Сюжет этой повести напомнил мне давнюю историю о волосатой женщине по имени Зана. Ее поймали где-то в Абхазии, во второй половине XIX века, и держали взаперти в качестве рабыни, а споры о происхождении Заны после ее смерти велись десятилетиями.

...Конец XVIII века. Кибитка движется по дороге к Киеву. Управляет ею местный еврей. «Ой, вай мир». ...И кого же он везёт? В крытой повозке армяне Минай и Карапет прячут невиданное чудовище -заросшего людоеда, которого выставляют на показ зрителям за плату. В афише почему то указано, что людоед прибыл из Новой Зеландии. Кормление чудовища происходит ежедневно в четыре часа. Обед его состоит из живых голубей, ворон, галок и другой птицы, из которых он высасывает кровь.

Мое сравнение с дикой Заной всё же не вполне корректно. Та хоть детей нарожала (да уж, о вкусах, как говорится, не спорят...). Говорят, что у американцев подобный персонаж зовется «гиком». Обычно это мужчина средних лет, в стесненных денежных обстоятельствах, готовый своим видом внушать ужас и развлекать. Пазухин, вообщем-то, следует в схожем ключе -личность волосатого «людоеда» вскрывается довольно быстро. Но автор подбирает ему «антипода»: сельский горбун-вымогатель Самуил Самуилович намерен похитить у армян чудовище, чтобы зарабатывать на нем ещё большие деньги -по аналогичной методе. Прослеживается плоская прямолинейность мышления этого персонажа — коли раскусил замысел, придумал бы свое что-нибудь, зачем копировать. Ну там, я не знаю, карлицу бы нашел для представлений, сиамских близнецов, акробатов и т д. Но нет же — он хочет извлекать прибыль из того же самого «людоеда».

В очередной же раз убеждаюсь — у авторов третьего ряда сюжеты встречались порой менее тривиальные, чем у более продвинутых литераторов (пусть им и не достает огранки). И вновь отмечу в книге Николая Михайловича обилие жестокости и отсутствие благополучного финала- без жертв не обойдется. Скорее всего, история взята из жизни.

Повесть «Чортов мост или Страшная месть» — настоящий «параноид» для творчества Николая Пазухина — этим произведением он открыл для себя обращение к зарубежной литературе. А повесть, и правда, занимательная. Поначалу напоминает Т. Майн Рида: Николай Михайлович, видимо, был настолько впечатлён «Всадником без головы», что без зазрения совести и укоров реквизировал из ридовского сочинения сразу аж пять имен —один в один — для своих героев. Однако, далее следует неожиданный «хук»- повесть перетекает в ужасы, близкие к русской народной литературе.

Плантатор-переселенец, «мущина лет пятидесяти», гонит «караван» на новое место обитания. Вместе с Модлеем его сын, Генрих, племянник Кассий, красавица дочь Луиза — только что достигшая детородного возраста, и служанка Клара. Они теряют дорогу в пустыне, где как назло поднимаются черные столбы пыли — но весьма вовремя на встречу путникам является статный незнакомец — по имени Морис. Луиза, хоть и пытается скрывать обуревающие ее мысли, но проявляет интерес к этому «проходимцу», а Кассий скрежещет зубами. А Морис ведёт себя благородно — находит верный способ помочь заблудившимся (к делу пришелся канат длиной в несколько «саженей» — подозреваю, что Николай Михайлович разумел под «канатом» ни что иное, как лассо...), да еще и дарует дочери плантатора пестрого дикого мустанга — Милену. Да, как говорила муза-вдохновительница поэтов — Марианна Фейтфул: «Диким лошадям не под силу меня увезти...». Богатый батюшка ни за что не позволит единственной дочери выйти замуж за бедного погонщика лошадей.

Ну и я просто не могу смолчать о том испытании, что готовит молодой паре коварный Кассий, двоюродный брат Луизы — в противном случае направленность произведения будет не раскрыта. Молодые встречаются на мосту, о котором издавна ходит дурная слава — говорили, что с него бросилась в глубокую реку молодая дева, проклятая отцом — и черт с восторгом принял её. Как вторил Ронни Дио в вавилонской «Радуге»: «Усни, и тебе придется платить — лукавый уведет тебя за собой...». С тех пор мало кто отваживался в полночный час проехаться по этому мосту. Так вот, немало удивляет та легкость, с которой Кассий воплощает в жизнь свой злой умысел. Он с готовностью посвящает в него третьих лиц — причем речь не идет о каких то закоренелых преступниках или беглых каторжниках — а всего лишь о простых рабочих литейного завода (!), готовых подпилить опорные сваи. По всей видимости, у Николая Михайловича после чтения книг Майн Рида и прочих американских авторов сформировалось стойкое мнение — что за горсть золота в преступники у них готов пойти едва ли не первый встречный. И откуда он, кстати, взялся там, среди прерий, завод этот. Ну да ладно, не в том суть....

«Бедный старик не знал, что единственная дочь прощается с ним навеки, что завтра ее уже не будет под кровлею отца...» — тоже неплохой литературный приём. Автор не стремится делать секрета из последующих событий — он не пытается приберечь для читателя дешевое удовлетворение на финал, и готовит его заранее. Но всё равно дальнейший ход застает врасплох — тем, кто привык видеть воссоединение «любящих сердец» лучше закрывать книгу пораньше. Пазухин придумывает прямо-таки мрачнейший финал (фирменный прием этого автора) — господин Майн Рид навряд ли бы осмелился столь очевидно портить настроение своим доверчивым читателям.

В итоге: сочинение, помимо беспощадного аккорда, производящее впечатление соединением несочетаемого — элементов американского вестерна и славянских традиций ужасов.

Когда-то давно жили-были два брата-писателя из дворянской семьи, Пазухины. Ни один, ни второй особых лавров ни снискали, и ныне оба они благополучно забыты. Старший, Алексей, стругал один за другим скучноватые социально-уголовные романы; а вот младший, Николай, испытывал тягу ко всяческим бурным страстям, экзотике, авантюрности и ужасам. Уж не отвешивал ли Алексей ему подзатыльников в детстве? Что, вероятно, и нашло выход энергии такого рода — впрочем, это уже домыслы. Однако, по свидетельству книгоиздателя И. Д. Сытина, Николай «был за какие-то провинности исключен из гимназии». И вот, как раз о повести Пазухина-младшего — «Черный череп, или Таинственное преступление» (1894) и поговорим...

Связующий сюжетный «твист» выстроен настолько ладно с точки зрения традиций русской литературы ужасов, что не грех уделить ему внимание. Максим Львович Марселин после смерти дяди отправляется из Москвы в далёкий хутор в семи верстах от Днепра («а почва здесь благодатная»...). Компанию ему составляет пожилой слуга-алкоголик, верный друг Калистрат. По дороге они сводят знакомство с семейством Соурских — Максим Львович спасает от смерти дочь старика, Лидию Борисовну, и заслуживает черную ненависть её двоюродного брата, Зиновия. Кстати, просто обожаю подобные истории за недосказанность: авторы в то время словно говорили читателю — думай сам, мол, я не обязан тебе выкладывать всё на блюдечке. Так и Николай Михайлович не удосуживается разъяснить — что же случилось с девкой, от кого неслась вскачь; и почему, когда она лежала в степи, на её «мраморном» лице образовался «отпечаток смерти»...

Но я изрядно отклонился от основного, пора вернуться к ужасам. Старый заброшенный хутор. Говорят, что почивший дядя Максима Львовича водил дружбу с внучкой местной ведьмы, за что и поплатился жизнью... По ночам старый Калистрат слышит стоны и рыдания в чулане, приводящие бедного камердинера в трепет. Максим Львович примечает кольцо на полу — скрытая дверь в подполье. Поскольку дверь сходу не поддаётся, новые жильцы вооружаются топором и принимают решение приподнять её: из подполья доносится смрад и чувствуется сырость... А теперь признаемся себе — многие ли из нас, будучи на месте Калистрата и Максима Львовича, рискнули бы спуститься вниз по лестнице, которая виднеется в полумраке? А эти двое спускаются... Ну что ж, они сами напрашивались — внизу их ждет дубовый гроб с безголовым трупом. И это не дядя Максима — тот ведь на кладбище был схоронен. Наконец, в углу, у решетки, друзья подбирают шкатулку, внутри которой лежит черный череп, доверху набитый золотыми червонцами...

«Славно, славно, шут побери...». Возвращаюсь к тому, с чего начал -конечно, данный эпизод далеко не вся повесть. Впереди ещё несколько убийств, дуэль, влюбленная пара, охота на зверя и прочие атрибуты. Но как объяснить происходящее? Почему череп черного цвета? Что за покойничек лежал под полом? Почему пан Зиновий сходу проникается ненавистью к приезжему человеку, которого он видит первый раз в жизни? (Хотя это, пожалуй, объяснимо...). Почему охотник Викул всегда появляется там, где требуется найти ответ на какой-то вопрос? Что за странные казаки бьются об заклад на станице?... Вывод не сложный — во времена братьев Пазухиных рецепт написания «таинственной» истории, собственно, «таинственные» события и подразумевал, а «ключи» раздавать к ним было необязательно. Но отмечу, что замалчивания нисколько не портят эту историю — а образный, простоватый язык автора позволяет развиваться ей с постепенным кумулятивным эффектом; незамутненный simplex — без выжатых слез и психологии (за этим добром — к другим авторам).

Итого. Тогда умели работать с ужасами с выдумкой, вот ещё: люди, бросившиеся на поиски сына Соурского, вынимают из трупа пулю с меткой -инициалами «З.Ш.», верно указывающими на владельца, и озираются по сторонам — словно вспоминая имена рядом стоящих — от такой сцены аж не по себе как-то. Можно, конечно, обратить внимание на недалекость мышления стрелка — но не зря же говорят, что гнев — плохой советчик...Ну, а следующая история от Николая Михайловича уже дожидается своего часа...