Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «nikolay.bichehvo» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы:  1  2  3  4 [5] 6  7  8  9 ... 13  14  15

Статья написана 15 апреля 2016 г. 10:22

Дюже давно это было... Остались только азиатские могилы, черепа, ржавые кинжалы и стремена. Да легенды седых, как лунь, стариков. Послушай их, читатель...

На закате скакали верховые у границ Дикого Поля, по берегу Хопра.(Ныне земли Волгоградской области, Нехаевского района). Перемахнули через крутой буерак — и оторопели. Перед ними возник отряд вооруженных татар. А на бугре у реки высилась мечеть с полумесяцем, в селении сновали люди в ярких одеждах, ревели верблюды.

— Господи Иисусе! На нехристей-бусурман нарвались, — схватился за саблю молодой казачина. — Не время! Уходим на левый берег, — крикнул старший, вытягивая плетью коня. Кони с кручи кидались в речку, казаки направляли их к спасительному берегу, в густые вековечные леса.

Укрывшись в займище, гутарили у костра: — Места тут богатые и зверем, и рыбкой. Дичины хватит. Будем обживаться. А с татарвой сдюжим, не впервой.

Народ тогда на окраине России собирался отчаянный и бесстрашный — иначе не выживешь в полной опасностей степной жизни. Так в непроходимой глуши обосновался первоначально Тишанский городок, окруженный топкими ериками и озерами.

Поселенцы рыли землянки, копали погреба. Соорудили даже подъемный мост через глубокий овраг. На ночь или при набегах поднимали его. Чуть заря — по мосту выгоняли в степь пастись скотину. Для защиты семейств соорудили в глухом месте у крутого яра засеку — укрепление.

Из толстых дубов свалили крепкий завал, густо обложили его колючим терновником, посмеивались: «Попробуй теперь сунься, вражина!». Над синим Хопром, на горе высокой, обезопасили себя караулом с маяками. Отсюда сторожевые просматривали далеко местность по долине Хопра.

День и ночь начеку казаки, наготове и маяк-оповещение: деревянный высокий шест, обложенный хворостом и сушняком. Не забыли и про соседей-татар, выставив для наблюдения часовых на Меловой горе, недалеко от речки Тишанки.

При нападении татар дозорные поджигали маяк и уходили лесом, затем переплывали к городку. Когда же враг отрезал этот путь, то бежали караульные по буераку к Хопру и вплавь переправлялись под самой горой к лесному урочищу. Увидев пылающие маяки, поселенцы бросали все дела и спешили в укрытие. Кто владел оружием — бились с неприятелем. Немощные спасали орущих мальцов и пожитки, укрывались в засеке.

Вот так степные рыцари — казаки повсеместно держали оборону российских границ, и благодаря им можно было спокойно крепнуть и жить русскому народу. От набегов татар наши поселенцы были в безопасности, когда приходило весеннее половодье.

В свободное время жители, в том числе и женщины, переплывали на лодках-каюках на другую сторону реки, где нередко с Меловой горы взирали с любопытством на многолюдное селение недругов-соседей.

Самые отчаянные, собравшись ватагой, налетали вихрем и угоняли у татар лошадей, похищали чернооких красавиц, а то и клали буйны головы в густой хоперской траве, так и не успев поцеловать желанную.

Много ли, мало ли воды утекло, но сколько прожили казаки в таком опасном соседстве — неизвестно. По преданиям, пришло затем царское войско и с помощью казаков разбило неприятеля, разрушило мечеть и загнало ворогов в низовые степи...

А сейчас призовем на свет немых свидетелей тех давних лет.

Ибо станица Тишанская и ее юрт «принадлежат к числу замечательных в Донской области по сохранившимся до нашего времени развалинам каменных зданий, ...и древних могил», — оповещала читателей газета «Донские областные ведомости».

На правом берегу Хопра и пониже устья Тишанки громоздились развалины кирпичного здания, называемые «мечетью». Вокруг нее лежали остатки кирпичных жилищ.

Когда здесь стал возникать хутор Красный, то поселенцы сразу положили глаз на кирпич: «Печи хозяйкам ох и хороши будут, века простоят и нас переживут!», — и через время от громады той не осталось ни одного кирпичика.

«Кто опоздал, то лезьте под землю, в ад, в глубь, гляди, и вам кусочек обломится», — зубоскалили счастливчики. Желающие полезли — и обнаружили дивные погреба, выложенные когда-то пришельцами из крепкого красного камня. Ломами, поднатужась, поворачивали, а кувалдами били стены. Гул стоял несу- светный.

— Во, едрена мать, не тяп-ляп в старину ложили! Все, что можно, разобрали и развезли. Постепенно хутор, дворов этак под семьдесят, расстроился на старинном городище. Случайно близ хутора Ротанова, где навеки притихли древние курганы, обнаружили выложенное из дикого камня массивное сооружение.

Вскрыли с опаской — из чернеющей пустоты дохнуло тленом и гнилью. Полезли: «Сгинь, нечистая сила!». Подняли из подземелья, считай, сто возов камня. Кирпич тогда очень дорог был, не по карману многим.

На станичном кладбище на высокой горе над Хопром (существовало оно с 1826 года) при погребении усопших «...вырыты были по две человеческих головы необыкновенной величины и при каждой из них по глиняному кувшину, а в 1871 году мая 5-го, там же вырыт остов человека тоже очень большого роста, вместе с оседланным конем, при котором найдены... железные стремена и удила азиатской формы».

— Что за воины-великаны жили здесь? Что за подземный мавзолей? Каким богам поклонялись? — вопрошали друг друга тишанцы.

— Может, это кочевники Золотой Орды или их пленники, кого в жертву живьем приносили?

— А надысь при рытье погреба нашли кости семи человек в сидячем положении: рядком один подле другого, а возле них притулилось трое детей — скелетиков и в коленках по глиняному горшку, — ходили вести по станице.

Сведущие добавляли: «В буераке Рыжки, что в Тишанку впадает, при рытье землянки выкопали груду костей человеческих, а среди них кинжал, медный таз и серебряный богатый браслет. Клады где-то зарыты».

Описывая эти необычные находки, газетчики, нагнетая страсти, сообщали дополнительные сведения. Оказывается, в степи обнаружили древнее захоронение. Из провалившихся темных могил, обложенных замшелым камнем, торчали белые скелеты. Могилы располагались строго на юг. Со временем о них забыли.

На месте погоста над чьими-то костьми людскими сделали шумное хуторское гумно, где дружно молотили и веяли хлеб, а майскими ночами здесь целовались влюбленные.

Но вернемся к тому, что жизнь тишанцев после изгнания татар стала безопаснее и привольнее. Теперь на обоих берегах стали выпасать скот, устраивать базы, курени. Но ухо держали востро! Ибо набеги степняков повторялись.

А Россия в это время воевала на дальних рубежах, раздавалась смутами, шаталась от голода, пьянства и эпидемий, любила, трудилась и крепчала. Поколения донцов незыблемо стояли на седых курганах, при маяках.

Татарские нападения со временем на наш городок становились все реже и реже, но все больше его затапливало весеннее половодье. Вот тогда и решили перенести его на правую сторону Хопра.

Военным эпизодом станицы стало участие в Булавинском бунте. Видный сподвижник К. Булавина атаман Голый происходил, по-видимому, из Тишанской. В октябре 1708 года, невзирая на непролазную грязь и проливные дожди, потянулись к Голому и Колычеву конные и пешие восставших.

«Пришли к ним с Казанской и Мигулинской, и Тишанской... да с хоперских и бузулукских станиц такие же воры». Правительственные полки на Дону испытывали тогда затруднительное положение: «...воров умножается от часу больше, зело поход труден, перво: что позднее время — кормов нет, все выжжено..., а у них, воров, ружья и пороху довольно».

Однако многотысячный отряд Голого с нашими тишанцами потерпел поражение, и учинена была зверская расправа. Самого атамана четвертовали в Москве. Следующая трагическая полоса в истории земли Донской и станицы началась в 1791 году.

К России после заключения Ясского мира отошла Кубань. Правительство повелело создать там оборонительную линию. Кто выживет лучше всех в пекле? Конечно, боевые казаки!

По указу императрицы на линию требовалось поселить три тысячи казаков донских полков с семьями.

— Господи помилуй! Да кто же потащится на чужбину с Дона-кормильца и бросит все нажитое потом и кровью? — заволновались бабы, вытирая сопли младенцам.

— Да и право самого Войска переселять казаков только по жребию будет нарушено, — роптали. Последовали резкие отказы от этого недоброго переселения.

Власти же требовали немедленного возвращения на Кубанскую линию казаков, самовольно оставивших ее. Страсти накалялись и охватили по Дону около пятидесяти станиц. В Тишанской прослышали, что не везде приняли грамоты о переселении:

— Съезжать и мы не будем! Жили здесь и помрем! — стоял крик над майданом так, что галки шарахались с колокольни. Станичный атаман Евдоким Мазин напрасно надрывался:

— Атаманы-молодцы, побойтесь Бога, не противьтесь власти государыни... Много раз созывался общественный сбор — да все бестолку. Число недовольных с каждым разом росло, и волнение принимало грозные размеры. Партия стариков — за переселение.

Душой их был бывший писарь Ермол Степанович Селиванов. Но почетные деды поняли, что каша-то заварилась крутая, и им ее не расхлебать, свои бы головы сберечь.

Из станицы в станицу скакали спешно доверенные — решено было всем грамоты о переселении не принимать и на том крепко стоять!

— Эге, да это же бунт супротив правительства, — сокрушался Мазин. Но, покумекав, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, не стал противиться станичникам. Только Селиванов набычился, не переставая уговаривать станичников, чем довел их до белого каления.

— Хватит брехать, старый пес! Или отведаешь вострого кинжала, сидел бы себе на печи, злыдень!

Перепуганный Селиванов заперся на все засовы, спустил с цепи лохматых кобелей и долго не показывался народу.

Для подавления смуты на Дону вышли с барабанным боем, пушками тысячи солдат и казачьи карательные отряды. Для публичного наказания возмутителей по станицам поехал собственной персоной князь Щербаков, командующий правительственными войсками.

Тишанская встретила военных угрюмо. Атамана Мазина, невзирая на седины и старость, к тому времени высекли на майдане плетьми при всем честном народе. Отведали горячих плетей императрицы многие станичники.

Пострадала Тишанская и от солдатского постоя. Но попробуй пикни, если окромя других тягостей «...одна подводная повинность так была тяжела, что для отправления ея станица была разделена на две части, причем даже четырнадцатилетние отбывали эту повинность наравне с другими».

Надо сказать, что регулярные войска с Дона не отзывались еще спустя два года после разгрома восстания из-за непокорности жителей.

Расправа на Дону оказалась короткой: возмутителей тысячами нещадно наказали, других погнали всей семьей на Кубанскую линию.

Только по Хопру отправили 85 многодетных семей, в том числе из Тишанской. Екатерина II, желая потом расположить к себе казачество, подписала 24 мая 1793 года жалованную грамоту Войску.

За ним закреплялись «на вечные времена» все изобильные земли и угодья (как будто казаки ими до этого не владели). Торжественно встречало Войско Высочайшую грамоту и хлеб-соль Ее Величества; старики всерьез, молодые — с усмешкой. Во все станицы разослали о том войсковую грамоту.

В нашей станице «...многие из почетных стариков принесли полученную частицу Царского «золотого» хлеба (такое название сохранилось у нас в народных преданиях доныне) домой и по крохе разделили всем членам семейства», — читаю я страницы давних лет.

Вместо одного дня праздновали, гуляли тишанцы целых три, ибо трезвостью великой не страдали.

— Ежели царица будоражила нас высылкой поди два года, — вспоминали старики, — то, считай, 20 годиков лихорадила земельная тяжба с соседями.

Притча в том, что тишанские юртовые земли стали уменьшаться по причине малолюдства, поэтому удобные для обработки и заселения земли лежали взапусте.

На них-то и позарилась Казанская станица. Но в 1756 году Войсковой грамотой, присланной в Тишанскую, Казанской отказали в отводе добрых земель по Песковатке.

С этого и началась эпопея борьбы с целым отрядом станиц: Казанской и Алексеевской, Лукьяновской да Карповской. Зеленые кущи хоперского займища, чистая родниковая вода, жирная земля тишанская с изобилием дичи не давали спокойно спать.

Сначала соседи захватывали пашни при вершинах буераков, затем начали гонять скот на удобные для них водопои, охотиться тайком — и с годами, осмелев, присвоили те места. Тишанцы им и юшку красную из носа пускали, и скотину угоняли с матом-перематом, но ничего не помогало.

Тогда пожаловались на лихое самоуправство в Войсковое правительство. Но, увы, власть сочла, что надобно поделиться малость. В 1785 году отошла алексеевцам лучшая землица.

Масла в огонь подлил старшина Вешенской станицы Боков, населив у Солоновского целую слободу «вольношатающихся» малороссиян, беглецов из херсонских и полтавских краев. Войсковому же правительству представил дело так, что де земли те войсковые пустуют, пропадают почем зря.

Так возникла и разрослась со временем слобода Солоновка. Малороссияне наводнили тогда Донской край. В нашей станице насчитывалось до 60 украинцев, из коих половина... полногрудых молодиц-озорниц, распевавших ясными ночами парубкам:

Тида-рида, тида-рида,

Заризала баба дида.

Повисила на килок,

Шоб не бигав до дивок,

Ешь, ешь, молодец,

Це ж из дида холодец!

Хохлы, приписанные к станицам, отсылались на всякие работы, в том числе и войсковые. Употребляли их и на семейное поселение в числе казаков. Лишь в 1873 году, спустя более половины столетия, они смогли, наконец, перейти из разряда крепостных при станицах в разряд донских казаков.

Скоплялась на Донщине и масса беглых — «бурлаков». Бесконные, безоружные, безодежные, голодные, они многие годы были самой бесправной и неуправляемой толпой.

Не попавшие в казаки рвали жилы по найму и нередко жаловались (бесполезно!) Войсковому начальству:

— Хлебопахотной землицы и скотины у нас нету, перебиваемся с сухаря на квас, а нас, слабосильных, посылают нынче в отдаленные места горбатиться, — писали из Тишанской бурлаки Губин и Жеребцов в 1768 году.

А что же наши бравые тишанские казаки?

В 1799 году числилось 232 служилых и 103 отставных. В секретном Оренбургском походе на Индию участвовало их 70 человек.

Отличились в великой народной войне с французами и, возвратившись в 1814 году, зажили по-европейски.

Повыбрасывали в овраги дедовские сохи, завели плуги с острыми лемехами. Курные задымленные избы переделывали на манер немецких, французских в опрятные домики с цветущими палисадниками, с теплыми ватерклозетами. Хозяйствуя лучше, развели рабочих волов. В станицах без сей тягловой силы делать было нечего. Крутолобые и мощные, с ярмом на крепкой шее, тянули они скрипучие повозки с бревнами и зерном, арбы с сеном. Направлялись на них даже в далекий из- воз — «ходку», погоняя криком «цоб-цобе».

Явилась у тишанцев и первая частная школа, а в 1866 году открылось приходское училище. В старину тоже умели считать денежки и получать прибыль. Общественные станичные доходы состояли прежде всего из питейных.

Шли деньги и за прогон через юртовые земли на р. Песковатка купеческого скота. Стали отдавать купцам за плату пастбища под выпас гуртов. Накручивали рубли и три водяные мельницы на р. Тишанке. Правда, опосля упустили две в руки пронырливых частников.

На откуп отдавали богатое рыбой озеро Заозерное. Приверженность донцов к духовно-религиозной жизни была самобытной, но сильной. Первую церковь тишанцы возвели возле Красного озера и Хопра во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Отличалась она бедностью, да и доходы приходского сельского духовенства весьма скудными были.

В 1792 году освятили здесь новый храм Божий, из дуба. Не пожалели общественных денег на обустройство приходской церкви. В 1820 году внесли личные пожертвования, да еще добавили 6 тысяч рублей ассигнациями, что считалось немалым. Ибо общий капитал станицы в 1827 году, к примеру, составил 3 тысячи рублей и только к 1851 году вырос до 25 тысяч.

В церкви появился богато украшенный иконостас, с иконами в серебряных ризах работы именитых московских мастеров. В октябре 1851 года, разбогатев, обратились с просьбой о строительстве нового храма. Но тут началась Восточная война с турками, и стало не до того.

Только через семь лет последовало разрешение на возведение нового храма, и правительство утвердило смету аж на 40 тысяч рублей (исключая иконостас).

Охнули станичники, но выход нашли ловкий, испросив льготу и при ней освободили от службы 150 казаков на два года. Семь лет шла оживленная стройка. Среди зелени тополей вознеслись в небо 5 куполов византийской архитектуры, крытые белым железом.

Церковь, трапезную и колокольню опоясывала ограда из кованного железа на фундаменте из тесаного камня. Караульню сложили из красного кирпича. Полы в каменной церкви выстлали из железных плит, навечно. Весть о красоте и благолепии храма вместе со звоном колокольным далеко разнеслась по донскому краю. Шутка ли, его вместилище, кроме алтарей, составило 800 квадратных метров. Стоимость тоже впечатляла — 47 тысяч рублей звонким серебром.

Станица имела храм один из великолепнейших в области Донского Войска как по архитектуре, так и по ценностям украшений.

А вот что говорили тогда современники: «Относительно нравственности жителей нашей станицы можно сказать, что чувства религиозные имели большое влияние на их быт и действия».

Наверное, возрождение казачества немыслимо без восстановления храмов, духовных училищ и духовенства, без приоритета русской православной церкви...

По окончании Восточной войны по Хопру открылась шумная навигация.

На Дону быстро развивалось земледелие и хлебная торговля. Тучные нивы золотились вокруг Тишанской, которая щедро продавала зерно. Воронежские, тамбовские и иные купцы наперебой скупали у жителей хлеб. Под ссыпку возводили они огромные амбары. Прямо к пристани спускались кущи садов, в которых до утра весело гужбанили купчихи с казаками. Со всего Бузулука спешили наперегонки хлебные обозы; обгоняли друг друга приходящие за зерном суда из Балашова, Борисоглебска...

Казаки побойчее «за собственными расходами» вывозили хлеб на продажу в неблизкий Царицын и Ростовскую крепость.

С устройством железных дорог навигация заглохла, а 20 сентября 1866 года станицу заволокло дымом и копотью.

Пожар пополз с берега Хопра: при нагрузке баржи какой-то забулдыга не загасил цигарку. Вот так и начинались массовые пожары, от которых сгорали целые станицы. Полыхали курени и базы, жутко ревел и гибнул скот. Огонь истребил 117 жилых домов. Более пятисот душ остались без крова и были приведены в крайнее разорение.

Только спустя и десять лет погорельцы не смогли оправиться от беды. На благодатных землях жирели тучные отары овец, нагуливал мясо крупнорогатый скот, вздымали пыль до небес табуны крепких лошадей. Последних косяками пригоняли служивые из-за Волги, башкирских, вятских и других пород.

Смешавшись с местными, они производили самых надежных в службе коней. Домовитые казаки здесь имели от 70 до 90 лошадей, до тысячи овец, от 100 до 150 голов рогатого скота. Вот так умели хозяйствовать фермеры того века!

Кладезем были и леса юртовые, радовали глаз. Но жадность и нерадивость свели лес на корню. Да так постарались, что потом за день можно было набрать лишь захудалый воз каких-нибудь кольев. Остались одинокие корявые и дуплистые столетние тополя, вязы да вербы, ни на что не гожие и ждущие своего последнего часа от удара молнии либо от буйного урагана.

Осенью 1859 года половину лучшего урочища тоже разделили на порубку. Правда, затем в защиту леса правительство распорядилось:

«Всем казакам сажать по 25 деревьев каждому — и ежегодно!». Тишанские леса восстановились: спасибо прадедам, что сумели сохранить для потомков красоту заповедных чащоб.

Торговля в Тишанской находилась в руках иногородних. Из пяти постоянных лавок на площади только одна, да и то самая никудышная, принадлежала казаку. Навыки в коммерции давались как-то с трудом. Скупкой скота занимались единицы.

А вот разведение скота повлекло развитие солевозных дел где-то с 1820 года. Зажиточные пускали за солью на Маныч пар по десять волов и ездили раза по два в лето. Другие хаживали туда постоянно, имея пар по двенадцать. Потом по невыгодности ходки туда прекратились и ездить стали на Волгу, но уже по 5-7 быков. Завозили соль, рыбу, деготь, сосновый лес.

Сбывалось все в основном на двух здешних ярмарках. Девятопятницкая проводилась в конце мая — начале июня, а Сорокомученическая — 9 марта. Первая существовала, когда к приходской церкви на богомолье стал стекаться народ из разных местностей. Вот сюда и стали съезжаться торговцы. Правительству ничего не оставалось, как утвердить ярмарку в 1825 году.

Вторая, по торговле рогатым скотом, открылась в 1860 году.

Я мог бы пространнее изложить историю жизни станицы Тишанской, но представляю сие местным пытливым краеведам.

Напоследок приведу газетную корреспонденцию 1873 года, проникнутую здоровым оптимизмом:

«Трудолюбие наших граждан казаков обещает много хорошего в будущем: не говоря уже о мужчинах, известных, как и все казаки, своей привычкой ко всяким трудностям, — женщины в такой же привычке и неутомимо во всех хозяйственных работах почти не уступают им».

Да, станица Тишанская славилась как крупный культурно-хозяйственный центр Хоперского округа, Донщины в целом.

Но где же слава былая?

И возродится ли она во имя продолжающейся жизни? — вопрошаю я...

© Copyright: Николай Бичехвост, 2014

Написать рецензию

Николай, очень интересно и познавательно. Восхищаюсь Вашему умению находить нужные источники и собеседников

с уважением

Юрий Баранов 26.08.2015


Статья написана 8 апреля 2016 г. 10:33

Стрелялись на благородных офицерских дуэлях и по пьяной лавочке, из-за карточного долга и казнокрадства, из-за любви несчастной — всяко бывало. Но чтобы прокурор порешил с жизнью — такое и в столетиях редкостный случай.

И вспомнил я, что более века назад подобная трагедия произошла с прокурором Войска Донского Михаилом Грековым.

По семейным преданиям, основателем рода Грековых был отчаянный грек Калактарони. Жаждая свободы от турок-завоевателей, очутился беглец на вольном Дону. В 1670 году на шумном майдане приняли грека в казаки и три отпрыска его дослужились до старшин. Вот и стали сыны Эллады кликаться на Руси казаками Грековыми!

Отважные внуки его переплюнули всех — стали дерзко боевыми генералами Дона. И где только не сражались Грековы — в огнях кампаний итальянских, прусских, турецких... И везде храбро!

Прадед Михаила — Евдоким Греков — имел аж шестерых сыновей. И все генералы! От одного из них и происходил отец нашего героя. В чине полковника женился на дворянке Себряковой, был такой зажиточный род в Усть-Медведицком округе донского края.

Рожденному в Новочеркасске Михаилу Грекову родители дали приличное воспитание. Выходит, не балбес был, ежели отправили его в Санкт-Петербург и определили, не жалея ассигнаций, в престижное Императорское училище правоведения. В открытое Николаем I сие заведение в 1835 году ринулось около трехсот отроков, но цепкие профессора пропустили в двери лишь 54 воспитанника.

Директор училища обер-прокурор 2-го департамента Правительствующего Сената Пошман поощрял способных юношей.

Не без его влияния Греков после окончания училища приступил к службе при департаменте министерства юстиции. Министерство возглавлял генерал-прокурор Д. Н. Блудов, писатель и историк, друг Пушкина, Дмитриева, Жуковского, Карамзина и других знаменитостей.

Под сенью мудрого Блудова, который умело подбирал чиновников в свой департамент, юный правовед Греков прослужил три насыщенных года.

Но православный Дон-батюшка звал к себе, домой. И Греков сменил сиятельный Петербург на родную и грязную столицу казачества — Новочеркасск. Не побрезговал три года серой службы канцеляриста у наказного атамана Дона Хомутова, кинутого судьбой тоже из Санкт-Петербурга.

Здесь и наступил для Грекова взлет карьеры. Талантливый юрист обратил внимание войскового начальства, оценили его трудолюбие и блестящую образованность, великолепное знание уголовного и гражданского законодательства, тем паче среди массы "мохнокрылых" чинуш.

Радостен был для него цветущий май 1855 года!

Министерство юстиции внесло предложение в Правительствующий Сенат и последовал именной указ о назначении Грекова помощником прокурора Войска Донского по уголовным делам.

Началась новая жизнь! И каждый день этих 17 лет будет им отдан служению закону на благо земли донской.

Вскоре за усердие произвели его в титулярные советники, затем в коллежские асессоры — чины редкие по тому времени на Дону. Странности удачи продолжались. В 1859 году войскового прокурора Быкова отозвали от должности.

Министр юстиции генерал-прокурор Панин своим предписанием назначил на этот важный пост Грекова, возрастом всего 32-х лет.

...Многообразные обязанности Грекова простирались на семь округов земли Войска Донского, в которых служило семь подчиненных прокуроров, или окружных стряпчих (так их тогда величали). Трое из них располагались на нынешней территории нашей Волгоградской области.

По "Памятным книжкам Войска Донского" — старинным ежегодникам тех давних лет — мне удалось восстановить имена первых прокурорских работников на Дону, добрая память о которых у нас ныне позабыта.

Весь "аппарат" Грекова в стольном граде Новочеркесске состоял из прокурора по уголовным делам Кутырева и по гражданским — Долотина да одного захудалого письмоводителя. Вот и все! Не то что ныне!.. И ведь справлялись!

Во Втором Донском округе за законом строго бдил прокурор Борисов в станице Нижне-Чирской. В округе Усть-Медведицком гремело имя прокурора Калинина, жившего в одноименной станице. В Хоперском округе имелся прокурор Билев в ст. Урюпинской.

"Господа, служить надобно честно, — отчеканивал Греков коллегам, — и преследовать всех прохиндеев, мздоимцев и мошенников независимо от чина-должности".

В мае 1866 года на Дону ввели судебных следователей. Этой реформой вплотную занимался он, не допуская на эти должности приставов да квартальных надзирателей, нередко ранее судимых. Затем начала действовать донская конная полиция, а сыскные начальства в округах края выросли в сильные полицейские управления.

И за все отвечало донское "око государево" — Греков и команда его малая.

За "охранение порядка", правильное расследование и нет ли "сокрытия нетерпимых злодеяний". Они заботились "об охране выгод и прав казны", участвовали в дворянских и иных заседаниях, давали заключения по юридическим вопросам, возбуждали уголовное преследование...

Так и выполняли бездну дел, ибо были по закону "взыскателями по преступлениям и защитниками невиновности".

Жаловались Грекову его прокуроры: "Невмоготу ведь бывает. Местные властолюбцы нагло пытаются подмять надзор под себя, а жандармерия бесцеремонно вмешивается в дела наши".

Трудно ему было утешить коллег верных, если всесильный Сенат за неопротестование прокурорами неправосудных приговоров подвергал их крупным денежным штрафам даже спустя несколько лет после вынесения приговора судом. А за неправильно учиненный уголовный иск привлекал их к ответственности как за ложный донос.

Читатель мой, неужто так было и исчезла та стародавняя ответственность в наши "светлые" времена..

Строго спрашивалось с прокуроров и за арестованных. Греков еженедельно проверял места заключения и каждые полгода держал ответ-отчет перед министром юстиции об арестантах в тюрьмах округов и войсковом остроге, и ежегодно — о подсудимых по делам.

Нередко после нагоняя министра собирались они в атаманском дворце с Хомутовым, председателем коммерческого суда М. Марковым, предводителем областного дворянства М. Себряковым и обсуждали:

"Прет преступность среди казаков и иногородних, мусульман и православных. Растет воровство, конокрадство, подделка паспортов, убийства и нападения. Бабы-то вконец озверели, половину всех убийств совершают. Требуется поднимать нравственность и религию. Даже дворяне испоганились — идут под суд десятками".

Многое они делали для преодоления убогой жизни казаков и их просвещения: "Сидеть надобно не только в седлах, но и в театре, читальнях, школах да гимназиях, коих еще мало".

Атаман Хомутов, даже измотанный делами и имея семью, оставался неуемным ловеласом и дамским угодником, что и при гусарской жизни в Петербурге.

Греков же усмехался: "Извини, атаман, здесь я тебе не компаньон".

Ибо женился Греков по страстной любви на красавице Слюсаревой, и она щедро одарила его семью детьми.

"Но счастье — словно маков цвет:

Сорвешь цветок — его уж нет!"

...Вторым браком он женился в 1867 году. Под венец с 40-летним прокурором пошла юная Оленька Данилова, дочь войскового старшины.

Она была воспитанницей атамана А.Потапова, в доме которого прокурор был частым гостем и приглядел ее. Веселая и пышная свадьба сулила им долгие годы супружеского счастья (а судьба тайно готовила панихиду).

Многочисленное семейство его поглощало небольшое жалованье, и быстрое продвижение в чинах оказалось кстати.

А тут подоспело в 1870 году положение о выделении донским генералам, штаб- и обер-офицерам земель на правах потомственной собственности. Грекову на его генеральский чин выделили добротный земельный надел, что дало ему дополнительное обеспечение.

И если его неугомонное семейство росло и крепло год от года, то дом Хомутовых вряд ли был счастлив.

Сожалела прокурорская чета:

"Сыновья-то у Хомутовых растут шалопаями, погрязли в кутежах, а служить престолу отказываются. Дочь насмерть разбилась, с качелей упавши. Атаманша возомнила себя "донской царицей" и самодуркой прослыла. Беда нашему славному атаману".

Удивляешься, как Греков находил время и силы для исполнения множества других ответственных должностей.

Он усердно вникал в дела комиссии народного продовольствия и заслужил орден Св. Станислава II степени с императорской короной.

Десять лет трудился в комиссии по постройке огромного собора в Новочеркасске и награжден орденом Св. Анны III степени.

Долгое время нес груз директора городского комитета о тюрьмах, поспевал участвовать в делах областного статкомитета, состоял членом присутствия по крестьянским делам.

Когда Хомутов учредил комитет для свода воедино всех войсковых узаконений за четверть века, то к Грекову за его мнением обращались не только члены комитета, но и лично атаман.

"Горький твой хлеб прокурорский. Нету тебе ни минуты покоя. И прихварывать стал, а вокруг куча-мала детишек неразумных. Пожалей ты себя хоть сам", — плакалась молодая жена, поправляя на генеральском мундире ордена да медали за Крымскую войну, освобождение крестьян от крепостной зависимости.

Кабинет Грекова не закрывался, валом валили к нему простолюдины из захолустья, никого он не чванился. Крышки столов прогибались от прошений да казенных дел.

Многих донских юристов он вывел в люди: сам эрудит, благоволил к талантам. В его бытность проявили себя в юстиции наши земляки: М. Х. Сенюткин из Усть-Медведицкой станицы, Х. И. Попов из станицы Букановской, А. А. Карасев из станицы Островской. Писатели и славные краеведы, книги которых о донской старине ходко расходились по всем городам и весям.

Однако чиновники-лихоимцы, что клопы из перины, бросались на войскового прокурора:

"Мерзавец, сам не берет и другим не дает брать. А доносы от него отскакивают, что от стенки горох. И не спихнешь его в яму".

Бескорыстие Грекова заключалось, наверное, не в богатом состоянии, сколько в редкой честности и порядочности.

Расстроенное годами здоровье его, необходимость заняться запущенным имением и воспитанием чад своих заставили уйти в частную жизнь.

Подав с неохотой прошение, он приказом по министерству 24 декабря 1872 года был уволен со службы.

В следующие годы были открыты новочеркасский и усть-медведицкие суды, но он не пожелал перейти на такую же суматошную работу.

Увлекся вдруг одержимо сельскохозяйственной деятельностью, не вылезал из своих имений и зимовника, не боялся испачкать руки.

Во вьюжные зимние вечера большой дом его в Новочеркасске сиял огнями, подъезжали резвые экипажи, звучала музыка.

"Это Греков, как и прежде, устраивает роскошные вокальные и драматические вечера, вот жизнь-то, позавидуешь", — переговаривались продрогшие, как собаки, полицейские.

А публика расфуфыренная лицезрела на сцене его, франтоватого исполнителя, с элегантной бородкой, энергичного, как и в дни молодости.

Фанатик литературы и чтения, он не только находился в курсе этих событий, но и дерзал и творил сам. Стихи его десятками с удовольствием публиковали толстые журналы даже в столицах.

Ценилось его вокальное хоровое сочинение "Два великана" на слова Лермонтова.

Может, сочиненное в память незабвенного Хомутова и Лермонтова, служивших в одном полку. Так Греков невольно совместил с ними в истории свое имя.

Отзывчивый душой, он жертвовал неоднократно крупные денежные суммы на пособия бедным учащимся с Медведицы, Хопра, Бузулука...

Но по ночам его жутко мучили невыносимые боли и стали одолевать все чаще. Это была расплата за напряженный и ответственный труд прокурора.

Он выезжал в столицы и за границу, где маститые профессора пытались поправить его здоровье. Увы, усилия медицинских светил облегчения не приносили.

А он все надеялся на чудо божье, сохранив гибкость мысли, богатство памяти, яркую речь и известность.

24 августа 1883 года на весь Петербург прозвучал выстрел, поднявший из кресел всех юристов. Это изможденный Греков лишил себя жизни выстрелом из пистолета, истощив силы свои и терпение от мучившей годами тяжелой болезни...

Шло время. Россия продолжала жить шумливой жизнью, на небосклоне юриспруденции появлялись новые светила.

В труде и напряжении сил они верой и правдой приносили пользу Отечеству.

Как войсковой прокурор, камергер двора Его Императорского Величества и статский советник Михаил Васильевич Греков...

Много ли в нашей стране великих подвижников юстиции, подобных Михаилу Грекову, и почему тогда махровым букетом расцвела и процветает крапивным семенем ныне коррупция, казнокрадство и мздоимство в нашем любезном Отечестве, среди власть предержащих?...

© Copyright: Николай Бичехвост, 2011

Рецензии

Николай,добрый вечер.Вы,молодец.Что пишите историю России.Не представляю

какие горы архива и другие источники вы перелопатили.Пусть молодежь видит ,как жила Россия.

Виктор Смирнов 4 15.11.2011


Статья написана 5 апреля 2016 г. 19:11

Сталин, попыхивая трубкой, вчитывался в опубликованное для большевистской России едкое письмо «попа-расстриги» Ионы Брихничева с жалобой на председателя Антирелигиозной комиссии при Центральном комитете партии Ярославского.

Этот Брихничев негодовал, что даже евреям «можно быть антирелигиозными в крестьянской стране, а нам, русским, вынесшим и ссылки, и крепость, и десятилетние скитания с волчьим билетом при царизме, двадцать лет служившим революции, — нельзя быть антирелигиозным, потому что я, например, двадцать лет тому назад был попом.

Лично Ильичом моя деятельность одобрена на 8-сьезде Советов… Партия, где ты?».

Так это же его кавказский земляк, они с Ионой в Тифлисской духовной семинарии зубрили закон Божий да латынь, — поморщился Сталин.

Да, с Ионой они, кажется, дружили, тот сын чумазого кузнеца, а он сын захудалого сапожника, и оба с одного года рождения. Помнится, в семинарии он, Иосиф, и узнал впервые о марксизме, прочитав с благоговением затрепанную брошюру «Азы марксизма». Тогда — то он, двадцати лет от роду, отложил в сторону Библию и отважился сменить рясу и сан будущего священника на судьбу гонимого революционера.

Сталин заходил по кабинету, запыхтел трубкой — и распорядился молчаливому секретарю доставить ему,… нет, не бывшего служителя церкви Иону, а личное дело того, ставшего теперь уже большевиком. Что он, так быстро перекрасился в безбожника?- усомнился Сталин. Помнится, что Иона учился усердно в Кутаисском церковно-приходском училище и в семинарии.

Вот потом и решим, как поступить с этим дерзостным писакой, и дадим ответ на его колючий вопрос «Партия, где ты?». А что автор ссылается на Ильича, то место его почившего заступника определено в Мавзолее, а вот где будет место Ионы?..

За окнами Кремля шел бурный 1925 год, и напористо шагала в гонениях на церковь и ее служителей, самоуверенная республика Советов.

Через время на зеленом столе Иосифа Виссарионовича лежала пухлая папка на Иону Брихничева. Сталин любил думать и анализировать, прорабатывать неожиданные решения и сложные документы. Он открыл папку и углубился в изучение материалов. И они огласили вождю, чуть ли не исповедь сына своего сумбурного века.

Да, они, друзья-семинаристы, пошли разными дорогами, но пути их пересеклись не сейчас, на столичном уровне, а намного ранее — в уездном Царицыне на Волге, где работал и оставил зримый след каждый из них.

…Итак, Иона, после семинарии, получил сан священника и приход в селении Пасанаури. Стал толковым пастырем, но вскоре благочестивые прихожане, церковь из камня, маленькие сакли и большие снеговые горы остались далеко позади — его перевели в Тифлис. Стал он преподавать закон Божий в кадетском корпусе.

Иона попал в самое пекло революционных столкновений 1906 года. Ужасался он, как полыхали до небес нефтяные пожары, как стычки переходили в страшную межнациональную резню, как собаки облизывали кучи окровавленных трупов, как со злобой проводились повальные облавы и обыски. Тифлис был объявлен на военном положении.

И перед сном Иона истово молился, чтобы виденное им зло никогда не повторилось, даже во снах божьих! И восстав с колен, долго задумывался о неисповедимых путях господних, людских. Но что ведал он о собственной судьбе?!

Сталин отодвинул дело, отхлебнул из стакана чай и задумался. Да, тогда в Тифлисе, Баку, Батуме, выжимали из местных рабочих пот и кровь на нефтяных промыслах мировые нефтяные короли. Эти шведы Нобели, французы Ротшильды, всякие Тагиевы и Манташовы. Худосочные работяги не стерпели, жгли вышки и керосиновые склады, пошли насилия, забастовки — все перемешалось! Полицейские в Тифлисе избивали и стреляли в бунтующих.

В ту пору он входил в состав Тифлисского комитета РСДРП и вел схватки против жестокого военного правления и нефтяных баронов. Наверное, и стал тогда настоящим большевиком, назвал себя «Коба»… Убеждал неустойчивых, что будет ещё и на нашей улице праздник! И не сдавались боевики-террористы, эти «ангелы смерти». А затем он покинул Тифлис….

Да, но что же делал тогда святой отец Иона?

И Сталин перевернул следующий лист…

…Оказывается, Брихничев не дремал! В Тифлисской газете «Возрождение» появляются статьи этого негодующего священника, который разил черносотенцев и церковнослужителей, сеющих вражду между русскими, армянами и евреями, протестовал против насильственного приобщения инородцев к русскому образу жизни. Напоминал о священных библейских заветах!

Решая пробудить могучие, но дремлющие силы народа, сей пастырь с приходом весны 1906 года выстреливает — номер за номером газету «Встань, спящий!». Насыщает ее религиозно- прогрессивными статьями. Это был страстный, с религиозным смыслом, протест против деспотии, тирании властей! На улицах бунтующий люд, отставив заряженные дробовики и ружья, выхватывал его духовные газеты из рук мальчишек-разносчиков. Газета запрещалась, полиция изымала крамольные номера, но издание, словно волшебная птица-Феникс, восставало из пепла и — воскресало под другими названиями!

Буйный Тифлис гудел как растревоженный улей, и добавлял огня в него своими пламенными призывами Брихничев. Этот неистовый правдоискатель в церковной среде! Вообще-то протестующие священники обычно не подписывались под своими статьями, дабы избежать наказания властей, но Брихничев был весьма смел! Гласил:

Я не поэт, но сердце жаждет песен

Могучих, грозных как набат…

Я не поэт, но мир цепей мне тесен

Как и тебе, мой скромный брат…

Вот тогда и началась духовно-пропагандистская и литературная судьба священника Ионы Брихничева! — проницательно определил Сталин, листая страницы дела.

…А царский наместник на Кавказе, не сумея совладеть с этим мятежным святым отцом и находясь в небывалом раздражении, направляет на него возмущенное письмо обер-прокурору Святейшего Синода! Негодующее подчеркивает, что статьи Брихничева оказывают вредоносное влияние «на средние, и низшие классы и войска»! К тому же тот оглашает и щедро оделяет мирян брошюрой «Вопль крови», призывающей прекратить взаимное кровопролитие и отменить смертную казнь!

Издания эти пришли в руки Брихничева из Москвы, а написаны были студентом Московской духовной Академии Павлом Флоренским из того же Тифлиса. Семинаристы вовсю сочувствовали боевым социал-демократам и эсерам! Эти брошюры тайком расклеивались на стенах домов, разбрасывались по почтовым ящикам и заполонили многие города и думающие умы империи. Если Флоренского (впоследствии видного ученого и религиозного философа), арестовали и заключили в тюрьму на Таганке, то недолго церемонились и с неуправляемым священником Ионой. Хотя внешне ничего не предвещало большой беды.

Но неумолимый обер-прокурор Синода уже взял под секретный надзор служителей церкви, причастных к освободительному движению: «Явились предатели, отверженные ныне церковным судом… Но они, слава Богу, считались единицами, были колеблющиеся, сбитые с толку, шедшие на сближение с врагом,…но их, к счастию, были сотни из всей 50- тысячной христоносной рати русского православного духовенства».

Опытный Синод бьет по бунтарям-проповедникам внезапно и решительно! И лишает гордого Брихничева священнического сана – за антиправительственную деятельность! «Переживем!», ответил расстриженный Иона. Но силы ада уже были приведены в движение!

Следующий удар наносят ему — светские власти!

В июне 1906 года его враз арестовывают. Приговаривают к тюремному заключению. Смутьян отбывает наказание в Мехетском замке, где томились революционеры. Напитавшись идеями социализма и наглотавшись вдосталь тюремной баланды, Брихничев, затянувши ремень потуже, отправляется в ссылку. В глушь Рязанской губернии.

«Выживем!», произносит он в городке Егорьевске, взирая с благочестием на церковь Александра Невского. После отбытия ссылки Иона следует выводу Екатерины Великой: «В подобных случаях нет другого убежища, кроме того, как стараться забыть злополучия».

Нет, он, строптивый, не отходит от религиозной деятельности! Она приобретает только другой, иной характер. Иона решительно сближается с московским религиозно-философским обществом и сотрудничает в журнале «Век» с епископом М. Старообрядческим, будущим московским протоиерем В. Свенцицким, публицистом В.Эрном… Брихничев глубоко увлекается идеями христианского социализма и входит в нелегальное общество с названием «Христианское братство борьбы». Кстати, обер-прокурор Святейшего Синода стал опасаться уже не только жгучего революционного, но христианского социализма.

А какие потом рядом с Брихничевым имена! Поэты Александр Блок, Валерий Брюсов, Николай Клюев, писатели Максим Горький, Дмитрий Мережковский, Мариэтта

И его буквально обуяла жажда творчества! В порыве быть ближе к простому житию-бытию, он становится сотрудником и издателем народных газет и журналов в тревожных Волго-Донских просторах. За что власть предержащие преследуют его по пятам, и, не дав ему «опериться» на одном месте — высылают с полицией подальше в другое. Перебирались, словно четки, друг за другом, города и веси российские…

Ростов на — Дону. Казаки в мундирах, армяне в кафтанах, евреи в ермолках, вся богатая рать и мелкая чиновническая знать — с превеликим удовольствием разбирают в лавках журналы его с зовущими названиями «Пойдем за нами», «К свету». В них жадно выискивают красноречивые статьи изгоя-священника Брихничева, в которых так чудно и маняще переплетены яркие революционные взгляды с вечными христианскими заповедями. Пожалуй, как ни у кого!

Царицын на Волге. Купцы-пройдохи, чернильные хваты — нотариусы и адвокаты, артисты-кокаинисты и верткие депутаты с нетерпением ждут выхода в свет газет «Царицынская жизнь», «Царицынская мысль», «Город и деревня» и еженедельника «Слушай, земля».

Одни, читая их, прыскали со смеху, другие пунцово краснели, а третьи задумывались… В изданиях Брихничев, так непривычно дерзко для уездного обывателя, бичевал алчность, разгул, похоть.

Ведь взглянуть царицынцам на себя с черной, не ангельской стороны, бросить взор в бездну порока — в этом была какая-то своя завораживающая и очищающая сила. Имя редактора, бойкого стихотворца Ионы Брихничева в Царицыне, этом бурном русском Чикаго, у всех на слуху! Звенят, гремят набатом над Волгой и Доном его обличающие слова «К сытым»:

Ваши руки к хищенью привыкли

Ваш девиз – лучше брать, чем давать,

Ваши мысли и пошлы и мелки,

Ваше дело — поесть да поспать…

Поговаривали злопыхатели, что толстосумы волжские да донские — миллионщики Лапшины, Репниковы, Парамоновы, Миллеры, побаивались портить с поэтом отношения, дабы не попасть на острый язычок его расхожих газет. А других просто корежило, когда беднота пошустрее, подвыпив, и собравшись толпой под окнами красных кирпичных особняков, сверкая босыми пятками, приплясывала и дерзко выкрикивала богатеям вирши автора:

Ваши очи от счастья ослепли

Вы не видите слез нищеты…

Ваши уши в довольстве оглохли-

Вам не слышится стон сироты…

Коварные соперники тех вальяжных денежных тузов, подливая масла в огонь, нашептывали им на ушко в ресторациях и гостиных хрустальных, что мол: «Сей святой отец-сочинитель с загадочных гор кавказских, колдовских — обладает страшным даром гипнотической силы! Так что на глаза к нему и не кажись!

А неутомимый Брихничев, горя как факел, истово следовал девизу, оглашенному в бойком царицынском журнале «Слушай, земля». Провозглашал, что надо

«Будить мысль, будить совесть и лучшие стороны души человеческой, звать людей к светлым идеалам…, чутко откликаться на все нужды и запросы трудящихся людей, отражать религиозные течения в русской народной жизни,… вообще служить любви, правде и объединению людей».

Иона обвиняет мягкотелую интеллигенцию, воспарившую от нужд и горестей народных на твердь небесную, и призывает художников кисти и пера спуститься на землю грешную, и честно живописать «на всю грамотную Россию». Популярность демократических изданий его признавал даже Максим Горький. Он в письме к Брихничеву, помещенном в журнале «Слушай, земля» в 1909 году, просил того «использовать все свое влияние для сбора средств, в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине».

Или позабыл он в погоне за великой духовной идеей простую заповедь христианскую «Не сотвори себе кумира»?! Ибо в результате преследований, цензурных да административных, и скрытых переживаний личного характера, он, настрадавшись, едва не поддался искушению диавола наложить на себя руки.

Уйдя от греха и превозмогши себя, Иона наполняет своими фельетонами и очерками московскую «Газету-копейку», имевшую оглушительный успех в низах народа, вплоть до ночлежных домов. В ней Брихничев, вкупе с другими священнослужителями, остро критикует, порою просто измывается над тупоголовыми властями и всё разъедающей коррупцией, над церковной оголтелой реакцией, возмущается обнищанию людскому и долготерпению!

Да, Иона был другом бедноты! И в городах Царицыне, Симбирске, Тифлисе были созданы скрытые кружки так называемых «свободных христиан», стоящих за радикальное обновление церкви, — созданы при помощи сподвижника Ионы Брихничева, священника, ставшего затем эсером, отца Михаила.

Так-так, это весьма любопытно,- задумался Сталин. Мелькали перед ним страницы дела — летели годы.

…Вот интересная выписка из дневника поэта Александра Блока, размышлявшего в 1910 году о своих планах на лето: «Поехать можно в Царицын на Волге к Ионе Брихничеву». Оказывается, Иона стремился привлечь к участию в своих журналах таких светил, как Блок и Брюсов, тяготевших к великой духовности. И он ведет переписку с Блоком, поразившим его публикацией «Религиозные искания и народ».

С подачи Брихничева, в журнале его «Новая земля», боровшемся за преобразование церкви и разрушение прогнившего государства, появляются яркие стихи Брюсова. В неповторимом сборнике «Христос в мировой поэзии», изрядно нашумевшем по России, Брихничев поместил ряд высокодуховных стихотворений Брюсова.

С 1910 года Брихничев живет в Москве. Активно трудится в своей «Новой земле». Этот печатный орган «Голгофских христиан» считал, что путь к «спасению» и «новой земле» лежит через самопожертвование. Сообщников его обедняло модное учение гремевшего тогда Н.Ф.Федорова, о «научной победе над смертью и всеобщем спасении»!

Знаменательно откровение поэта этого общества, крестьянского самородка Николая Клюева, которого Блок познакомил с Ионой: «Не помню, как очутился я в маленькой бедной комнате у чернокудрого, с пчелиными глазами человека. Иона Брихничев — пламенный священник, народный проповедник, редактор издававшегося в Царицыне на Волге журнала «Слушай, земля», принял меня как брата, записал мои песни. Так явилась первая моя книга «Сосен перезвон», Брихничев же издал и «Братские песни».

Однако не совсем ясно, — прищурился Сталин,- почему такие близкие друзья, Брихничев и Клюев – стали потом врагами, а?

И «новым Хлестаковым» обозвал едко Иона своего собрата по перу, которого сам же вывел на светлый путь поэта и всероссийской громозвучной славы. Большей славы, чем у него самого! Не в этом ли скрыта главная загадка?

Не поэтому ли, Иона, наделенный от Бога обостренной чувствительностью и совестью, опубликовал примеряющее письмо к Николаю Клюеву?

Вот это, подшитое в деле, небрежно вырванной страницей из сборника Ионы «Осанна», напечатанного в Одессе:

Я все простил тебе, поэт…

Не вспомяну и лжи последней…

Вершу я позднюю обедню-

Нам нужен мир.

И мира нет…

Я верю, верю в светлый май…

Исполним вящее Закона…

Ты снова скажешь: брат Иона!

И я воскликну: Николай!

Сталин аккуратно закрыл пухлую папку. Интересно, вздрогнул ли от этого стиха Клюев? И каялся ли кто из них искренне? Он попросил секретаря подобрать ему сборники стихов и журналы Брихничева, которые издавались до Октябрьского переворота.

К утру следующего дня перед вождем на столе высилась гора журналов и книг, на них красовалось имя Брихничева, проскальзывал и портрет его, в круглых очках, с бородкой, в рясе священника и с крестом на груди.

Сочинения Брихничева, а также рецензии и отзывы на них поразили Иосифа Виссарионовича разбросом самых невероятных и разноплановых тем, вопросов и мнений.

Наверное, немногие священники отважились вести такую же активную жизнь, как Иона, — задумался Сталин, — ему явно не доставало триумфов, но с избытком хватало тревог и неудач. Даже выбравшийся недавно из сельской грязи Клюев, ничтожно сумятившись, уже пишет отзывы на книгу Брихничева «Капля крови» летом 1912 года в расхожей «Столичной молве».

Интересно, чем же занимался Брихничев перед Первой мировой войной,- зашелестел документами Сталин. — Понятно, что с властями он годами жил не в ладах. Но неужели он так и не понял, что за ним и за его словами бдительно следили цензоры и вездесущие агенты тайной полиции?

Подготовленная Брихничевым для москвичей-социалистов легенда «Огонь принес я на землю», вызвала мрачное раздражение у цензуры — и была запрещена. Резонанс в духовном мире получила его брошюра «Горькая правда. Открытое письмо С.- Петерб. православному миссионеру Боголюбову».

Иона переживает, мечется и мучится — и находит-таки возможность опубликовать в Москве сборники своих стихов, нередко с образами пророков-мучеников, выводящих многострадальный народ «на путь всеобщего спасения и бессмертия». Это были годы его усилий, попытки обрести священную свободу творчества — и вечный поиск духовного созидания, не всегда понятный окружающим.

За свою яркую демократическо — христианскую поэзию и позицию, не вписывающуюся в заплесневевшие каноны царского права и церкви, бунтующего Брихничева в 1913 году высылают вон из Москвы. Начинается его полунищие странствия по южным провинциям империи. Мелькали полустанки, города, трактиры и храмы, издатели, никчемные и известные поэты и писатели, и их прихлебатели…

Занесло его в Одессу, город богатый и оживленный. Ставший его поэтическим торжеством. Здесь он выпускает ряд солидных сборников. Вместе с поэтом Александром Горским, который, следуя учению упомянутого Федорова, гордо отказался от священнического сана, (при Советах был репрессирован), издает сборник «Вселенское дело». Книгу они посвятили десятилетию со дня смерти идеолога своего Федорова, и участвовал в ней и блистательный Валерий Брюсов!

Славной Библии посвятил Брюсов слова, которые всегда звучали в душе Брихничева, да и не только его:

Ты вечно новой, век за веком,

За годом год, за мигом миг,

Встаёшь — алтарь пред человеком,

О Библия, о книга книг!

Брихничева шумно приветствовали толпы одесских почитателей, особенно евреи -ведь он первым возгласил русскому миру имя их национального поэта Хаима Бялика, одобренного Брюсовым и Горьким.

Как-то Брихничев, бодро шагал по дождливым улицам, и вдруг смачный комок грязи залепил его лицо: «Убирайся прочь из Одессы! Наш город не для прохиндеев- евреев, которых ты хвалишь, как ихнего недоноска – стихоплета Бялика! Пошел вон, паршивый пес!».

Иона, рукавом вытершись, горько сообразил, что причиной тому — его сближение с еврейской общественностью города и его непримиримые статьи, направленные против жесткого ограничения гражданских прав евреев – «жидов» в России.

Сталин поморщился: так было или нет, но будущее подтвердило жизненную правоту Брихничева в защиту интересов простого еврейского населения.

А в годы Октябрьского переворота и жуткой гражданской Брихничев, оказывается, не бросает литературных занятий. Его, Сталина, вихрем гражданской и указанием ЦК забрасывает в Царицын, который в кровавых боях забывает о проповеднике Брихничеве.

Сколько сил приложил он, Иосиф, с Ворошиловым, организовывая и сдерживая бешеный натиск белогвардейских войск на Царицын! Этот «Красный Верден» выдержал даже торжествующий парад белых на своих площадях, но – устоял, и стал пролетарским!

А как он порешал в Царицыне кричащую для страны продовольственную проблему?! И заслуги его признавали даже недруги! Загруженный нефтью, керосином и мазутом на огромных складах Нобеля, Тагиева и иных бизнесменов, Царицын стал под его руководством плацдармом по национализации нефти и имущества у этих воротил, да и по всей России.

Даже, несмотря на противодействие Ильича…

А ведь этот стратегически важный город Юга России мог бы, например, увековечить имя пламенных большевиков… может быть, даже его? Сталин задумался…

Но что же делать с Брихничевым? Если подвести красную черту, учитывая категорическое изгнание всех недовольных, колеблющихся и сопротивляющихся власти Советов то…

Иону надо — гнать в шею из партии! Чтобы все знали – пощады не будет даже землякам, друзьям детства, соратникам! Невзирая даже на то, что Брихничев состоял делегатом съездов РСДРП!

Вот это и будет его, сталинский, ответ на едкое письмо Брихничева «Партия, где ты?».

И Иосиф Виссарионович дал указание…

Царицын стал Сталинградом. Брихничев вновь, как в молодости, стал беспартийным. Сталин не подверг его в дальнейшем либо изгнанию за границу, преследованиям и репрессиям, доведению до самоубийства, автодорожному или иному несчастному случаю — как сотен тысяч других бывших… Почему? Может, в карательных органах с Ионой состоялся категорический разговор и ему был дан… последний шанс? На выживание. Брихничев продолжал писать письма Сталину, но ответа на них не получал!

Непотопляемый расстриженный священник и экс-большевик Иона Брихничев живет и работает взахлеб — и членом Всероссийского комитета ликбеза, и в народном комитете просвещения Грузии, и как деятель нового Пролеткульта. Пишет популярные брошюры по духовному богатству людей будущего, в которое он так искренне верил и так истово старался приблизить!

Помните, то «федоровское» движение о победе над смертью и всеобщем спасении. Оно-то и было взято большевиками на вооружение: «вплоть до общения с другими мирами, бессмертия, воскрешения тех, кто жил прежде, и даже создания новых планет и планетных систем».

И Брихничев, уже как философ, был ярким представителем этого учения космизма, над которым в те годы усиленно работал Центральный институт труда, стремясь к обоснованию «идеи космической экспансии, преодоления смерти и возвращения жизни погибшим».

Брихничев, как секретарь Центральной комиссии помощи голодающим при ВЦИКе, вовсю использовал это в выступлениях перед победившим пролетариатом. Оно на «ура» воспринималось среди воспрянувшего духом народа! Но затем стало как-то мешать вечному учению марксизма-ленинизма… И все «федоровцы» были подвергнуты репрессиям, и лидеры их поумирали в тюремных больницах. А философ Брихничев… остался жив.

И он написал сочинение «Книга в жизни замечательных людей», которое было издано в 1931 году в Москве; успевал сотрудничать с белорусской Академией Наук.

Думается, что мечты об ослепительным будущим не покидали Иону даже в скудном доме для престарелых в Москве, где тихо катился к закату век его.

Долгое время значительная часть жизни Брихничева оставалась под спудом.

Сейчас исследователи стали упоминать о нем. В солидном биографическом словаре «Русские писатели» о Брихничеве сказано емко: публицист, писатель и поэт. Да он никогда и не причислял себя к великим талантам, знал свое скромное место, и писал:

…Я и не вождь – к земле обетованной

Не мне народ родной вести…

Но вижу я – в тумане – день желанный

Кто я? Сигнальщик на пути.

Так он обозначил свое место в сложном времени потрясений и катаклизмов: Сигнальщик на пути.

Судьба дивно распорядилась Брихничевым: в отличие от многих гонимых современников, он не сгинул и в огненные годы войны. Он похоронил своего друга- недруга Сталина в Мавзолее.

Упивался ли он разоблачением коммунистами культа личности Сталина и выносом-выбросом его тела из Мавзолея — трудно сказать, да и вникать в чужие души.

Ему суждена была долгая жизнь и возможность работать до глубокой старости — он умер почти в 90 лет, в 1968 году. А это при его импульсивном и открытом характере представляется почти невероятным.

Однако словно какой-то рок специально позаботился о том, чтобы его творческое имя почти стерлось, растворилось без следа, ибо стихи и проза его мало кому известны. А ведь он пережил Блока, Горького, Брюсова, да и многих светил…

Сохранившееся о нем богатое литературное наследие и документы бурной жизни осели в неведомых глубинах архивов и Бог весть, когда мы будем иметь полное, объемное представление об этой сильной, необычной личности и масштабах его дарования.

Только теперь, при имени Царицын–Сталинград-Волгоград, мне видится на крутом берегу Волги не только тень уничтоженного здесь коммунистами колоссального памятника своему кумиру Сталину, но и фигура его кавказского земляка, бывшего пламенного священника и большевика Ионы Брихничева. В беспокойной душе которого билось горячее сердце.

Необычного проповедника. Пастыря многих россиян. Пастыря необычной судьбы…

И невольно о таких неординарных личностях вспоминаются мне строки Джона Мильтона из его «Потерянного рая»:

Спускался я в провалы темноты

Отважно и оттуда восходил

Опять к высотам…

© Copyright: Николай Бичехвост, 2013

Написать рецензию

Новое имя, новые эпизоды истории. ИНТЕРЕСНО БЫЛО С НИМИ ПОЗНАКОМИТЬСЯ.

Спасибо, Николай!

Ольга Постникова 06.01.2014


Статья написана 2 апреля 2016 г. 08:29

После выпуска в свет в этом году в Волгограде моихостросюжетных исторических повестей ОТВАЖНЫЙ ГЕНЕРАЛ и КЛИНОК ГЕНЕРАЛА БЕНКЕНДОРФА,

продолжаю корпеть над белогвардейским романом КОРСАРЫ ПАРАГВАЙСКОЙ СЕЛЬВЫ.

Он тоже основан на документальных редких материалах,

но в отличие от названных повестей, в нем вьется приключенческая интрига русских офицеров-эмигрантов в Южной Америке

и горячая любовь героев в сложные периоды войны , разлук и радостей.


Файлы: Корсары.tif (622 Кб)
Статья написана 31 марта 2016 г. 16:27

Екатерина II, радея о процветании империи, поселила на российских землях в Саратовской, Харьковской и других губерниях добротные колонии немцев, шведов, французов и других переселенцев. Польза от того была всем немалая.

А что известно нам о русских колониях за границей и их житье-бытье в чужих землях? Может, пора вспомнить и о них?

Мне не приходилось бывать на земле Германии, где в самом сердце ее красуется старинный Потсдам. Вот там-то издавна и образовалась колония русичей с фруктовыми садами, избами и своей в золоченых куполах православной христианской церковью.

История сей колонии необычна, и стоит о ней поведать.

В дерзкую эпоху наполеоновских войн Пруссия держала вначале сторону Бонапарта, но когда Кутузов погнал французскую армию прочь с российских просторов, незадачливые ее маршалы, спохватившись, поспешили заключить с Россией мир и, потупя очи долу, стали ее союзниками.

— Куда же теперь будем девать русских военнопленных? — вопрошали друг друга прусские вояки.

— А давайте для начала создадим из этих голосистых мужиков русский песенный корпус. Но... прикрепим этих певцов к нашему 1-му гвардейскому пехотному Александровскому полку, и дело с концом, — порешили они.

Дабы не обойти ненароком да не обидеть российского императора Александра I, прусский король Фридрих Вильгельм III обратился к тому с просьбой — прислать и подарить ему русских военных песенников. Мол, дюже любит он смалу Россию и все русское, особливо ее задумчивые песни.

И вот, 25 марта 1813 года Александр I милостиво подарил новоиспеченному союзнику целый военный хор наших соотечественников, в коем среди бравых рядовых красовались восемь усатых унтер-офицеров и фельдфебелей. У владык свои прихоти...

Зазвенели звонкие литавры, забили частую дробь гулкие барабаны — и со свистом-песней зашагали наши солдатушки, обряженные в немецкие кожаные мундиры в рядах прусских гренадеров аж до самого великого Парижа. Надо заметить, что за нешуточный военный поход во Францию получили они русские наградные медали. Выходит, не лыком шиты были наши певцы-бойцы.

И звучали после боев среди чужедальных виноградников и оливковых рощ то разудалые, то печальные русские песни. Да так звонко, что доносились они до ушей короля Фридриха Вильгельма, который и сам разумел маленько по-русски.

— Желаю завсегда слушать искусных песенников, особливо во время трапезы, — повелел он. И хор с тех пор не раз певал за уставленным заморскими яствами и напитками королевским столом, услаждая музыкальный вкус прусского владыки.

А когда подошел зябкий ноябрь 1815 года и наша гвардия возвращалась под «ура» из Парижа в Берлин, расщедрившийся император Александр I направил в этот хор короля пополнение из русского гвардейского полка.

Дело в том, что из первых песенников кто от боевых ран скончался, а кто на чужбине так закручинился, что изглодала его, замучив до смерти, тоска-разлука по матушке-России.

Наконец был разбит в пух и прах треклятый Бонапарт, и рады были воротиться в родные березовые края и в избы под соломенными крышами наши запевалы-песенники. Ан не тут-то было...

Наступил уже 1827 год.

— С победителем французов императором Александром Павловичем мы давние и великие друзья были, — изрек напыщенно вельможам Фридрих Вильгельм. — Посему велю устроить в Потсдаме на свои личные золотые русскую колонию и наречь ее Александровской, в честь российского государя.

— Сколько песенников в живых-то осталось? Только 19? Ах, жаль-жаль, а было-то человек 60, — вздохнул горестно король. — Поселить всех их в этой деревне. Построить каждому унтер-офицеру и фельдфебелю по двухэтажному, а рядовым — по одноэтажному бревенчатому дому. Да снабдите их по реестру инвентарем хозяйственным, кухонной и прочей утварью. Чтобы было все у них, как на святой Руси. Но свободы этим удальцам не давать! Исполнять!

Застучали бойко топоры, завизжали пилы, и вскоре, как грибы, выросли ладные дома русской колонии. Красовались рубленые избы с крутыми крышами да резными конями наверху, радовали глаз затейливые деревянные кружева карнизов и наличников. Степенные немецкие бюргеры, попивая пенистое пивко, обсуждали неожиданное появление русобородых соседей и сочувствовали:

«Веры они не нашей, им и помолиться-то богу негде».

А поселенцы выходили на высокие крылечки и подолгу глядели вдаль. Там, за ухоженными капустными грядками и вишневыми садами, за зубчатыми замками и раздольными реками осталась их родина, остались их сердца.

Вот так и очутилась здесь русская колония.

Местные жители дивились выходкам задиристых русских военных. Как-то попал в Потсдам разжалованный в солдаты волжский дворянин Колычев. В городе, где располагалась главная войсковая квартира, оторвила Колычев (отличный стрелок — бил ласточек на лету), шутя перестрелял вмиг королевских фазанов-красавцев. Король разгневался, а затем махнул рукой на бесшабашный поступок. А Колычева за бои с французами произвели в унтер-офицеры, и был он ординарцем у Кутузова до самой его смерти.

Вроде хорошо все было у колонистов, женились они на белокурых фрейлинах, и забегала по колонии подраставшая пацанва.

Но только числились русские приписанными к прусскому гвардейскому пехотному полку: памятуя о шпицрутенах, исправно в цугундерах выбивали они сапогами пыль на плацу да изощрялись в ружейных приемах.

Понятно, что эти православные русские, заброшенные безжалостно волею своего императора в чужой край, не мыслили себе обыденной жизни без своей христианской церкви, о чем ходатайствовали перед властями.

И вот, наконец, было принято решение заложить рядом с колонией среди большого тенистого парка на Церковной горе храм святого Александра Невского. При участии русского царствующего дома возвели храм весьма скоро.

Жарким июльским днем 1829 года на освящении храма присутствовал сам российский государь Николай Павлович:

— Эта небольшая, но изящная церковь по душе нам, — одобрил он святое дело.

Тускло светилась ценная церковная утварь, пожертвованная русскими дарителями, да со старинных образов в прохладной полутьме смотрели строгие лики святых: мол, не забывайте нас.

Император у иконостаса прочел в благоговейной тишине выписанные на особой доске имена почивших на чужбине соотечественников с указанием сроков кончины каждого. Рядом с именами усопших сиротливо висели русские и прусские медали.

...Неумолимо бежало время, и ушло в мир иной первое поколение русских колонистов. Увы, молодежи стали ближе нравы и язык земли немецкой, призабылась родная речь отцов.

Богослужение в храме святого Александра Невского на церковнославянском языке совершалось все реже и становилось все менее понятным потомкам колонистов.

К тому же окружали «русских немцев» люди иной веры. Посещение же протестантских церквей делалось для этих русских все более и более естественным. Там они могли слушать молитвы и проповеди на единственно понятном для них немецком языке.

Да и дети их, будучи уже прусскими поддаными, обязаны были обучаться в немецких школах, что не укрепляло в них православной веры предков.

Дабы укрепить веру отцов на чужбине, взялся смело за дело настоятель Берлинской посольской и Потсдамской церквей протоиерей А.П.Мальцев, столп православия в море протестанцизма.

Поразмыслив, толковый Мальцев смекнул:

«Начнем с малого — с малых чад. Устроим поначалу для детей свою церковно-приходскую школу».

И вот по утрам в субботу побежали в школу, которая располагалась в доме одного из колонистов, ребятишки русских поселенцев, поспешали туда нередко и их отцы-матери. Перевели на то для них специальные учебники.

Прослышали о новой школе и в военных немецких корпусах: «Грешно нам не извлечь пользы из этого богоугодного дела. Будем-ка посылать в школу на уроки своих православных кадетов-греков да румын; все поменьше будет религиозных распрей да расквашенных носов». Так на уроках закона Божиего и священной истории рядом с сопливыми ребятишками появились молодцеватые кадеты.

А тут у отца Мальцева и подспорье объявилось: один из местных образованных немцев взял да и перешел с женой в православие — и помощником оказался незаменимым. Службы в церкви стали совершаться чаще, колонисты стали ревностнее их посещать. Под сводами зазвучал хор прекрасных мужских голосов.

О, теперь больше звучало в церкви ясных, доходчивых православных проповедей. Пусть и на немецком языке. Немало молящихся с благоговением и интересом следили за службой.

Писали: «Сильное и глубокое впечатление производила эта православная обедня, совершаемая в русском селе, но вдали от родины на чужом немецком языке!».

Листая как-то толстый пожелтевший, столетней давности журнал «Русский паломник», я натолкнулся на заметки о протоиерее Мальцеве.

Оказывается, еще до его появления протоиерей В. Палисадов издал для употребления православной общины в русской колонии Александровка небольшую книжицу избранных мест из литургии святого Иоанна Златоуста. Однако издание сие было неполным, а со временем и оно поистрепалось да пропало из обращения колонистов.

Отец Мальцев, видя потребность в сей книге, смело предпринял новый немецкий перевод божественных литургий святых отцов Иоанна Златоуста, Василия Великого и Григория Двоеслава.

Печатали то изящное издание в Берлине, в лучших немецких типографиях. Русские летописцы церковной жизни за границей назвали его «чрезвычайно удачно выполненный труд протоиерея А. П. Мальцева».

«Будучи далеки от мысли, что настоящее издание свободно от недостатков, — свидетельствует современник, — ...оно не будет излишне как для скромных потребностей нашей небольшой общины, так и для всех наших братьев во Христе...».

В те давние годы потсдамская православная церковь являлась достопримечательностью и украшением города, а служба в ней привлекала в праздники толпы протестантов и католиков.

Интересно, что эту необычную колонию-поселение охотно осматривали многочисленные путешественники. Принимая ее за музейный экспонат, любопытные туристы нередко, раскрыв двери в избу, заставали за обеденным столом семейство здравствующих хозяев, аппетитно хлебающих наваристые щи.

Потсдам — древний исторический город — не может быть чужд всякому русскому сердцу.

Ведь там до настоящего времени бережно сохранилось русское поселение Александровка с русскими избами и русскими потомственными фамилиями Григорьевых, Шишковых, Яблоковых.

Чем я могу завершить этот рассказ о связи времен и поколений? Отец мой, взятый в плен под Сталинградом, пройдя пекло лагерей в Германии, с помощью люксембургца Дайбеных Ивана бежал из лагеря и скрывался.

Был освобожден из фашистского плена американскими войсками в Люксембурге. Занимаясь затем репатриацией наших солдат и граждан, он, командир роты, объездил в поисках их многие города и порты Германии, Франции и Люксембурга.

До сих пор он, офицер запаса, и моя мать, угнанная войной в плен с Украины сельской девчонкой-несмышленышем (они познакомились с отцом в трудовых лагерях Люксембурга), вспоминают с города Бордо, Кельн, Клёве,Диффердинген и тех простых немцев, люксембургцев и французов, которые не дали им умереть с голода и скрывали-прятали их во время побега из плена.

...Жаль, что не был я в Потсдаме в русской Александровке и что вряд ли смогу прижать к сердцу тех добрых людей, которые в пламени войны спасли заброшенных на чужбину отца и мать...

Однако в 2016 г. при помощи русской журналистки в Люксембурге, удалось найти люксембуржцев-друзей отуы в те годы, его редкие фото и документы.

НА ФОТО: 1945 год. Федор Бичехвост (слева сидит) с английскими солдатами во время работы по репатриации россиян из Германии.


Файлы: 1945 далекий год....jpg (278 Кб)

Страницы:  1  2  3  4 [5] 6  7  8  9 ... 13  14  15




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку

Количество подписчиков: 12

⇑ Наверх