Джон Краули «Глубина»

«Картина из слов и предложений,

или пейзаж человеческих желаний, страстей и трагедий»

Чуть больше недели назад ушел из жизни Джон Краули, писатель великий, а оттого и неоднозначный. И разве может быть лучшей формой выказывания уважения покойному, оказать ему должные почести и отдать последний долг перед ним, чем написание во многом комплимантарной, но притом честной, небахвальной и содержательной рецензии? Оставлю этот риторический вопрос без ответной риторики, перейдя к делу. А именно к обсуждению первого опубликованного Краули романа, но не первого им написанного (первым был «Машинное лето», которое я читаю прямо сейчас), под названием «Глубина».

Но собственно рецензию сложно начать без упоминаний как имени переводчика, так и издателя: Леонид Брунов сделал отличный, как мне кажется, перевод насыщенного, метафорического и почти поэтического слога британского, уже почившего, литератора, а Андрей Бурцев сделал добротную книжную форму для удобного и приятного «потребления» переведенного романа. Обоим за это спасибо. И особенно Брунову, т.к. без дотошной передачи всех красочных образов, детализированных описаний и многоцветных повествований, состоящих из непростого словесного сочетания на языке оригинала. Без всей этой работы адекватное, приятное и, в конечном счете, ясное чтение, освоение и понимание «Глубины» (буквально погружение в глубины текстуального характера) были бы попросту невозможны.

Итак, в первом романе Краули читатель имеет дело с чем-то, что можно назвать «мягким» постмодернизмом. Жанрово-стилистическое определение станет понятным, если объяснить противоположность указанной характеристики — постмодернизм «жесткого» образца. Под последним можно понимать литературное (и, видимо, кино- и т. п.) произведения, где сложность, многослойность и труднобарьерность фабулы, повествования, сюжета, внутренних и внешних отсылок, языковых игр, неологизмов, архаизмов, специальной лексики, аллюзий и прочих «мудреных», «нефрэндли-фо-ридер» и искусных атрибутов формы, а не содержания как такового выкручены на полную мощность. «Поминки по Финнегану» и «Радуга тяготения» — явные представители условного «жесткого» постмодернизма. А вот «Глубина» столь же явно — образчик постмоденизма «мягкого» пошиба. В каком смысле? В том, что здесь от читателя (надеюсь, правильно это понял) не требуется глубокой работы по поиску отсылок, подсчета числа слоистых оснований сюжета и словарика талмудической лексики. Совсем нет. Наоборот, от читающего необходими лишь получать удовольствие от нарочито раскошного, вкусного и живоспиного слога. И вот в последнем наиболее пробирается потсмодернистичность первой работы Джона Краули. И, наверное, последних. В объяснении этого места как раз и можно проделать переход от формы к содержанию, от текстуального каркаса к сюжетной авансцене «Глубины».

Если художники, поэты и писатели модернистского толка старались из своей жизни сделать произведение искусства, а само искусство привнести в жизнь других людей (не даром авангардное искусство на старте двадцатого века хорошо резонировало с революционными политическими событиями, а революционеры искусства с радостью шли в революционную же политику, не говоря уже о существовали нереволюционных, но инновационных, обновленческих и прогрессистских движений, где активнейшее участие исходило от разных деятелей, авторов и воятелей высокого), то мастера, особенно слога, второй половины двадцатого века поступали прямо противоположным образом. Нет, конечно, речь не о масле масленном, что автор после модернизма стал переносить жизнь в искусство. Это банально, тривиально и даже несколько нелепо. Речь о том, что текстуальное революционирование, практики стирания границ между выдуманным и реальным, между описываемым и собственно писанным стали центром нео(пост)авангарда. Акцент, или даже лучше сказать вектор, при транзакции между Жизнью и Искусством сменился с установки модернистского толка (т. е. от Искусства к Жизни, что именно Искусство, Художник и Писатель переделывает мир, «обискусствывает» мирское) на парадигму постмодернистскую: импульс из самой Жизни в лице где-то сублимируемых, в чем-то фрустрируемых, а иногда как-то реализуемых желаний, настроений и целеполаганий к преобразованию одними социальными группами и классами структуры, выстроенных другими группами и классами, частично из-за своей реализации, но в большей части из-за своей нереализованности, превносястя к Искусство и Литература. Обращение революции, начатой Искусством на территории Жизни, обернулась реакцией и контрреволюцией, давшей хорошего пинка Искусству. И оттого последнее пережило революцию внутри самого себя. Тяга к эксприментам, новому, разрушению Традиции и сметению канонов, к обрушению классических маркировок и обыденных демаркаций, к поруганию прежних ориентаций и нормативных комплексов нашли свой отклик у новой плеяды писателей. И среди них, конечно, Джон Краули и его «Глубина».

И здесь, наконец-то, мы подходим к главному. Сама поэтика данного романа, его языковое обустройство, его фиксация на описательном, а не действенном, его смещение акцента с сюжета на иномирские пасторали, на архаичные обычаи и исчезнувшие способы обживания, проживания и выживания в мире делают из литературы картину. Натурально превращают роман «Глубина» в полотно, в изобразительное искусство, где вместо красок — слова, вместо линейных очертаний — полоски из предложений, а вместо фигур и элементов — абзацы. Более того, здесь вспоминается одна из рецензий (в открытом доступе, не из специфических изданий и литературных журналов, рецензий, комментариев и отзывов более-менее подробных на этот роман Краули не так уж и много; и все же парочку таковых я отыскал) на данное произведение, с упоминанием картины Томаса Коула «Кубок Титана». Во многом именно такой образ мира и живописуется посредством литератульных практик Джоном Краули в «Глубине», разумеется, с добавлением иных художественных, портретно-пейзажных, решений. Только если, например, литературный эксперимент великого модерниста Льва Толстого показывает как бы в своем «полотне» (потому что известная эпопея Льва Николаевича скорее не становится из литературы изобразительным искусством, но силится стать лучше, монументальнее и точнее картинного искусства) целую эпоху, то краулинской опус, становящийся из книги подлинно полотном, старается проявить в себе, как на негативе, свет и тени члюдской извечной природы. Не потрет исторического периода и не натюрморт резни одного многочленного левиафанного тела-народа-нации с другим, но по пейзаж человеческих желаний, страстей и трагедий. Именно эти страсти предстают в войнах Редов и Блэков, в желаниях Справедливых и в трагедии всего этого странного, такого искусственного и вместе с этим столь естественного миропорядка. Локальной вселенной, рожденной из трагического и страстного желания в непонятном времени и неизвестном месте:

В целом, без этой вставки и всего остального разговора Наблюдателя с

, вполне было бы можно полагать сеттинг, лор и жанровую онтологию «Глубины» как часть из чистейшей фэнтезийной родословной. Но указанный маленький камешек, подробшенный в небесный глубокий колодец, разбивает каменный свод монотонно-гомогенной жанровости. А уж стилистика письма, переходы между пассажами с возвышенным фэнтези к абзацам с документально-историческому роману, от мест с красивой сказочной эротикой до эпизодов с сюрреалистной порнографией, от точек с грязным реализмом к запятым уже с научно-фантастическими описаниями (например, о восждении на край мира, очень местами напоминающий скитания персонажей по Миру-Кольцу Нивена, первый роман из цикла о коем вышел за пару лет до того, а учитывая заявляемую одвноременность написания, то это все витало в воздухе литературного времени). «Глубина» Джона Краули, как будто коулианская чаша, вмещает в себя все воды стили письма и жанры значительной части из книжных эпох у земного человечества, являя собой вино мудрости жизнеписания людского рода для иномирского читателя. А в самой чаше, которая и является мир Редов, Блэков и прочих иже с ними в романе, представляет жесткий, крепкий и быстро пьянящий коктейль из человеческих страданий, страстей и желаний, трагически циркулирующий по круговому контуру. Собственно, то, что в центре сюжета и филофоских размышлений британского фантаста здесь — циклический характер местного искусственного мироздания; и это, опять же, не секрет (достаточно почитать гуляющие по Сети рецензии на сей счет). Кстати, цикличность с намеренным отсутствием прогресса и якобы вечной жизнью, пусть по другому, но являет себя и в «Князе Света» Желязны.

Не собирая в единый пучок обобщений сказанное выше, порой сумбурно, с повторами, с излишними сложностями и частенько невпопад, остановлюсь на следующем: читайте чаще мертвых писателей, ибо это лучшая форма секулярной молитвы за упокой во имя этих почтенных усопших. И читайте «Глубину», которая глубже, чем кажется, оказываясь очень приятным и крайне интересным представителем «мягкого» постмодернизма. Видеть такие прелестные и вместе с тем поддающиеся не шибко сложным герменевтическим процедурам тексты всегда здорово. Жаль только, что редко...