Достойное внимание произведение. По сути своей — история о первопредке, каким представляли его члены нивхского рода Саквонгов. Немаловажно, что по крови главный герой Буктакан — не нивх, а айн, так что в какой-то степени это и предание о близком родстве указанных народностей. Все атрибуты подобных преданий в наличии: не вполне понятный по своей сути отец Буктакана (читай — непорочное зачатие, ибо мать видит этого самого отца только во сне), путешествие по островам иного/потустороннего мира, обретение жены/спутников, борьба со злыми духами/великанами/людоедами милками, полученные от божественных сущностей правила жизни, и много чего ещё, обо всём и не расскажешь — это читать надо...

Написано (переведено?) местами прям просто шикарно, одна только сцена в жилище милков чего стоит:

«Поднял с натугой троих одного за другим —

Взял за височные волосы, чтоб побольней! —

А неженатого так и не смог он поднять.

Очень тяжёл! Вот такого и надо испечь!

Вертелом длинным железным проткнувши насквозь,

Заживо жарят над воющим лютым огнём.

Умер, стеная, несчастный, и, в череп его

Мясо сложив, людоеды уселись за стол,

Жрут и гостям предлагают за ужин присесть

Сытно поесть.

Маясь душой, Буктакан человечину ел,

Ел не дыша, чтоб не чувствовал вкуса язык.

Только один он и смог эту муку терпеть,

Прочие двое куска проглотить не смогли».

Нормальный такой культурный герой, согласитесь? Честно говоря, даже и не припомню навскидку фольклорных мотивов, в которых каннибализм, пусть и вынужденный, никак не карается в дальнейшем, так что нивхи в очередной раз смогли удивить.

Также достаточно впечатляющими показались мне сцены в жилище одного из таинственных обитателей островов, по которым скитаются Буктакан и его спутники (впрочем, чуть позже будет дано объяснение о том, кто это был):

«Молвил старик Буктакану: — Взгляни-ка,

Сколько лесов и озёр в моём доме,

Разная живность, что в них обитает,

Пищей служила добытчика честным.

Службу свою отслужив человеку,

Эти олени и эти медведи,

Кеты, горбуши, таймени и нерпы —

Все в свой родительский дом возвратились.

Видишь, резвятся и плещутся снова,

Живы-здоровы.

Только не каждому выпало счастье

В честных руках умереть без мучений.

Гляньте-ка люди, вон в те водоёмы,

Что от озёр светлооких поодаль:

Низко склонились над ними деревья,

Жухнут до срока прибрежные травы,

Ибо в воде, потемневшей от горя,

Плачут и мучатся рыбы-калеки,

Жалуясь мне на людишек беспечных

И бессердечных.

В нетерпеливом обжорстве греховном

Люди носы им ножами срубили,

Жабры у них, у живых, обкусали

И, покалеченных, бросили в море.

Долго им жить, ни живым и ни мёртвым.

Долго счастливого ждать воскрешенья.

Жалко мне этих страдальцев безвинных —

Рыб разновидных и разноплемённых!

Не разрешайте же дел этих страшных

Родичам вашим».

Но в данном случае всё достаточно традиционно, как я уже упоминал, для повествований о первопредках — своеобразные правила поведения кто-то должен обрисовать и донести до людского племени, а бережное отношение к природе, от которой полностью зависела жизнь нивха, было насущной необходимостью, требовавшей закрепления и в фольклорной традиции.

Прозаическое изложение этого предания неоднократно публиковалось и до выхода «Песни о нивхах», но в стихотворной форме во-первых, становится понятнее роль Буктакана именно как культурного первопредка, пусть и для отдельно взятого нивхского рода, во-вторых, имеется объяснение, отчего лодки, на которых вернулись в стойбище после многолетних странствий Буктакан и его спутники, отправленные обратно, совершали три, шесть и девять кругов вокруг острова, сама история изящно закольцовывается, проясняя тайну происхождения Буктакана и судьбе родичей его матери, а в-третьих, какой же первопредок и его непосредственные потомки без упоминания о плодовитости, мужской силе и прочих подобных делах? Так вот в стихотворной форме это упущение полностью исправлено! Эпично так действие развивалось, местами даже пафосно, я бы сказал, а потом — бац! — и сын Буктакана уже вон чем занят:

Разумеется, «злобную силу осилила добрая сила» — как же иначе?! Безымянный сын Буктакана справляется с поставленной задачей, так что за плодовитость нивхского рода Саквонгов можно не переживать. =))) На этой оптимистичной ноте произведение, собственно, и заканчивается, а я ставлю ему твёрдую «восьмёрку» и отправляюсь дочитывать последнюю часть «Песни о нивхах».

Ещё один вариант фольклорного мотива о чудесной жене в нивхской интерпретации.

Как я уже писал в отзыве к другому произведению Владимира Санги — стихотворению «О рыбе-женщине», мотив этот по-научному в каталоге Берёзкина/Дувакина числится как «F7. Женщина из реки — Человек ловит, хватает, встречает, получает женщину, связанную с водно-хтоническим миром (рыбу, сирену, змею, краба, тюленя и т.п.), берёт её в жёны», но, в отличие от упоминаемого произведения, в стихотворении «Как нерпа стала невестой человека» кипят куда более сильные страсти.

Согласно сюжету, на побережье живут сиротки брат и сестра, «братец сестрицы куда моложе». Сестра изготавливает брату лук, тот становится достаточно удачливым охотником: «Было надёжным сестры оружье / Не возвращался пустым в жилище. / Брату сестра готовила ужин, / Нерпичьим жиром заправив пищу». Однажды охотник встречает на побережье двух самок нерпы, которые резвятся в прибрежных волнах, а потом вылезают из нерпичьей кожи и превращаются в красивых молоденьких женщин. Далее всё по канону — спрятанная одежда, предложение стать женою, согласие женщины-нерпы. Позже на брата нападает некое «любовное безумие», когда он никак не может насытится молодой женой, описанное просто шикарно (приношу свои извинения за объёмный фрагмент, но как по мне — он прекрасен от первой до последней строчки):

Очнулся от этого наваждения юноша нескоро, когда сестра уже начала чахнуть без пищи, поэтому он отправляется домой, отпуская жену в море, но договариваясь о новой встрече. Но сестра всё понимает, в приступе ревности переодевается в мужскую одежду и жестоко ранит приплывшую нерпу гарпуном. Чуть позже юноша подслушивает разговор двух-девочек нерп, которые обсуждают его любимую, зовущую его днём и ночью. А дальше начинается уже чистая психоделика с путешествиями по морю на гагаре-чаше, сделанной из стружек священной лиственницы, с попаданием героя в плен к злобным демоническим женщинам-вергшам, которые хотят защекотать его, с камланиями шаманов, волшебными превращениями и явлениями сверхъестественных существ и даже представителей нивхского божественного пантеона. Читать интересно, а развитие событий предсказать практически невозможно (по крайней мере, превращения главного героя в водяную блоху посреди героического путешествия в потусторонний мир я точно не ожидал!), поэтому и счастливый финал оказался достаточно неожиданным:

Одним словом — отличная стихотворная вариация нивхского фольклорного сюжета! Надо будет освежить в памяти первоисточники, на которые ссылаются в уже упоминаемом каталоге его составители. За само произведения — твёрдые 8 баллов с огромным плюсом за веру в могучую силу человеческой любви.

«Сегодня их единицы. А в годы моего военного детства их были сотни. Именно в то трудное время моя мать, чтобы отвлечь мои мысли от еды, поведала легенды нашего народа. И среди них — миф о сотворении мира, который я использовал в настоящей книге. Лет тридцать назад, когда меня, как обухом, ударило страшное открытие — в лице немощных стариков, вслед за моей матерью неотвратимо уходивших в другой мир, мой древний народ теряет последних носителей своей многотысячелетней культуры, — их оставалось немногим более десяти. И тогда я, разом прозревший и охваченный чувством, в котором смешались страх и обеспокоенность, что культура моего народа погибнет на глазах у бездеятельного моего поколения, — где пешком, а где на лодках или собачьих упряжках — обошёл все нивхские сёла и стойбища, чтобы послушать сказителей и песнопевцев».

Так начинается небольшое, буквально на четыре страницы, вступление Владимира Санги к одному из главных трудов его жизни, масштабной поэме «Песнь о нивхах», в которой он попытался изложить стройную систему нивхской мифологии и легендарной истории. Далее в этом вступлении автор рассказывает о сказителях, которых ему довелось повстречать в жизни, которых исследователь народов Дальнего Востока Л.Я. Штейнберг, собственно, и именовал «избранниками богов», выступает с довольно смелой гипотезой, отождествляя с древними нивхами известный по китайским придворным хроникам народ «сушень», а также вкратце обрисовывает особенности устных жанров нивхского фольклора — тылгуров и настуров, в особенности делаю упор на том, что «по строжайше соблюдаемому нивхами-сказителями правилу тылгук (пересказчик тылгур) не может «сочинять от себя», иначе на язык нарушителя табу сядет злой дух и нарушитель навсегда потеряет свой счастливый дар».

А заканчивается данное произведение такими строками:

«И я дал себе слово: чего бы мне это не стоило, завершу свой труд, столь своевременно начатый в 50-х годах — воссоздать жизнь своего народа насколько позволяет память. при этом я тоже, как и сказители моего народа, уважаю их табу».

И с этим действительно трудно поспорить, ибо Владимир Санги являет собой ярчайший пример того, как силами одного-единственного человека фольклорное наследие отдельно взятого народа, казалось бы безвозвратно исчезнувшее, становится доступным для современников и сохранённым для потомков, а я прямо сейчас могу погрузиться в эти бережно воссозданные предания прямо с экрана телефона. За эти труды автора мне 8 баллов «Общению с избранниками богов» однозначно не жалко.

Фольклорный мотив о чудесной жене в нивхской интерпретации.

Если уж совсем по-научному, то в каталоге Берёзкина/Дувакина числится как «F7. Женщина из реки — Человек ловит, хватает, встречает, получает женщину, связанную с водно-хтоническим миром (рыбу, сирену, змею, краба, тюленя и т.п.), берёт её в жёны». Соответственно, и сюжет данного произведения максимально прост и традиционен: бедная женщина и её сын, тяжёлый труд на тестей-амхалков, которые вместо достойной оплаты кидают пару рыб на прокорм. И вот однажды, расщедрившись, парню кидают двух крупных рыбин и у бедняков — небывалое дело! — одна из них остаётся на завтрак. Однако, ночью парень слышит странный плеск в посудине, в которой мать оставила рыбу, идёт проверить в чём дело, а рыба обращается к нему с ничуть не менее традиционной просьбой: отпусти, мол, а я тебе пригожусь. Ну и дальше всё тоже чётко в рамках фольклорно-мифологического архетипа: место для хранения припасов ломится от рыбы и нерпичьего мяса, парень стремительно богатеет, а там и невеста ему из моря появляется:

- Горько стеная, тяжко дыша,

Плакала женщина-рыба толшанг.

Близ берегов, где узорны пески,

Сетью поймали её рыбаки.

Вместе с креветками, вместе с моллюсками,

Вместе с плывущей морскою капустою,

С камбалой и длиннотелой навагою,

Вместе с гнилой затонувшей корягою

На берег женщину-рыбу втащили.

В бедном семействе её не убили,

Юноша добрый внял её горю

И отпустил в полуночное море.

Женщина-рыба в долгу не осталась,

Юноше дочь её в жёны досталась,

Та, что родилась в морской глубине,

В чаще узорных растений на дне.

Что самое интересное, в отличие от многих примеров, содержащихся в фольклоре других народностей, история имеет вполне счастливый финал. Никто не нарушает никаких запретов и табу, парень и его морская жена проживают вполне счастливую жизнь, но время неумолимо и даже чудесной жене приходит время вернуться обратно в родную стихию...

Неплохое стихотворение. Гладкий, ровный, очень легко читаемый перевод, стилизованный под эпическую поэзию.

7 баллов мне точно не жалко. Иногда хочется и истории со счастливым концом почитать.

При всем уважении к индейцам, при всем почтении к теням Фенимора Купера и других более близких к нам по времени рассказчиков романтических историй про апачей, ирокезов и прочих семинолов...

Но у нас есть в России народы, которые ничуть не менее интересны, чем эти самые индейцы. И описание их жизни не менее увлекательно для любителей книг с уклоном в этнографию...

И есть вот такой вот писатель как Владимир Санги. Интересный не только тем, что он нивх, и не только тем, что он досконально знает обычаи и образ жизни своего малочисленного, но чрезвычайно древнего и весьма загадочного дальневосточного народа. А еще и тем, что он очень хороший писатель, без всяких там оговорок в плане того, что нужно же было советским издательствам предъявить миру именно писателя из числа малочисленных народов, презрев качество его текстов ради соблюдения квоты...

Поскольку книга свет увидела в 1975 году, Владимиру Санги пришлось впихнуть несколько страничек про революционных рабочих, а автор аннотации написал про то, что в книге осуждаются религиозные и родовые предрассудки...

Но это для приличий. Санги на самом деле с нескрываемым удовольствием описывает эти самые предрассудки. Обстоятельно повествует о нивхских легендах, о поклонении духам, о восприятии природы как чего-то одухотворенного. И тоскует о временах, когда нивхи были довольно крупным народом, никого не боялись и даже сражались со свирепыми воинами айнов. Книга просто кишит разным этнографическим материалом, но он весьма искусно встроен в повествование о том, как юноша из рода Кевонгов добивался права жениться на девушке из другого нивхского рода...

Сам я родом из Восточной Сибири, из под Тайшета (Иркутская область). От моей родины до Сахалина ещё не одна тысяча км... но всё-таки этак на четыре — четыре тысячи с гаком меньше, нежели из европейской части России, где я сейчас живу. Т.е. какое-то обманчивое, ложное и неверное ощущение некоего соседства с Сахалином жило ещё в детстве. Да и названия этих малых народов, населяющих или населявших когда-то остров Сахалин или живших в тех дальневосточных краях и районах — нивхи, айны, гольды — тоже были на слуху достаточно давно — конечно же почерпнутые из литературы. Книги о путешествиях и открытиях Лаперуза и Крузенштерна были прочитаны ещё в начальной школе и потому многое из того, что помнится сейчас и к чему порой тянет с особым пристрастием, родом как раз оттуда, из шестидесятых.

Книга Владимира Санги, к моему удивлению, в библиотеке стояла совсем не на полке запасника, а на обычном обменнике. Причём не в каком-то заскорузлом, запылённом и малопосещаемом обычными читателями этнографическом разделе, а на обычной полке основного фонда художественной литературы. И попросилась она в руки как-то исподволь (на корешке значатся только имя и фамилия автора и больше ничего, т.е. привлечь внимание ей было нечем) — вполне возможно, что просто сработала память ещё школьных времён (спасибо, Людмила Петровна, за всю дополнительную информацию о советской литературе и литературе малых народов СССР, которую Вы сумели и успели вложить в наши буйны головы на уроках литературы — в головы, на тот момент уже задурманенные лицезрением созревших девичьих форм своих одноклассниц и мальчишескими фантазиями вокруг этих самых округлостей, а также взрывом фанатичного интереса к рок-музыке и полным падением школьной ученической активности).

Был одно время у меня такой период уже достаточно взрослого читателя, когда запоем и заподряд читал всякие разные сказки народов мира, до каких только сумел дотянуться — часть этих сказочных сборников до сих пор занимают особый отдел в книжном шкафу — вдруг внукам понадобится. Однако вот сказки и предания народа нивхи, к которому принадлежит и частицей которого является писатель Владимир Санги, их тылгуры и нгастуры — читать не довелось. И хотя кажется, что сюжеты многих сказок разных народов довольно часто пересекаются и имеют какие-то общие корни и схожие черты, однако всё равно разница в образе и условиях жизни каждого народа определяют и содержание многих как бытовых, так и волшебных сказок. И потому всё равно обязательно найдутся и совершенно новые неизвестные ранее мотивы и неожиданные сюжеты. Да и нюансы языка интересны сами по себе, ведь каждый сказитель непременно излагает каждую историю чуть-чуть по своему, и уже только то, какой именно формат рассказа запишет собиратель сказок, сделает именно этот формат формальным и литературно закреплённым, зафиксированным.

В общем, чтения — чтения с интересом и даже некоторой долей запойности (благо субботний вечер позволил читать сколько душа попросит... а душа попросила бессонную ночь) — оказалось всего на одни сутки. Да ведь и объём книжки небольшой — 205 страниц со всеми служебными страницами. А сколько нового и интересного узнаёшь о жизни четырёхтысячного народа, жившего в условиях первобытно-родового строя...

Не будет преувеличением сказать, что Владимир Санги совершил чудо. Он подарил читателям всего мира целое собрание сказаний о своей удивительной родине, расположенной на не менее удивительном острове Сахалин.

Легенды нивхов очень оригинальны, во всяком случае, для меня, в сравнении с русскими и европейскими сказками. Читаешь их и думаешь, что сейчас герой поступит вот так, а оказывается — совсем по-другому. Не каждый персонаж после череды подвигов живёт долго и счастливо.

Все легенды построены на том, что мир, в котором живёт народ нивхов, страшен, загадочен и непознаваем. В его лесах живут злые духи, кровожадные существа, на соседних островах – племена людоедов. Даже шаманы стойбищ не всегда несут людям «светлое, доброе, вечное». В большинстве легенд ясно даётся мораль – бережно относиться к дарам моря и леса. Даже добрые божества, действующие в сказаниях чрезвычайно бережливы и требуют того же от людей.

Настоящий шедевр сборника – «Человек Ых-мифа». Там столько головокружительных приключений, что хватило бы на целый фэнтезийный цикл! А песня, которую поёт род Старших братьев, это вообще нивхская «минииллиада».

Ещё хотел бы остановиться отдельно на языке этого маленького народа. Какие в нём сочные названия и имена! Некоторые из них без предварительной тренировки и выговорить-то сразу и не удастся.

Одно даже запомнил. «Кыкык» — лебедь.