Большинство современных фантастов давно отказались от скрупулёзного соблюдения жанровой «чистоты. «Саймон говорит» не исключение. Автор сознательно выстраивает некий «плавающий фантдоп», меняющийся в зависимости от восприятия событий главгером.

Литературные аллюзии по ходу действия тоже возникают самые разные: от романа Блейка Крауча «Тёмная материя», где главгер взаимодействует со своими двойниками из иных вселенных, до киберпанка, вроде «Мира дикого Запада», с заменой живых людей андроидами. Хотя больше всего мне произведение напомнило роман советского фантаста Владимира Савченко «Открытие себя», в котором учёный создаёт собственных клонов. Этот роман больше не о клонировании, которое в 60-е годы было безусловной фантастикой, а о человеческой психологии, этических границах, дихотомии добра и зла, множественной сути личности. «Саймон говорит» — тоже обо всём этом.

Распад личности Сеткина лавинообразен – как в романе Германа Гессе «Степной волк», одном из предшественников магического реализма. Кстати, о нём: в романе Чижкова он тоже присутствует. Свидетельством тому, например, намёк на мистическое объяснение происходящего в виде упоминания тульп – материализованных силой мысли двойников, или многочисленные отсылки к «Мастеру и Маргарите». Так что магреализм дополняет жанровую пестроту, где есть и антиутопия с отчётливыми сатирическими нотками, и элементы нуарного детектива или параноидального триллера, как «Страх» Рона Хаббарда, когда герой осознаёт, что совершил ужасные вещи, о которых не помнит. А сюжет развивается в стиле «лузер-литературы», где герой – маленький человек, непрестанно терпящий неудачи и попадающий из огня да в полымя.

Хотя, конечно, можно, не мудрствуя лукаво, просто прочитать роман, как захватывающую фантастическую историю с достойным экшеном, созданную с помощью приёма «ненадёжного рассказчика», когда истина раскрывается, постепенно проявляясь через ложные интерпретации.

Действие разворачивается в недалёком будущем России, когда искусственный интеллект покрывает практически весь социум. Редкие люди, остающиеся на своих должностях, становятся лишь операторами ИИ, например, старший следователь полиции называется теперь «сервисным инженером по обслуживанию робоследователей». Всеобщая роботизация создаёт массы «лишних людей». Нет, физически они не бедствуют, получая безусловный базовый доход и выплаты по безработице. Но в людских душах словно бы умирает что-то важное, без чего существование становится невыносимым: «показатель клинической депрессии и душевных заболеваний возрос на сорок процентов при этой утопии!» Власть же при этом, как водится, обсижена коррупционерами:

Разумеется, положение такое устраивает далеко не всех. Всеобщей роботизации оказывается подпольное сопротивление, в том числе и террористами – современными луддитами. Однако и тут всё не так просто: власти сами пытаются сдерживать нашествие роботов, опасаясь зарождения сверх-ИИ. Этим занимается правительственная организация с замечательной аббревиатурой ГосПАПИКоконтроль (ПАПИК – переносной аппаратно-программный интерфейс когнитивности, «кирпичик», из которых складывается ИИ).

В общем, по выражению одного из персонажей романа, это «киберпанк, который мы заслужили», и с ним трудно не согласиться. Но никакой киберпанк не избавит людей от каиновой печати непрестанного умирания: «Мы живем со смертью всю жизнь, везде таская с собой чувство ужаса».

Вся интрига романа завязана на противостоянии вокруг супер-ИИ, тайных операциях властей и оппозиции и прочих хитросплетениях «сопротивления внутри псевдосопротивления». Семён Сеткин попадает в это, как кур в ощип – случайно

. Впрочем, повторим, при общей неопределённости посыла, всё это может быть и галлюцинацией пациента психиатрической лечебницы.

Неопределённость – одновременно и сильная, и слабая стороны вещи. Она делает её более сложной и захватывающей, однако порядком запутывает действие – и так не слишком понятное из-за рваного таймлайна, резких сюжетных перескоков, порой нарочитых твистов. И всё это на фоне длинных философски-морализирующих диалогов героев – иногда в критических ситуациях, когда им дорога каждая секунда.

Хотя не исключаю, что такая неестественность вводилась автором специально – чтобы подчеркнуть иллюзорность происходящего. Вообще-то, сюрреалистически-абсурдных моментов в тексте хватает. Чего стоит, например, сцена, в которой полицейский робот «Жеглов» важно курит и разглагольствует, словно агент ФБР Филлип Джеффрис, превращённый в третьем сезоне «Твин Пикса» в сюрреалистический дымящийся чайник. Или как гусеница из «Алисы» Кэрролла – последняя аллюзия прямо подтверждается самим автором позже, когда перед нами на шляпке беседки-гриба предстаёт курящий кальян Иванов. Ярко-абсурдистски подано и явление в воздухе лика супер-ИИ, созданного из десятков сцепившихся «Жегловых» — одна из лучших сцен всего романа.

И описание высокотехнологичного бомжатника под мостом, напоминающего подобное место из конспирологического фильма Джона Карпентера «Чужие среди нас».

К слову, аллюзий на современную культуру в романе очень много. По тексту постоянно мелькают имена фантаста-постмодерниста Дугласа Адамса, кинорежиссера Алексея Балабанова, Роберта Полсона – персонажа «Бойцовского клуба» Чака Паланика, известных спортсменов, названия мрачных шутеров, модных брендов одежды, и так далее. Это хорошо – встраивает повествование в контекст эпохи.

Хороши и персонажи – прежде всего, сам Семён с очень подходящей его положению фамилией Сеткин, и его доппельгангеры – Сэм, Саймон, Самаэль, Шимон. Они олицетворяют различные аспекты распавшейся личности ГГ: подлый карьерист, авантюрист-полууголовник, техносектант-фанатик, дамский угодник. Правда, поскольку их много, и они делят одну жизнь, читатель порой путается, о ком из них идёт речь. Касается это и некоторых других, например, Жигулина-Шляпника-Часовщика, хотя сам персонаж исключительно колоритен во всех своих ипостасях.

Кстати, реткон персонажей в духе «предательства из тени» — одна из визитных карточек романа.

Про психушку, кстати, следует поподробнее – это ещё один художественный козырь романа. Она прекрасна: целый городок с бутафорской инфраструктурой, обитатели которого чувствуют себя на свободе, хотя на самом деле сбежать оттуда невозможно . Похоже, эта больница – аллегория всего этого неверного психоделического виртуального мира.

Здесь царствует всеобъемлющая Тишина, от которой никуда не скрыться. И здесь солипсизм ГГ достигает своего апогея – нет ничего, кроме его сознания, которое и заключает в себе мир.

Возглавляет всё это великолепие главврач Элина Натановна Маргулис (явный оммаж Высоцкому).

Всех персонажей не перечислить, и почти все они – живые и интересные.

Следует похвалить и стиль, например, парадоксально-афористичные фразы, которыми изобилует текст: «Андеграунд… это когда очень сильно опустили», «влюбленный лев – это кот», «если алкоголь, который ты пьешь, старше девушек, с которыми спишь, то ты успешный человек». Или неожиданными сочными метафорами: «Внутри меня стало так тихо, что я услышал, как растут волосы», «Сознание дали. Оно текло в запрокинутую голову тонкой ржавой струйкой». Порой афористическая метафоричность переходит в откровенный бурлеск, не всегда пристойный: «Я ученый, а не клитор!» (на предложение начальника «простимулировать ГГ»), «В физике это называется экспериментом с двумя щелями. Когда я рассказал жене про него, она решила, что я уламываю ее на тройничок», «Рядом с этой женщиной я выглядел катышком из пупка». Не менее забавны остроумные аббревиатуры – помимо упомянутого ПАПИК, есть ещё ИНТИИМ, НА ИБНИС и подобные.

Радуют и описания – иногда несколько усложнённые, но обычно рисующие врезающуюся в сознание картинку: «Я почувствовал себя внутри вывернутого наизнанку шара со снегом: окно машины, покрытое крупными каплями и сползающими по нему прозрачными льдинками, свернулось в причудливую линзу, за которой мельтешила манная крупа и вихрились огни дронов, машин и фонарей».

Порой, правда, автору изменяет чувство меры, и описания становятся слишком уж витиеватыми и маловразумительными, хотя, справедливости ради, такое случается редко. Касается это и прямой речи, иногда срывающейся в неестественную «художественность». С другой стороны, такие вычурные речи подчёркивают искусственность этого мира. Ту же роль исполняют и вставки новостной публицистики, рисующие фальшивую информационную картину.

В общем, этот мрачный мир – то ли компьютерная игра, то ли психушка, то ли филиал ада, озаряемый сполохами вечно пылающих подземных каверн и населённый странными людьми-функциями, производит на читателя сильное впечатление. Однако при всём этом тягостном нуаре роман трудно назвать пессимистическим. У людей (а может, и их электронных клонов) остаются живые души, пусть они и считают их «квантовым состоянием биологической системы». И главгер зачем-то верит в Бога, а значит, при всём его солипсизме и мучительно ощущаемой внутренней пустоте, у него остаётся надежда на излечение. Дело за малым: «Отказ от безумия системы есть возвращение к своей человечности».