Акунин – человек с историко-филологическим образованием, предпочитающий, как и многие другие, нудному «бытописанию земли» форму исторического анекдота. Но таков он в роли генератора бесконечных похождений Фандорина. От создателя претендующего на академичность проекта «История Российского государства» ожидаешь совершенно иного подхода. Тем более когда художественное сопровождение серии представлено такими шедеврами исторической прозы как «Государи московские» Балашова или «Жестокий век» Калашникова. Как-то соотносить с ними произведения качественно иного уровня значит принижать действительно достойные вещи.

Если бы Акунин ограничился подборкой знаковых романов о российской истории, это стало бы демонстрацией хорошего вкуса и могло бы спасти проект, научная ценность которого, по оценке академического сообщества, равна нулю. Однако не ограничился. Между тем его собственные тексты никакого сравнения с эталонными образцами не выдерживают. Это по-прежнему «бондиана» – тот же Фандорин под другими именами в других декорациях. Но если в оригинальном виде подобная «история» не слишком претендует на историчность, подражая, скорее, конспирологической эклектике Голливуда и Дэна Брауна, то в качестве иллюстрации сугубо академического материала вводит в заблуждение и разочаровывает читателя.

Очень жаль, что, избежав одиозных псевдопатриотических трактовок древнейшего прошлого Руси, характерных для части славянофильской – советской – неоевразийской историографии и беллетристики, Акунин заменил их не добротным художественным воплощением результатов современного академического консенсуса, а безвкусным китчем из разновременных, разножанровых, совершенно несочетающихся друг с другом литературных штампов. В результате византийский ниндзя-неоязычник, сопровождаемый киборгами-големами и эфиопской специалисткой по секс-шпионажу, вооруженный всем арсеналом продвинутого технофэнтези, походя решает на пространствах Восточной Европы геополитические задачи империи, понятые сугубо в концепциях XX века, пока не отходит от дел по причине сдобренной дешевым мистицизмом сентиментальщины. Ни достойных своего имени героев, ни заслуживающего внимания сюжета в повести нет и в помине. Это и как приключения-то неинтересно, а как «историческое полотно» – уныло, абсурдно, безвкусно!

Защитники Акунина, скорее всего, начнут утверждать, что историческая правда (или хотя бы правдоподобность!) здесь не главное. Мол все это литературная игра в духе постмодернизма. И даже не постыдятся привести в качестве примера что-нибудь действительно великое, вроде «Имя розы» Умберто Эко. Но роман болонского профессора, несмотря на все зашифрованные в нем намеки на знаковые произведения европейской литературы, одновременно представляет собой грандиозную и скрупулезнейшую реконструкцию ментальной и повседневной истории Средневековья, освещающую многие аспекты прошлого полнее и тоньше, чем любая научная монография. Страдающие неистрибимой поверхностностью исторические повести Акунина не приближаются к такого рода антикварной дотошности на световые годы.