что он собирается жениться на её клоне по имени Хелен. В юности, чтобы сбежать от жестокого и травматичного детства, шестнадцатилетняя героиня продала свою ДНК компании по клонированию. Теперь, годы спустя, после развода, она сталкивается с другой «версией себя», которая выросла в совершенно других условиях. К чему приведёт эта встреча?
Обычно я не люблю рассказы, написанные от второго лица, но здесь такой прием вполне оправдан. Таширо сочетает первое и второе лицо. Линия Хелен, клона, написана от первого лица, мы полностью погружаемся в ее мысли и эмоции, но она не главная героиня. Как же тогда сделать Элен для читателя еще ближе? Писать ее линию от второго лица! Хорошо проработаны детали: муж героини прячет сделанную во время медового месяца татуировку за повязкой, видимо, пытается свести. Открытый финал ставит героев (да и читателя) перед развилкой — буквально две протянутые разноцветные таблетки. Но все литературные ухищрения не делают эту историю менее тривиальной, чем она кажется в пересказе.
Оценка: 6/10

Г. Г. Пак «Never Eaten Vegetables»
Лучшая короткая повесть года, по мнению читателей журнала «Clarkesworld», с чем я не соглашусь никогда, при наличии таких сильных конкурентов, как «The Apologists» Таде Томпсона (он получил Премию Британской Ассоциации Научной Фантастики, так что справедливость отчасти восстановлена). Рассказ написан мастеровито, но его искусственность бросается в глаза, будто автор где-то узнала, как вызывать у читателя эмоции, и теперь давит на них прямо, в лоб, особенно не скрывая собственные манипуляции. В корабле поколений, который перевозит эмбрионы детей для новой колонии, происходит какая-то поломка, в результате чего часть из них (пять сотен из десяти тысяч) начинают развиваться раньше времени и рождаются задолго до прилета. Искусственный интеллект корабля игнорирует приказ корпорации уничтожить этих детей и становится им нянькой, дает имена как умеет: «Спала и Спала», «Плачет По Утрам», «Слишком Много Сосёт Пальцы» или «Никогда Не Ела Овощей» (которая будет главной героиней) и пытается заботиться, но в какой-то момент начинают пробуждаться остальные 9500 и ресурсов на всех никак не хватит. Приходится делать чудовищный выбор. Прошли годы, и ту, которая никогда не ела овощей, теперь зовут Лува, и она пытается отстоять корабль, свою мать, вырвать из лап корпорации, которая пытается списать ее на металлолом.
Закончится все слезами, а как это все еще может закончиться? Манипулятивных сцен, рассчитанных на слезогонку тут столько, что хоть ведром черпай, как по мне, Пак явно отказало чувство вкуса. Не идет на пользу и большой объем рассказа, из-за чего он оказывается перегружен всем подряд: история колонии и той демографической ловушки в которую та попала; пробуждение эмбрионов и выбор «пятьсот или десять тысяч»; политический триллер с разоблачением корпоративного заговора; драма о материнстве, потере и прощении; дискуссия о душе, личности и правах ИИ; линия дружбы между кораблём и образовательным модулем; несколько линий Лувы (муж, выкидыш, беременность, карьера) — одна тема нагромождена на другую, все это приправлено многочисленными флешбеками с надрывным драматизмом.
Рассказ — как молодая и излишне назойливая девушка, которая слишком пытается произвести впечатление и именно этим и отталкивает.
Оценка: 5/10

Эффи Сейберг «Laser Eyes Ain’t Everything»
Ещё один рассказ, пропагандирующий инклюзивность, но на сей раз по отношению к инвалидам. Написан писательницей, которая сама из-за синдрома хронической усталости передвигается в инвалидной коляске. На ее героиню падает кусок инопланетного корабля, в результате чего она получает лазерные глаза, но усаживается на инвалидную коляску и тут понимает, что пулять лазерные лучи из глаз больше не достаточно для комфортной жизни. Ведь общество не стремится обеспечивать инвалидам все условия: то денег нет, то здание историческое, и ломать фасад, чтоб добавить пандус нельзя, то ещё какие-нибудь отмазки. Да и в целом супергерои мало думают о простых людях и их удобстве, хотя могли бы, например, шоссейную развязку построить, вместо того чтоб всякой фигнёй заниматься. А тут ещё, как назло, очередной суперзлодей здания рушит, надо бы с ним разобраться.
В целом оно даже и неплохо написано, если бы не концовка с хорошей такой долей шариковщины, если не сказать хунвейбинства. Суть в том, что суперзлодей, оказывается, борется за инклюзивность. Ведь если здание слишком старое и пандусы там поставить нельзя — надо его разрушить, тогда построят новое, с пандусами. Если в кинотеатре не пускают субтитры для слабослышащих — рушим кинотеатр, пусть на его месте сделают другой, с субтитрами. Если в магазине кассы слишком высокие и кассиры весь рабочий день стоять должны... в общем логика понятна. Разломаем к чертям старый мир, а на его обломках построим... Ха, повелись? Ничего они строить не собираются, только ломать, а строить у них лапки, сиречь коляски, поэтому построят им новый, инклюзивный мир те, чье имущество они будут уничтожать, а они прикатят на все готовое в полной уверенности, что сделали благое дело.
Героиня отчаялась добиться своего законными методами и присоединилась к злодею, чтобы добиваться незаконными, но это логика насильника, который испробовав все в надежде получить то, на что имеет полное право (ведь у всех же есть половые отношения, почему их не должно быть у него!), применяет силу. Такие нынче герои, не готовы страдать за других, пускай ради их удобства другие пострадают. Эгоизм, возведенный в абсолют.
Оценка: 4/10

Дж. Р. Доусон «Six People to Revise You»
В недалеком будущем каждый человек может пройти процедуру «Улучшения» себя. Обойти других людей, которые знают тебя с разных сторон, получить от них рекомендации по изменению своего сознания, а затем запрограммировать себя и стать новой, лучшей, социально приемлемой личностью. И наша героиня, квир-девушка по имени Лиза и с местоимением «они», решает пройти эту процедуру. Она идёт к своей матери, к своим коллегам, учителям, сокурсникам и лучшей бывшей подруге, и каждый заполняет конверт, что, мол, «Лизе нужно научиться принимать своё тело и быть довольной данным ей полом», «Быть менее замкнутой и более общительной», «Следить за внешностью и осанкой» и дальше все в таком духе. Мне правда нужно пересказывать чем это все закончится?
Рассказ настолько предсказуем в своей дидактичности, что зубы сводит. Набившие оскомину трюизмы в духе «если сама себя не полюбишь — никто не полюбит», «думай о том, какой ты хочешь стать для себя, а не для других» проговариваются прямо в тексте и из-за непрерывно закатывающихся глаз очень сложно дочитать его до конца. Не знаю, кого способна впечатлить эта дешевая, кухонная психотерапия, но кого-то, видимо, способна. Меня все эти позитивные аффирмации с инфоцыганских марафонов под видом фантастической прозы только раздражают.
Оценка: 3/10

---

Фух. На этом большой обзор рассказов, закончен. Я пока не уверен, стоит ли публиковать отзывы на рассказы отдельно, на их страницах, поэтому интересно будет увидеть рекомендации в комментариях.

радио; даже встречи стали крайне ограниченными: и ходить по городу было опасно, и люди менялись так неожиданно и зачастую так страшно, что со многими старыми знакомыми приходилось знакомиться заново, проявляя при этом максимальную осторожность.

Об этом ГРОМОВА написала свой роман – реалистический — «Линия фронта – на востоке». Первая часть опубликована в 1958 году, а от второй в 1961-м потребовали кардинальной переделки, дабы фашисты выглядели звероподобнее, а подпольщики героичнее. Она отказалась. В этой второй части немало как раз о том, как страшно и неожиданно менялись люди во время оккупации. Полностью роман напечатан лишь в 2025 году и пока малым тиражом.

Начинается он со взрывов Крещатика:

— Появились бледные, с остановившимися глазами люди, засыпанные известковой и кирпичной пылью, израненные, изрезанные, кое-как наспех перевязанные бинтами или кусками полотна. Некоторые, задыхаясь, тащили корзины, чемоданы, узлы с вещами, схваченными наспех, иногда поразительно ненужными, неуместными сейчас.

Поэт Наум КОРЖАВИН, в школьные киевские годы ходивший в литкружок при газете «Юный пионер», который вела Ариадна ДАВИДЕНКО (это девичья фамилия ГРОМОВОЙ), вспоминал в мемуарах о конце 1930-х – начале 1940-х:

— Сблизились мы и с Ариадной Григорьевной, стали бывать у нее дома. Муж ее оказался очень интересным и необычайно образованным человеком, по любому возникающему вопросу у него можно было получить самые исчерпывающие и при этом нетривиальные сведения. По профессии Адочкин муж был журналист, но я почему-то считал, что он «только» фотограф, и это сбивало меня с толку. По дикости я тогда еще не знал, что бывают фотографы экстра-класса, художники, впрочем, и сама Адочка, несмотря на молодость, была вполне ему под стать. Мне повезло, что с самого начала сознательной жизни я встретил таких людей.

Мужа Ариадны Григорьевны расстреляли немцы. Причем даже не за то, что он был евреем — хотя он был им,— а как заложника за несколько дней до «окончательного решения» еврейского вопроса в Киеве. Когда стали взрываться здания на Крещатике, немецкие солдаты ворвались в дом, где они жили, и увели всех мужчин. Так это случилось.

В интервью 1967 года газете «Комсомолец Татарии» (Казань) Ариадна ГРОМОВА упоминала о своем участии в киевском подполье в период оккупации:

— Я работала по изготовлению документов, была связной. Меня арестовали. По пути в Освенцим мне удалось бежать из эшелона. В Кракове с двумя девушками. Через линию фронта сразу перейти не сумела. Пока пробиралась в Киев, арестовывали еще. Вот такие подробности. А первая моя книга вышла в 58-м году — роман о киевском подполье. Как видите, совсем не фантастика.

Досконально об этом периоде ее жизни рассказано в предыдущем материале на основе архивных документов. Ариадна ГРОМОВА не играла в подполье ведущую роль, а была одной из тех, кто привлекался к работе. Но арест, допросы, отправка в лагерь, побег, второй арест и еще один побег действительно случились. И оставили несмываемый след в душе.

«В круге света»: отклики

Повесть «В круге света» впервые опубликована в антологии «Фантастика, 1965 год. Выпуск 2», составленной Аркадием Стругацким.

18 января (московский выпуск) 1966 года в «Известиях» появилась знаковая статья Владимира Немцова «Для кого пишут фантасты?», ставшая пробным шаром для мартовской «Записки отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС о недостатках в издании научно-фантастической литературы». Атака была на так называемую «социальную» или «философскую» фантастику. В том числе и на Ариадну ГРОМОВУ:

— Передо мной повесть А. ГРОМОВОЙ «В круге света». Франция. Война. Фашистский лагерь смерти, где томятся французские патриоты. Главный герой повести, обладающий большой гипнотической силой, на расстоянии внушает своим товарищам стойкость во время пыток, заставляет их помогать другим, более слабым. Этот «супермен» гипнотизирует даже фашистских палачей, чтобы они меньше изощрялись в пытках. Гипнотическое внушение помогает устраивать побеги, доставать бланки для справок.

Повесть, изобилующая натуралистическими подробностями, описывающими болезненную психику, написана в стилевой манере с явным влиянием Кафки. Но дело не в стиле, а в самом подходе к теме. О борьбе и страданиях французских — да и не только французских — патриотов написано много книг как писателями, так и самими участниками борьбы. Об этом повествуют пьесы и кинофильмы. Из них мы знаем и верим, что любовь к родине, непреклонная воля к победе вдохновляли патриотов на подвиги. Какой же нужно обладать бестактностью, чтобы в эту священную борьбу привносить телепатические бредни, превращать их в оружие победы!

Пафос и передергивание – стандартный набор Владимира Немцова. Телепатический талант главного героя повести Клода Лефевра не стал оружием победы и не спас от провала попытки побега и пыток в гестапо.

Писателю Анатолию Днепрову, судя по внутренней рецензии, повесть тоже не понравилась: патологическими ужасами и аналогией с хемингуэевскими романами.

Ни Хемингуэй, ни Кафка не имеют ничего общего с повестью. Она действительно необычна для советской фантастики и по форме, и по сути.

По мнению Леонида Геллера, на тот момент — профессора русской литературы Лозаннского университета, «В круге света» — одно из немногих произведений, включая сюда и американскую НФ, где научно-фантастическое допущение определяющее влияет на форму повествования: экспериментатор нащупывает электродами разные уголки памяти — отсюда смятая хронология, нелогичные ассоциации, контрасты настроения, возрастающая нервозность тона, ощущение беспокойства, проскальзывающее в подсознании... Клод Лефевр, осужденный на смерть законами жизни, но не автором, — трагический герой, его история — трагический сюжет, редчайшее в советской литературе явление» (Леонид Геллер «Вселенная за пределом догмы», Лондон, 1985 год).

Стругацкий

Аркадий Стругацкий во внутренней рецензии 1964 года заявил, что повесть — «выдающееся явление в советской, да и – не боюсь я этого слова – в мировой фантастике».

Разделю отзыв Стругацкого на две части: с одной из них частично соглашусь, со второй – категорически нет.

— Лагерь для военнопленных, страшный Маутхаузен, гестапо, пытки, пытки, пытки и... борьба. Человек боролся, но он не был активным борцом, не был коммунистом. Это был буржуа по воспитанию и мировоззрению, хотя и прекрасный человек с чистой душой и огромной, сверхъестественной чуткостью к добру и злу. Человек боролся не за идею. Он боролся за друзей, во имя ближайших друзей. И в этой борьбе он надломился. Когда война кончилась, и он оказался на свободе, он повис в вакууме. Зажили рубцы на теле, кое-как залечена отбитая печень, вправлены выломанные ребра. Но душа человека не зажила. Она кровоточит и пронизана дикой болью, словно ее продолжают ранить ежедневно и ежечасно. Человек искалечен войной. Сколько их таких осталось после войны с выломанными душами, изуродованной моралью, свихнувшихся от ужаса на всю жизнь!

Это первая часть рецензии. Во второй начинается идеология. Дескать, с активными, идейными борцами слома не происходит:

— Разоблачению, глубокому художественному анализу психологии такого напуганного человека и посвящена повесть ГРОМОВОЙ... Одно-единственное фантастическое допущение (да и фантастическое ли?) – герой повести наделен мощными парапсихологическими свойствами – позволило ей в сравнительно небольшом и концентрированном объеме безжалостно и последовательно разрушить идею «Круга Света», эту рафинированную и интеллектуализированную модификацию древней как мир и особенно страшной в наше время мещанской идейки «моя хата с краю». Особую убедительность художественной аргументации громовской атаки на эту идею придает тот факт, что Клод Лефевр – отличный человек, прекрасный товарищ, нежный муж и заботливый отец. Но он мещанин, как бы он ни кричал о своей ненависти к мещанству. Ибо в наше интересное время можно быть либо борцом-коллективистом, то есть коммунистом, либо сусликом-мещанином... Отчаянная тяга изувеченной души Клода Лефевра к любви, к тесной связи с родными и близкими, ко ограждению их от бурь времени закономерно оборачивается деспотизмом, моральным обнищанием... гибелью.

В начале 1960-х Стругацкие считали мещан основным тормозом движения к светлому будущему. Наиболее ярко это проявились в «Стажерах» 1962 года. И в «Хищных вещах века» 1964 года они еще держались этой позиции. Не только они одни. В декабре 1961-го – феврале 1962-го Институт общественного мнения «Комсомольской правды» под руководством Бориса Грушина проводил опрос. Среди других задавался вопрос «От каких пережитков прошлого, бытующих ныне, необходимо освободиться молодым семьям?». 37,8% — каждый третий – ответил: от мещанства (Борис Грушин. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Эпоха Хрущева», 2001 год).

Проблема лишь, что повесть Ариадны ГРОМОВОЙ не об этом. Пара-тройка фраз про мещанство в тексте смотрятся инородно.

В конце повести выясняется, что не только «мещанин» Клод Лефевр лезет в мозги своим родным и пытается менять их, но и его друг – Робер Мерсеро, идейный боец, инициатор сопротивления в нацистском лагере, тоже без спроса лезет в мозги Клода – с благой целью: ради дружбы — и именно ему, а не Клоду говорит их третий товарищ: «эти твои шутки здорово попахивают лагерем. На более высоком уровне, да эсэсовцам бы до этого ни в жизнь не додуматься...».

Так что или Аркадий Натанович увидел в повести то, чего там нет, или попытался замазать глаза цензуре.

Другая критика

Всеволод Ревич в «Перекрестке утопий» пишет, что «Ариадна ГРОМОВА вслед за милыми, но бесконфликтными "Глегами" пишет новаторскую повесть "В круге света", где утверждает ценность и автономность каждого человека, его способность силою воли сопротивляться безумию окружающего мира».

Игорь Бестужев-Лада в предисловии к 14-му и 15-му томам «Библиотеки современной фантастики» заявил, что «фантастическое «зерно» сюжета позволяет вести психологический анализ философии крайнего индивидуализма такими приемами, которые недоступны «обычной» повести того же плана».

По прошествии двух поколений, в 2020 году, Мария Елиферова опубликовала на сайте «Горький» статью «Апокалипсис вчера, сегодня, завтра: «В круге света» Ариадны ГРОМОВОЙ» с подзаголовком «Об одном незаслуженно забытом фантастическом романе 1960-х».

Она признает, что «по устройству повествования это один из самых необычных фантастических романов 60-х»:

— Перед нами и не сюжет ядерного постапокалипсиса, и не сюжет о телепатии — это психологическая драма о травме сепарации. Истинная история Клода — это история самоуверенного абьюзера, считающего, что любовь к близким дает ему моральное право насильственно навязывать им то, что, по его мнению, хорошо и правильно. В свое оправдание он беспрерывно повторяет мантру об «ответственности», не замечая, что его гиперопека раздражает людей, а иногда и напрямую калечит им жизни, как в случае с его дочерью. Клоду приходится выслушать неприятное откровение: его любовь — в действительности эгоизм.

В целом, как в известной притче, критики делали вывод о концепции повести — один по хвосту, другой по хоботу, третий по ноге. Когда фантастика рассматривается как идея, облечённая в художественную форму, произведение, построенное по иному принципу, просто не считывается.

Война

На мой взгляд, лишь Леонид Геллер приблизился к сути:

— ГРОМОВА не занимается описанием послеатомного мира, причин катастрофы, сюжет ограничен или, вернее, расширен до переживаний человека, на практике испытывающего, способна ли любовь и дружба спасти мир. Научно-фантастические предпосылки создают условия для опыта, в результате которого рождается новый вопрос: допустимо ли вмешательство во внутренний мир человека? Повесть ГРОМОВОЙ — не только история принудительного исправления людей для их же блага; в еще большей степени это рассказ об отравлении лагерной памятью.

Отравлены все, кто лагерь пережил — и идейный борец Робер и мещанин-индивидуалист Клод. Как у Варлама Шаламова:

— Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать. На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.

У ГРОМОВОЙ лагерь – концентрированная война. В начале повести Клод вспоминает детство, отца, вернувшегося с первой мировой, развод родителей, разговор с отцом:

— Клод, мой мальчик, война это такая штука... тебе этого не объяснишь. Но она человека всего переворачивает. Она тебя убивает. А если ты все-таки остался в живых, приходится вроде как заново на свет рождаться. И все по-другому. А твоя мама, она этого не понимает. В тылу никто этого не понимает.

И разговор с матерью:

– Они все вернулись из окопов какие-то чудные, — говорила она, — но у других это прошло понемногу, а ему, видишь, с работой не повезло, вот он и озлился.

И опять с отцом:

— Ты на меня никогда не сердись, ладно? Я ведь не виноват, что война была. И никто не виноват. Только — или бы уж всем воевать, чтобы все друг друга понимали, или никому. Никому-то, оно, конечно, лучше…

На войне, а особенно в концлагере нет цветного спектра. Все черно-белое: друг и враг, жизнь и смерть. Так проще принимать решения. Повесть Ариадны ГРОМОВОЙ в том числе и о том, что, в жизни обычной простых и единственно правильных решений нет. Военный опыт в мирное время как ящик динамита в кладовке с домашними вещами.

Одиночество

Если ты был на войне, она тебя уже не отпустит. Даже снова проживая памятью самые свои счастливые дни с Валери в 1937-1938 годах, Клод теперь видит незамеченные ими тогда признаки надвигающейся войны, а значит, не в силах воспроизвести всю полноту тогдашнего их счастья. Пропало чувство безоблачности.

Ариадну ГРОМОВУ война не отпустила.

«В круге света» пронизано невыносимостью одиночества. Чувства, очень знакомого автору повести.

Станислав Лем вспоминал:

— Квартира Ариадны ГРОМОВОЙ во время каждого моего пребывания в Москве превращалась в нечто вроде штаба, где все время было полно народу, где составлялись планы на ближайшие дни, просматривались последние издания, переводы, статьи («Книга друзей», 1975, стр.252).

Приехавший в начале 1960-х из Ленинграда в Москву Рафаил Нудельман писал о том, как впервые попал на встречу писателей в редакции фантастики издательства «Молодая гвардия»:

— Потом семинар как-то незаметно распался на группки, и обнаружилось, что Аркадий и несколько других едут к Громовой; взяли и меня. По дороге «заскочили» в большой магазин на Краснопресненской, взяли коньяк и колбасу, прошли на Большую Грузинскую, и с тех пор так оно и пошло на долгие месяцы – встречи на семинаре или в редакции у Клюевой, возбужденные разговоры о делах и очередных планах, а затем – магазин, Большая Грузинская, допоздна у ГРОМОВОЙ, коньяк и колбаса... ГРОМОВА пылко теоретизировала, Аркадий шумно витийствовал, заполняя собою весь четырехугольник между стеллажом с книгами и стеной, к которой был приткнут накрытый стол, язвительный худолицый Мирер подавал едкие реплики, улыбаясь тонкогубым, умным ртом... я прислушивался, разинув рот на правах новичка... (Рафаил Нудельман «Встречи и расставание»).

Спустя год-два на аналогичных встречах в квартире переводчицы Евдокимовой впервые побывал Кир БУЛЫЧЕВ, тогда еще не писатель, а лишь переводчик:

— Здесь я и увидел фантастов. Главная фигура на этих сборищах — Ариадна ГРОМОВА. Она была по натуре Главной Женщиной. Ариадна приходила и садилась в кресло. А за креслом стояли ее молодые оруженосцы — Шура Мирер и Рафа Нудельман. Первый — начинающий фантаст, один из лучших в нашей стране; второй — критик, переводчик и соавтор Ариадны. Аркадию Стругацкому, который тоже заходил раз или два, почетного места не доставалось, потому что он был начинающим и еще не понимал, насколько велик.

В тех же «Встречах и расставании» Нудельман утверждает:

— То было время напряженных нравственных и социальных поисков, и «наша группа» сложилась именно вокруг убеждения, что фантастика в этих поисках может сыграть едва ли не ведущую литературную роль.

Тоже, в какой-то мере, светлый круг... Но времена изменились и группа распалась.

Во второй половине 1970-х Ариадна ГРОМОВА много и сильно болела – об этом пишет Нудельман в письмах Станиславу ЛЕМУ. О том же вспоминает Галина Щербакова, прославившаяся повестью «Вам и не снилось» подруга Ариадны ГРОМОВОЙ:

— Последние годы она очень болела. Я стеснялась спрашивать о ее болезни, видя, сколько она пьет таблеток, обезболивающих и успокоительных. Но она никогда не была одна. Квартира кишела разным людом: чуть свихнутым водопроводчиком и барышней, влюбленной в «Мастера и Маргариту» и мечтающей забеременеть на Патриарших прудах, пижоном, одетым haute couture, и девушками, исполняющими индийские танцы на пространстве в два квадратных метра. Здесь были экстрасенсы и нумерологи. Все они говорили громко и исключительно о себе, а в углу, на диване, свернувшись в комочек, сидела мудрая больная женщина, которая их всех любила. Она звонила мне в этом гаме по телефону и просила приехать и помыть кота. И я ехала, злясь и любя одновременно. И мыла кота, и выносила мусор, и смеялась над ней, и плакала сразу. Но понимала главное: она не может без этой толчеи вокруг себя, но и толчея не может без нее. Она, толчея, вся из себя разная и никому на белом свете не интересная. Но не Ариадне.

Судя по вышеизложенному, Ариадна ГРОМОВА не выносила одиночества. Эта значимая деталь в повести «В круге света» автобиографична. Возможно, она, как и болезни, – наследие роковых сороковых.

Проницательный Станислав Лем в сентябре 1984 года так писал Урсуле Ле Гуин:

— Вчера, о чудо, мне позвонил из Гамбурга Рафаил Нудельман: я думаю, Вы, возможно, слышали что-то об этом человеке, он еврей-эмигрант из России, живет сейчас в Израиле, издает там русский журнал для примерно 1000 русскоязычных евреев... А его подруга и моя русская переводчица Ариадна ГРОМОВА (она потеряла мужа, еврея, в Киеве в Украине, когда немцы убили там всех евреев в Бабьем Яру) тоже умерла [в 1981 г.] от дозы сомниферы. Но я думаю, что даже если это не было самоубийством, она умерла от печали в одиночестве, так как всех русских или нерусских ее друзей, знакомых и так далее, как, например, Нудельмана, покойный Андропов либо вынудил уехать за границу, либо посадил в какой-нибудь Гулаг.

Тот самый эшелон, который в Освенцим, ее все же догнал.