Рецензии на фантастические книги

2. Гордость

Роман, безусловно, написан с премиальными амбициями. Это видно как по стилю написания, так и по самой идее: сатира на академическую среду, в которой каждый круг ада оказывается одним из зданий студенческого кампуса. Например, Круг Гордости в книге устроен как гигантская библиотека, населённая академическими позерами. Сатира острая и узнаваемая: бесконечные, бессмысленные и бестолковые исследования во имя самого процесса, попытки блеснуть эрудицией, излишне эмоциональные реакции на провалы (« — В истерику следует впадать наедине, таковы правила библиотеки, — похлопал старший Призрак его по спине. — Я забронировал для вас место. Комната для занятий C-56. Третий этаж. Идите»).

Вот только сам текст регулярно повторяет тот же грех, который так лихо высмеивает. Куанг не упускает ни единого случая блеснуть эрудицией. Сама магическая система к этому располагает: Куанг снова удалось изобрести нечто оригинальное: в «Вавилоне» магия работала на неточностях перевода, здесь в ход идут логические парадоксы. Хочешь замедлить противника — используй парадокс Зенона, хочешь сделать дубликат предмета — Парадокс Банаха-Тарского в помощь. Имена философов, математиков и логиков сыплются со страниц с завидной регулярностью: Витгенштейн, Гёдель, Рассел. Много абстрактных рассуждений, например о топологии ада, обладающего конечным объемом при бесконечной площади поверхности... но далеко не всегда умствования находят применение в тексте. Иногда это выглядит как библиографическая набивка, попытка ослепить читателя заёмным авторитетом. Львиная доля имен и концепций остается всего лишь витриной, настойчиво демонстирующей эрудицию и амбиции автора. Стоит появиться очередному парадоксу или имени, как текст тут же начинает заботливо объяснять, что это такое и почему это важно, разжёвывая концепции уровня вводного курса философии, — словно Куанг не до конца уверена, что читатель достаточно умён, чтобы разобраться сам. Персонажи, которые по задумке должны быть аспирантами высшего уровня, то и дело звучат скорее как неуверенные первокурсники, кидающиеся именами и концепциями в попытке произвести впечатление. Писательница, не упускающая ни единого шанса напомнить, как глубоко она погружена в академическую среду, ушла от них недалеко.

3. Похоть

В интеллектуальных претензиях самих по себе нет ничего плохого, напротив, таких книг нам дюже не хватает. Но потом писательница принарядилась в костюм поручика Ржевского и все опошлила. Любовная линия Алисы и Питера, которая становится центральной в романе, развивается так, будто Куанг сверялась с чек-листом тропа «enemies-to-lovers» для BookTok — все по самым современным трендам в расчете на соответствующие хэштеги. Чтобы выдержать все стандартные для жанра кульбиты сюжета, автор жертвует химией между персонажами, которая украшает первые главы романа. Персонажи как марионетки играют отведенные роли, совершают необходимые по шаблону поступки: ссорятся, мирятся, предают, не понимают друг друга, отчаянно отказываются проговорить свою мотивацию вслух. Диалоги становятся всё более функциональными, признания — всё более удобными для кульминации, даже пошлейшему приторно-драматичному диалогу в духе «Да он не может любить меня!» нашлось место. И юмор уходит куда-то на задний план, подчиняясь требованиям жанра.

В пошлость скатывается и вторая линия романа, отношения Алисы со своим научным руководителем, профессором Граймсом, за душой которого она отправилась в ад. Зависимость от его одобрения, готовность терпеть унижения ради рекомендации и редкой скупой похвалы, способность оправдать любой его поступок академическими заслугами — все это выписано прекрасно. Граймс является собирательным образом профессуры старой школы: сухой и властный, жесткий и беспринципный. Но вместо того, чтобы рисовать сложный образ, Куанг решила, что уж раз мочить, то мочить и превратила его в карикатурного, опереточного злодея. Не хватало только добавить для полноты картины, что у него микрочлен и он из-за этого на студентах злость срывает.

Раз за разом роман, претендующий на интеллектуальность, выбирает самые простые и эффектные, а следовательно, предсказуемые и скучные сценарии развития сюжета, чтобы отвечать ожиданиям современной аудитории.

4. Жадность

Проблема в том, что роман сам не знает, чем он хочет быть, и пытается сразу усидеть на всех возможных стульях: острая сатира на студенческую среду, философский трактат с бесконечным неймдроппингом, напряженная тёмная академия с описанием токсичной зависимости между учениками и наставником, любовно-приключенческий роман с непременным эмоциональным катарсисом. Куанг окончательно теряет чувство меры, переключая стили и регистры, будто ребенок, играющийся с рубильником. Нерешительность формы влечет за собой неизбежное раздувание объема: более 500 страниц, из которых легко и безболезненно можно выкинуть едва ли не треть. Если в начале темп ещё держался, а недосказанность работала на интригу, то примерно со встречи с паромщицей текст начинает буксовать. Философские отступления, которые раньше хотя бы пытались играть роль в сюжете, превращаются в самодостаточные лекции. Сцены затягиваются, диалоги становятся избыточными, флешбэки превышают по объему повествование в настоящем времени, а ощущение движения вперёд сменяется топтанием на месте. Куанг откровенно не справляется с тем, чтобы вести несколько разнообразных, не слишком связанных между собой линий. Возьмем сатиру на академическую среду. Гордость была библиотекой. Похоть оказалась студенческой общагой (тут можно только поаплодировать). Что же будет дальше? А ничего, Куанг забывает об этой идее до самого финала и все остальные уровни ада будут безликими и пустыми, деградация ворлдбилдинга хорошо заметна даже по картам ада. В попытке охватить все и сразу, произвести впечатление глубиной, объёмом, количеством затронутых тем, Куанг тащит в роман все подряд, забрасывая и забывая то, что уже было введено в книгу и хорошо работало, в угоду все новому и новому материалу.

5. Гнев

И, конечно же, она не устояла перед искушением уделить целые главы современному активизму, который с определенного момента начинает сочиться с каждой страницы. Тут Куанг сбивается на привычный плакатный тон. Есть Алиса, она женщина. Напишем тридцатистраничный флешбэк про жестокий сексизм в академии, дополнительно покритикуем феминизм второй волны как недостаточно радикальный и непростительно терпимый к патриархату. Куанг будто лично вселяется в одного из второстепенных персонажей, смотрит на предыдущие поколения активисток сверху вниз и снисходительно поясняет, где те были недостаточно радикальны. Есть Питер, он инвалид. Напишем еще один флешбэк на тридцать страниц, про то, как в обществе неправильно относятся к инвалидам. В такие моменты Куанг откладывает в сторону клавиатуру и лезет на броневик, чтобы митинговать. Длинные экспозиционные вставки, которых изначально роман был лишен (и потому работал прекрасно), звучат как современные тенденциозные эссе, подгоняющие условия задачи под единственно правильные ответы. В этом много гнева, много эмоций, много личного — но измышления середины 20-х годов XXI века с «газлайтингом», «токсичной маскулинностью» и «травма-дампингом» иной раз начинают звучать громче голосов персонажей из альтернативной Англии восьмидесятых.

6. Насилие

И, конечно же, это ломает персонажей. Ломает иной раз до карикатурности. Предыдущий фантастический роман имел приписку «Необходимость насилия» и этот сводится к тому же. Академическое общество прогнило. Карфаген должен быть разрушен. Когда Алиса, наконец, объясняет мотивацию, вынудившую ее спуститься в ад, первая реакция — желание сдать в дурку эту свихнувшуюся, социально опасную психопатку. Не отстает от нее и Питер, которого непоправимо травмировала пара сказанных ему в детстве слов, потому что девочка, решившая с ним пообщаться не прочла предварительно двухсотстраничную методичку как правильно общаться с такими дофига особенными фиалками, как он. Позднее он, что характерно, ни разу даже не задумался о том, как окружающие воспринимают его эксцентричность и не наносит ли он ею окружающим куда больше травм, чем получил сам.

Следом за персонажами окончательно разваливается сюжет. Если раньше каждый круг ада освещался подробно, с остроумными академическими аллюзиями, то за одну короткую (короче, чем любой активистский флешбэк) главу Алиса спидранит сразу три круга, проходит их насквозь, и ничего интересного в них не происходит. Одной драке со второстепенными «злодеями недели» уделено больше времени, чем всем трем кругам вместе взятым. Злодеи здесь, кстати, карикатурные безумные учёные, которых не жалко и которые не страшны. Особенно забавляет сцена, где Алиса, размахивая ножом и флягой с водой из Леты, в одиночку разбирает полчища адских тварей. Это должно выглядеть как эпичная битва, но на деле напоминает видеоигру с читами: героиня вдруг становится непобедимой, а все враги — невероятно тупыми. А ведь раньше костяные твари действительно пугали. Но по сюжету нужно, чтоб героиня с ними расправилась, и она щедрой рукой получает левел-ап.

7. Жестокость

А причина подобной жестокости как к миру, так и к персонажам, все та же. Роман писался не для того, чтобы рассказать их историю, а чтобы толкнуть уже набившие оскомину телеги. Ради этой великой цели можно пожертвовать чем угодно. Но бог с ними, с черными значками на белом фоне, к читателю Куанг относится точно так же. Если кажется, что какую-то проблему она показывает неоднозначной — это лишь от недостатка информации, которую писательница выдает весьма сдержанно, приберегая откровения для подходящего момента. В геймерских кругах не так давно бушевал скандал из-за конторы Sweet Baby Inc. Суть ее названия отражает продвигаемую ею философию, которая заключается в том, что геймер, он как тот ребенок, который не хочет есть полезную еду, сиречь потреблять прогрессивные ценности через видеоигры. Поэтому нужно его сначала отвлечь, дать что-то, что ему нравится, и только когда он расслабит булки, всунуть ему щедрую порцию прогрессивизма по самые помидоры. Куанг поступает аналогично. В первых главах она напускает пыли в глаза, дозирует факты, чтобы затем задним числом переписать события. Это можно было бы назвать «ненадёжным рассказчиком», но роман написан от третьего лица, а значит ненадежен сам автор, который сначала объясняет действия героев одной мотивацией, а потом говорит «вообще-то я вас надула», и выдает прямо противоположную версию событий. Иногда это служит текущим задачам текста. Например, когда динамику враги-любовники нужно было качнуть влево, следует флешбэк, рассказывающий как Питер отдалился от Алисы, а когда маятник качается вправо — следует флешбэк, поясняющий — у его поведения была причина, и Алиса ее знала, просто озвучивать ее тогда было не ко времени — задача была мужика козлом выставить. Но чаще подобный подлог применяется, чтобы отобрать у читателя возможность трактовки, которая была ему доступна изначально, сводя мир к черно-белым тонам. Читатель же, по задумке Куанг, должен поверить сначала в одно, потом в другое — и желательно оценить всю сложность подобной, если выражаться псевдоинтеллектуальным языком романа, ретроактивной континуитетной корректировки.

8. Деспотизм

Доверие к читателю — непозволительная роскошь для современного прогрессивного фантаста. Мало ли чего он там сам удумает из отсылок и аллюзий. Нет уж, читателя нужно воспитывать. Заманивать тем, что он любит, будь то сатира, интеллектуальные игры или романтические хэштеги с BookTok, а уж затем начинать лечить.

Так например, в романе есть эпизод, когда герои оказываются заключены в ловушку, представляющую собой лестницу Эшера. И тут же Куанг влезает в текст и прямой речью поясняет, что это аллюзия на то, как герои стремились подняться выше, но как бы они ни карабкались, из-за порочности замкнутой на себя системы, они не могли достигнуть... и бла-бла-бла. Смыслы нужно обязательно проговорить прямой речью в тексте, не то этот идиот, взявший роман в руки, недопетрит какой тот глубокомысленный. Уже к середине романа отношение к читателю становится глубоко деспотичным. Вместо внимания, текст требует беспрекословного подчинения, готовности внимать истинам, изрекаемым автором с кафедры. В этом он удивительно похож на профессора Граймса, жестокого и властного наставника, столь страстно критикуемого в романе.

Адски иронично.

9. Последний круг

Пожалуй, в том, что роман не получил номинации на Хьюго, есть своя справедливость. А надежды были, особенно поначалу. Юмор был точным, темп — собранным, академическая сатира — острой, но не крикливой. У меня даже появилась надежда, что автор наконец переросла некоторые свои прежние слабости.

Показалось.

В финале Куанг возвращается к академической метафоре: последний круг представляет собой диссертационный совет. Вводит несколько новых персонажей. Пригоняет целое стадо роялей, помогающих героине разобраться с проблемами. Тут многое можно было бы еще рассказать. Но, честно говоря, дочитывал я книгу с чувством глубочайшего равнодушия. Небесталанный автор снова сорвался, и вместо интересной истории выдал агитку и проработку собственных обидок. Сколько такого было, сколько еще будет.

Тем не менее, пока что это лучший фантастический роман Куанг. Помните, например, в самом начале я говорил, что в нем куда больше доверия к читателю. Сложно поверить, но это действительно так, в предыдущих работах все еще хуже. Возможно, в следующий раз она, наконец, сможет. Либо же посвятит себя реализму. «Йеллоуфейс» у нее получился не в пример лучше, поэтому и на новый, нефантастический роман, который выходит этой осенью, надежд куда больше.

Все поздние произведения Критцер объединяет одна черта — в них очень мало фантастики. Сюжет «К лучшей жизни с алгоритмами!» вполне возможен с текущим уровнем развития науки и техники, «Год без солнечного света» показывает быт общины после некоего неназванного климатического бедствия, а учитывая текущий разгон паники вокруг Супер Эль-Ниньо — климатические бедствия не являются чем-то особенным. В рассказе «Четыре сестры, что смотрят на море» и вовсе элементы магического реализма легко могут быть объяснены ненадежностью рассказчицы (на странице рассказа есть мой отзыв, где я раскрываю эту тему подробнее). Еще одной особенностью творчества Критцер остается то, что она одна из немногих авторов, стабильно пишущих оптимистичную фантастику. Часто, как в случае с «К лучшей жизни с алгоритмами!», вместо того, чтобы описывать кризисы, с которыми мы можем столкнуться в будущем, Критцер показывает, какие возможности оно нам может подарить, что впереди не только беспросветный мрак. А даже если мрака не избежать, как в рассказе «Год без солнечного света», то взаимопомощь и доброта помогут преодолеть все трудности.

Новая повесть Критцер, с одной стороны, продолжает традицию ее творчества, а с другой — предлагает нечто совершенно новое. В ней, пожалуй, еще меньше фантастики, чем в названных выше работах: можно сказать, что вся она сводится к социальному комментарию. С другой стороны, здесь не будет атмосферы доброжелательной общности, напротив, основная часть книги будет посвящена описанию быта секты, где за пасторальным фасадом скрывается глубокое взаимное недоверие и паранойя.

Итак, главная героиня, Элизабет Гвинн, — акушер-гинеколог из Северной Дакоты, чья жизнь рушится после того, как она оказалась привлечена к суду за проведение медицински необходимого аборта. В США недалекого будущего репродуктивное законодательство стало куда строже, чем в настоящее время. Это привело к тому, что количество квалифицированных гинекологов резко снизилось. Но даже так героиня оказалась с волчьим билетом на руках: найти официальную работу для акушерки, которую обвиняли в незаконном прерывании беременности, практически невозможно. Она готова хвататься за любое предложение, сколь бы сомнительным оно ни было. Но очередное собеседование проходит не по плану, и вот Гвинн обнаруживает себя в багажнике автомобиля, который везет ее в неизвестном направлении, в затерянную в лесах общину, члены которой жаждут вернуться в традиционный уклад.

Блаженные, как они называют себя — классическая фундаментальная религиозная община, которых в США как грязи, со всеми типичными атрибутами: авторитарная власть лидера (такое чувство, что Блаженные бегают к Пастору Джону даже для того, чтобы получить разрешение на горшок сходить, а потом, со спущенными штанами, бегут еще раз — за разрешением подтереть зад), практика ранних браков (девочка считается пригодной с 13-14 лет), телесные наказания, запрет внешних связей, контроль чтения (читать можно только Библию — но и та хранится в шкафу на замке). И, естественно, никакой контрацепции не предусмотрено, из-за чего штатный гинеколог нужен общине как воздух. Прошлого, правда, убил разгневанный супруг — вот и пришлось искать срочную замену.

Пожалуй, наибольший успех Критцер — это то, как она изображает рядовых членов общины. Мы часто склонны воспринимать членов сект как людей глубоко от нас отличающихся, имеющих зловещие, но узнаваемые черты. Здесь же Критцер избегает карикатурности, изображая классических обывателей, пытающихся хоть как-то выстроить нормальную жизнь в глубоко ненормальных обстоятельствах. При этом мужчины, что очевидно, страдают от сложившегося уклада куда меньше и имеют больше прав, что Критцер постоянно подчеркивает. Единственный недовольный — восемнадцатилетний гей, которого заставляют ложиться в койку с несовершеннолетней невестой и пилят за то, что та никак не забеременеет.

Интересен контраст между старообрядческими порядками, царящими в секте, и сверхтехнологичными средствами, которыми оные обеспечиваются. С одной стороны, запрещены элементарные «мирские» удобства, с другой, территория охраняется камерами с датчиками движения и дронами — чтобы ни один Блаженный не сбежал из рая на Земле. Все постоянно следят за всеми, в попытке выслужиться и получить за донос несколько очков социального кредита — что делает побег практически невозможным. И, тем не менее, до самого конца героиня не оставляет мысли о побеге, прокручивая в голове сцену из своей любимой книги про принцессу, сбежавшую из рабства. Параллельно с ней другая группа также готовит побег, подтверждения чему внимательный читатель увидит в тексте с самого начала, но брать Гвинн с собой они явно не намерены (да и с чего бы они должны ей доверять). Это перекликается с названием повести, смысл которого, по современной моде, проговаривается прямо в тексте. Obstetrix — повитуха, c латинского буквально «стоящая напротив» — ключевая метафора положения героини в тексте. Она, скорее, наблюдатель, чем полноправный участник событий. Оказываясь в руках культа, который, как мы узнаем, практикует систематические избиения, убивает неугодных врачей и выдает тринадцатилетних девочек замуж за взрослых мужчин, по логике повествования она должна столкнуться с той же мерой насилия. Но этого не происходит. Максимум героиню за непослушание лишают обеда. Никакому сексуальному насилию она также не подвергается: хотя в культе существует практика принудительных браков, героине мужа почему-то решают не искать. Это можно было оправдать прагматизмом похитителей, которые берегут ценного медицинского специалиста, но чего-то предыдущую акушерку оный не спас, следовательно здесь он выглядит исключительно как индульгенция, позволяющая Критцер не подвергать героиню реальной опасности. Если же нужно показать жестокость — происходит это, как правило, за кадром и только с второстепенными персонажами, чтобы не слишком стрессировать современного читателя, а то мало ли, начитается он ужастей всяких и спать потом не сможет.

Заявленный медицинский триллер также не работает должным образом. Несмотря на кустарные условия, все роды, которые принимает Гвинн, проходят гладко или почти гладко. Героиня ни разу не сталкивается с ситуацией, где ее профессиональное решение могло бы привести к смерти пациентки, где она была бы вынуждена выбирать между жизнями. Нет ни единой ситуации, где бы ее навыки проверялись на прочность и приходилось бы принимать непростые решения и сталкиваться с их последствиями. Это идет вразрез с многажды повторяемой в тексте мыслью, что рожать нужно только в специально обустроенных больницах (зачем, если по тексту выходит, что и дома норм, надо только акушерку подходящую своровать). Например, в тексте есть упоминание о смерти девушки из-за от отслойки плаценты — это трагедия, которая могла бы стать центральной в медицинском триллере, но она происходит до начала действия и служит только еще одним аргументом за то, что домашние роды опасны.

Возможно, Критцер сознательно решила сосредоточиться на психологическом состоянии героини. В тексте много времени уделяется ночным кошмарам Гвинн, ее тревогам и страхам, но они остаются внутренними переживаниями, которые не находят подтверждения во внешних событиях. Она боится, что ее изобьют, но ее не бьют. Она боится, что не справится с кесаревым сечением, но операция проходит успешно. Ее страхи, при всей их интенсивности, оказываются избыточными, потому что худшее, чего она опасается, с ней не случается.

Можно сказать, что «Obstetrix» — это повесть о страхе перед насилием, а не о самом насилии. Такой подход, конечно, имеет право на существование, но он сильно снижает драматический накал истории: в какой-то момент сюжетная броня Гвинн обретает практически физическую плотность, и становится понятно: ничего плохого не случится, она, как та принцесса из своей любимой книжки, обязательно найдет выход. Критцер настолько привыкла писать «хоуп-панк», что пихает его даже туда, где он идет во вред произведению. «Obstetrix» — хороший пример подобного. Заявленные тяжёлые темы конфликтуют с общей безопасностью повествования, а авторская осторожность и излишняя щепетильность по отношению к героине и читателю, достигающие порой почти медицинской стерильности, не дают в полной мере раскрыться заложенному потенциалу.

Врач попадает в начало XIX-го века, годик этак в 1805-й. В тушку молодого спивающегося дворянина, который пошел по лекарской линии, но явно завершит свои дни на дне стакана.

После чего начинает чистить себе карму благими делами, набирать очки хорошими поступками и вообще — из множества решений стараться выбрать доброе, нравственное, мухи не обидеть (хотя карточного шулера — можно, но не убивать). Работает за двоих, причем в верха не рвется, а пытается привести в божеский вид одну из городских больниц Питера.

Как понять, что это именно низкий жанр, а не "дум высокое стремленье"?

При том, что авторы отчаянно пытаются создавать интригу, и каждую главу обрывают на недосказанности — прибежал кто-то с новостями, но не рассказал, персонаж вскрыл письмо, удивился, но содержание пока не озвучил, резко занедужил больной и т.п. — протагонист практически не встречается с нравственными проблемами и колебаниями.

Вот если подумать о нашем современнике, который попал в 1805-й: с чем столкнется, и что будет его если не выбешивать, то сильно давить на психику.

Сословность, причем до разночинцев еще долго, на дворе крепостное право во весь рост. Совершенно другой темп развития событий. Другие освещенность помещений (свечки, немного ламп). Набор совершенно других бытовых действий. И, конечно, отсутствие хотя бы отдаленное того набора лекарств, с которыми привык работать врач (и любых других инструментов, кстати).

Будет ли вызывать это раздражение, ощущение противоречия, внутреннюю борьбу?

У живого человека — несомненно.

Но персонаж моралите-порно существует иначе.

У него не умирают в значительном проценте больные на руках. Врач, который не заполняет свое кладбище, ведь "все получается". Обреченные встречаются в исчезающе малом количестве. И даже если он выносит приговоры, диагностируя диабет — обещает несколько лет жизни благодаря специальной диете.

Да, попаданец-врач, столкнется с тем, что люди в прошлом умирали в более молодом возрасте от более простых заболеваний, причем имеются относительно несложные способы многим помочь. Стетоскоп и градусник, правильно сваренная хинная кора, просто знание о механизмах многих заболеваний — уже серьезные бонусы в работе. Но рядом с блестящими удачами должен существовать набор безнадежных случаев, и не такой уж маленький, когда без антибиотиков, наркоза, нормальной операционной и дюжины других составляющих — остается только честно говорить больному, что земные дела лучше привести в порядок.

Только вот протагонист излучает железную уверенность, что если просто мыть руки, делать не самые сложные операции и правильно говорить с людьми — принимая оптимально-нравственные решения — то все будет хорошо. И как бы не нагнетали авторы интригу перед завершением главы или книги, продолжение продемонстрирует полного решимости человека, который точно знает, что делать. Быть на своем месте и выполнять свою работу — место невеликое, просто он многое подсказывает этому миру — передел мечтаний. Акакий Акакиевич на максималках, антипод всех попаданцев-Конанов, которые начинают побеждать врагов пачками и складировать девиц штабелями.

Особенно протагонисту нравится все записывать: этот стон современной медицины, когда врач тонет в бюрократической работе — у него песней зовется, и все буквально покрывается графиками, докладными записками, историями болезней.

Феерично круто моралите выглядит при общении с ростовщиком. Исходный обитатель тела сдал в залог фамильную шпагу — и протагонисту надо ужом виться, чтобы добыть 250 рублей на выкуп. Потому что скоро визит отца и надо показать, что не скатился на дно. И вот в день выкупа ростовщик говорит, что сына забирают в рекруты, потому он пустил налево заклад, чтобы экстренно собрать откупные за сына. Протагонист абсолютно не злится, входит в положение, умудряется определить сына ростовщика по медицинской части в полк и получить обратно шпагу.

Возможно перед нами "cozy fantasy", сиречь "уютное фэнтези" — то есть милое и ненапряжное повествование, которое служит скорее терапевтическим целям?

Отчасти. Война с Наполеоном никуда не делась. В больницу могут прислать несколько десятков больных солдат — шли к Аустерлицу, но захворали в пути. Впереди у протагониста полевые госпитали. Но это через пару лет, а прямо сейчас на носу дуэль, в которую пришлось ввязаться из-за злодея. Этот персонаж участвовал в революционной бойне, когда Конвент приводил к порядку Лион, он многих репрессировал, и уже больше десяти лет зачищает последних свидетелей своих дел. С этой целью приехал в Петербург, чтобы среди не самого широкого круга французских изгнанников найти свидетеля. Который — чисто случайно — хороший знакомый протагониста, он служит учителем французского языка в том богатом доме, где квартирует протагонист.

Ух....

Чем-то это напоминает сериал "Петербургские тайны" (особенно по речи персонажей).

Итого: вещь строго на любителя. И если вам нравится читать, как хорошие люди объединяются, чтобы дать отпор плохим, но сделать это предельно нравственно, то милости прошу погрузиться в атмосферу повествования.

Царит тут Птиценарод. Многоцветные создания, напоминающие страусов, ростом до 3 метров. Общающиеся не только и не столько вербально, сколько посредством сложных узоров на тушке, языком тела и перьев. Еще одной особенностью Народа (о самой главной поговорим чуть позднее) является Переход от мужской к женской особи. Происходит это дело в муках и противоречивых желаниях, однако потом уроки мужской жизни навсегда вплавляются в эмоции дамской, даря необходимый этап на пути к мудрости, и создавая женскую особь, обогащенную мужским мировосприятием. Хитро.

Мы увидим еще один вариант развития разума, с его достоинствами и недостатками, в частности отношением к «младшему разуму» — видам, не достигшим интеллектуальных высот хозяев Чаши. Птиценарод сложно назвать благостными, продвинутыми существами. Слишком уж много в них фашистских, геноцидных тенденций. Ведь все остальные обитатели Чаши – потомки особей, похищенных из разных мест Вселенной. И приспособленных к удовлетворению нужд Народа. Евгеника, генетические модификации, программирование на подчинение: фактически создание рабов. А из некоторых разумных (или предразумных) рас и вовсе – пищи. Да и социальные/личностные отношения не слишком отличаются от привычных нам: борьба за статус, интриги, разные группировки-фракции, снобизм высочайшей пробы, гордыня, непременные клеветники и подхалимы. Горделивый разум у здешних страусов, ничего не скажешь.

Хотя казалось бы! Ведь именно Птиценарод сумел максимально овладеть возможностями разума (фишка, которую авторы воспринимают своеобразной панацеей, идеальным путем развития). Эти бескрылые пташки нашли дорожку в свое подсознание. «Разделенная архитектура мозга свойственна низшим животным, — утверждают Нивен с Бенфордом, — мозг не способен работать так эффективно, как при слаженном взаимодействии всех его частей, если его обладатель не знает, где формируются идеи и понятия. Покуда не узрят свое бессознательное — не смогут познать себя».

Осознаннее надо быть, товарищи, призывают писатели. Так мы даже не против.

Мысли в романе, если подытожить, концептуальные и интересные. А вот подача этих размышлений хромает.

Перед нами научная фантастика с массой терминов и технических описаний (еще раз привет Уоттсу). Начинается она предельно скучно (разве что серфинг корабля на плазменном потоке немного выделяется), чуток, и то не сильно, взбадриваясь лишь после высадки в Чаше.

Добавляют дегтя в бочку частые комментарии переводчика, регулярно и с удовольствием поправляющего и отчитывающего авторов. То они спектральные классы звезд перепутают. То цифры не сходятся, и вообще «не может корабль с ионным прямоточным двигателем развить такую скорость». То тут должно стоять это имя, а не то, а тут и вовсе явная ошибка в логике событий. Такое впечатление, что авторы сдали в печать черновой вариант романа, не вычитывая его от слова «совсем».

Язык средне-никакой: есть и ладно.

Что с героями-людьми? С ними дело тоже не «але». Персонажи не прописаны, лишены шлейфа роли (за редким исключением), психологических изысков, не запоминаются и не вызывают сочувствия. Даже описывать особо некого: серая масса, забывающаяся через пять минут.

Хотя внешне все более-менее в порядке. Нам предоставят две линии, соответственно две группы членов экипажа «Искательницы» – одна отвечает за контакт (не слишком долго и не особо удачно), вторая за вольное путешествие-приключение-выживание в абсолютно незнакомом антураже и за оммажи Стеньке Разину (время от времени их перебивают включения с борта корабля). Первая пытается понять что-то о хозяевах, вторая – об окружающем мире Чаши.

Разве что птиценарод в лице Мемор, которая недавно была Он, а нынче уже Она, вносит некий оживляж (благо глав от ее лица хватает). И то больше за счет тех самых размышлений о разуме, реакций Мемор на знакомство с непривычным для нее способом мышления гомо сапиенсов.

Эрго. Противоречивая научная фантастика, наполненная интересными размышлениями о разуме и подсознании. А вот к подаче этих идей есть вопросы.

P. S. Финала, даже промежуточного, не ждите, сюжет оборван на полуслове: парни, вас ждет еще две части!