Шёл дождь.
Оглал Младший сидел с деревянной дощечкой на коленях и пером, застывшим над куском пергамента, с которого столько раз вымарывали предыдущие записи, что вся страница покрылась серыми пятнами. Ему предстояло составить рапорт, что будет отправлен лодкой в столицу, но он совершенно не знал, что писать. В голове зияла пустота, заполненная ровным шумом.
Шёл дождь.
Тяжёлые капли били по земле, плескались в лужах, барабанили по натянутому полотну палатки.
Весь мир тонул в этих звуках.
Двадцать три дня длился дождливый сезон, и записи Великой Библиотеки подтверждали это дотошно: не менее семидесяти шести и не более семидесяти девяти дней, причём не менее сорока двух дней лило без перерыва. За четыреста двадцать шесть лет регулярных наблюдений не было отмечено ни одного отклонения от этого правила. Это значило, что впереди у него ещё как минимум пятьдесят, может быть шестьдесят дней и ночей, проведённых главным образом на влажной постели в компании кусающегося насекомого. Кроме того, при такой погоде в лагере, разбитом посреди болотистого разлива, пища портилась на глазах, и его ожидало ещё неопределённое число приёмов пищи из промокших сухарей, не совсем свежих фруктов и мяса, которое приходилось варить так долго, что оно превращалось в бледную, клейкую кашицу с пресным запахом и вкусом.
Учёный взглянул на восемнадцать зарубок, украшавших стойку палатки. Они означали дни, что он провёл здесь вместе с малой группой эсуми — юными воинами Рода Соловья, называемыми Птенцами или, с некоторой долей презрения, Нелётами. Большинство из них уже закончили базовую подготовку, но командование считало их слишком неопытными для действительно важных заданий и послало сюда, на эту странную, беспокойную и, как полагали, не очень важную «полувойну». Оглал чувствовал себя среди них старцем: хотя командующий остальными, Эку Фамме в ранге ухури, был старше всех, ему едва исполнилось семнадцать.
Они были ему совершенно чужие.
Лагерь поставили на небольшом холме, у одного из безымянных притоков Олохи, в змеевидных меандрах, что вились по ровнине, поросшей травой, кустарником и редкими деревьями. Назвать это притоком было преуменьшением: вне дождливого сезона это был всего лишь идущий на несколько ярдов широкий и на фут глубокий ручей, текущий по мелкому овражку с заросшими травой склонами. Но с началом сезона струйка разрасталась, как пресытный змей, почти с каждым часом становясь шире и глубже, так что через несколько дней ливней по ней без труда могли плавать тяжёлые купеческие суда.
Если бы было зачем, конечно.
А дней десять–одиннадцать назад — учёный уже точно не помнил — вода вышла на прилегающую равнину, охватив холм, и они оказались на островке посреди болота, из которого кое-где торчали стволы печальных деревьев с поникшими кронами. Отсюда можно было обозревать окрестности на пять миль, если бы не постоянный дождь, резко сужавший видимость. Поэтому большую часть времени половина молодых воинов патрулировала разлив, плавно курсируя вокруг лагеря в восьмиместной лодке.
Потому что такое было их задание.
Роль Оглала сводилась же к написанию рапортов и не мешать другим. Он был наименее значим в лагере, и об этом ему не раз и не два давали знать. В конце концов Эку Фамме и его «шалуны» выполняли здесь всю грязную работу.
Молодой Соловей неизменно называл своих подчинённых «шалунами», как будто имелось в виду сборище подростков, бродящих по торговому кварталу, крадущих фрукты с прилавков и дёргающих девушек за косы в тёмных углах. Поначалу и сам Оглал так о них думал, особенно о нескольких самых младших — пятнадцатилетних, которые порой вызывали у него жалость, когда он видел их в слишком больших доспехах и шлемах.