Создавая мир для повести «К вопросу о Сеггри» Урсула Ле Гуин отталкивалась от давно известного, отчасти парадоксального вопроса: отчего в человеческой популяции доля новорожденных каждого пола примерно одинакова — если, как порой пишут в учебниках и статьях, излагая ход доказательств — «легко видеть», что для оплодотворения женских особей, т.е. для произведения на свет потомства, требуемое число мужчин — намного меньше? Даже при значительном превышении числа женщин (20:1, 30:1? дайте волю фантазии) все женщины способные к вынашиванию детей, могут оказаться беременными (при прочих благоприятных обстоятельствах). В условиях нашей планеты и известных нам культур такому «избыточному» числу мужчин соответствует соревновательный характер их типичного поведения (также хорошо известно, что молодые парни очень часто склонны к поведению, которое можно прямо назвать самоубийственным, и неспроста — это один из способов отбора тех, кто передаст свою ДНК следующим поколениям... Но мы отвлеклись.) У Ле Гуин в мире Сеггри мужчины (число которых намного уступает числу женщин планеты) живут и воспитываются отдельно, посвящая свое время тренировкам и состязаниям, которые способствуют отбору наиболее привлекательных самцов. Роль мужчин — доставлять женщинам чувственные удовольствия, а также оплодотворять их. Мужчины участвуют в турнирах, показательных боях, соревнованиях. Удел женщин — промышленность, наука, культура, экономика, общественный порядок — словом, вся жизнь общества — но еще и развлечения с наиболее привлекательными и выносливыми самцами, а также выбор наиболее многообещающих производителей. В некоторых отзывах на эту повесть подобный уклад раздраженно обьявляли чепухой, однако знакомство с великим многообразием культур и обществ нашей планеты, включая то, что порою творилось в прошлом, должен внушить некоторую осторожность: каких только удивителных, кажущихся противоестественными, обычаев и традиций мы не встречали! И напрасно многие читатели решили, что в Сеггри женщин и мужчин просто «зеркально поменяли» ролями: совсем нет. Для мужчин важно побеждать в соревнованиях, самое главное для них — совокупление с женщинами. Женщины млеют, разглядывая изображения популярных чемпионов-героев, мечтают о неутомимых самцах, желают потомства от популярных красавцев с крепкими мускулами и внушительным мужским достоинством. Все это — картины Сеггри, но вполне применимо и здесь, и сейчас. Конечно, называть повесть Ле Гуин феминистской совсем неправильно. Феминистический подход живописал бы в подробностях, как все свиньи-мужики получили по заслугам, и вывел бы далеко идущую мораль: посадить козлов на цепь, и строить новую жизнь, где женщины — главные, опять-таки по заслугам, так как они — намного лучше... Чем лучше? Сказано же — чем мужчины. Ле Гуин — гуманистка, для нее величайшее зло — это несвобода, ограничение, подавление личности, насилие над индивидом; и в мире Сеггри ее сочувствие — на стороне мужчин.

Читать такую повесть любимой писательницы — довольно тяжело. Следующий пассаж закрыт не потому, что это спойлер, а из-за того, что он явно для 18+:

..и так далее. 65-летняя Ле Гуин могла делать вид, что все — взрослые, и что в таких изображениях ничего особенного нет — в конце концов, запретных тем быть не должно и нечего устраивать тарарам из-за описания интимного контакта на добровольной основе, между двумя взрослыми людьми, но как-то не оставляет ощущение, что писательница немного увлеклась деталями (каждая из которых — действительно, ничего такого).

Отдельно — о переводе. Возможно, существуют более качественные версии, но прочитанное нами онлайн адекватным назвать нельзя. Дело не в отдельных деталях (к примеру, «fuckery» переведено как «Дом Соития», и мы перевели бы, скорее всего, точно так же — по понятным причинам, хотя гораздо правильнее было бы «Е..альня»), а в неудоволетворительном владении русским языком (сброшенный коровой неудачливый наездник _лицезреет_ копыто), и, главное, в незнании английского: «bedroom eyes» — это не смотровые глазки в альковах, а призывные сексуальные взоры; landscape — это не географическая карта, а пейзаж... В общем, в адрес такого перевода то самое словечко «fuckery» оказывается вполне уместным.

Урсула Ле Гуин в первой половине 90-х продолжила свой «Хайнский цикл» серией рассказов описывающей, помимо прочего, культуру планеты О, и тамошние коллизии вокруг тонкостей любви и образования семей. Предыдущий рассказ сборника обьяснял основные принципы брачного союза из четырех участников, но в основном был все-таки о том, как Хидео, главный герой, в результате эксперимента с чартен-принципом (мгновенное перемещение в пространстве) оказался занесен на 18 лет в прошлое. В «Невыбранной любви» Ле Гуин в начале повторяет вкратце теорию — Вечерняя женщина образует пару с Утренним Мужчиной, который образует пару с Вечерним мужчиной, который образует пару с Утренней женщиной, которая образует пару с Вечерней женщиной (таким образом, все четверо любят друг друга и растят детей, однако для гетеросексуальных Утренних и Вечерних интимные связи строго исключены, так что все просто, по крайней мере в теории) — а затем углубляется в наглядное описание сложностей, подстерегающих молодых при попытках создать такие вот семейные союзы из четверых душ, не только влюбленных друг в друга, но и совместимых в чисто бытовом, практическом смысле.

Нечто подобное, в принципе, уже было у Станислава Лема: «Чтобы дать жизнь потомству, должны соединиться Дада, Гага, Мама, Фафа и Хаха; ... иногда встречается в жизни ситуация... называется драмой четверки, или несчастной любовью.»

Урсула Ле Гуин признавалась, что развитие ее «Хайнской Вселенной» не было спланировано так, чтобы с каждой публикацией новых вещей цикла составлялась стройная, непротиворечивая картина «истории будущего». Напротив, по ходу того, как автор помещала действие своих произведений в изобретенную ей Вселенную — где гуманоидные расы разных планет оказываются связанными очень отдаленным родством, благодаря тому, что в их зарождении и развитии сыграла решающую роль древняя цивилизация планеты Хайн — с каждым вышедшим текстом читателям открывалась новые замыслы и новые истории, к которым Ле Гуин шла по мере развития своих гуманистических взглядов на человечество, историю, культуру. После относительно традиционных, отчасти оперных вещей в жанре «soft Sci-Fi» в конце 60-х выходит хорошо встреченная «Левая Рука Тьмы», за которой в 1972 г. следует очень прямолинейный, резкий, короткий роман «Слово для Леса...» В этой вещи мало нюансов: в ней вылились мысли и чувства автора о войне во Вьетнаме: вся горечь и возмущение тем, что США ведут империалистическую войну против более слабого противника, а также тем, какими способами эта война ведется, и к каким результатам приведет — и для завоеванных обитателей «колонии», и для самих американцев. Много позже, спустя сорок с лишним лет, Ле Гуин написала, что поначалу думала, что из-за своей сиюминутности, из-за того, что написано было под влиянием событий начала 70-х — произведение быстро устареет, и потеряет всякий интерес для молодых читателей — однако же, как с грустью отметила писательница — после поражения во Вьетнаме Америка ничему не научилась и политика по-пережнему опирается на агрессию и вторжения. В конце же 70-х посыл «Слова...» с осуждением колониальной экспансии, империализма, и разрушения чуждых культур был одной из причин, по которым роман был переведен на русский язык и опубликован в небольшом авторском сборнике издательства «Мир».

Несмотря на антивоенный пафос и резкое, почти черно-белое, противопоставление добра и зла, проявившееся в некоторой схематичности персонажей, роман все же имеет и многочисленные достоинства. Повествование поочередно ведется с трех различных точек зрения: колониалист-завоеватель Дэвидсон, ненавидящий аборигенов планеты Атши, культуролог Любов, единственный из землян, признающих местных гуманоидов людьми, а также абориген Селвер, спасенный Любовым смертельный враг Дэвидсона. Показывая мир Атши и культуру ее обитателей, Ле Гуин делает намного больше, нежели изобретает нечто красивое или экзотическое: аборигены живут в двух реальностях, и некоторым из них дано становиться богами. Обитатели Атши существуют в гармонии с природой, их культура и уклад жизни исключают агрессию, насилие, убийства — до тех пор, пока на их планете не оказываются пришельцы с Терры, основывая колонию «Новое Таити», приступая к вырубке леса и порабощая коренных его обитателей... Вдобавок читатели знакомятся с представителями других внеземных человечеств, превосходящих землян: с обитателями Хайна, а также с жителями системы Уррас-Анаррес (Тау Кита). Выхода на русском следующей книги цикла, гениального романа «Dispossessed» («Обездоленный» в одном из переводов) появившегося в оригинале спустя два года, читателям пришлось ждать более десяти лет.

Перевод Ирины Гуровой очень неплох, язык и стиль меняются с переключениями перспективы между Дэвидсоном, Любовым и Селвером; речь персонажей (военные, специалисты, инопланетные гуманоиды) передана живо и адекватно; к находкам можно отнести презрительную кличку, данную колонизаторами аборигенам: «пискуны» (Creechies в оригинале); но есть и огрехи (Любов из доктора стал профессором, и т.д.).

Наконец, о многажды упоминавшихся параллелях с «Аватаром»: Ле Гуин подчеркивала, что абсолютно никакого отношения к фильму не имела и, более того, совершеннно не желала бы — поскольку смысл и, если угодно, основной урок фильма оказывается прямо противоположными тому, что она хотела выразить в своем небольшом, резком, и не теряющем актуальности романе о мире, на языке его обитателей имя которого означает «Лес».

Замечательный рассказ Ле Гуин, возможно — лучшее из ее произведений малой формы — пролог к роману «Планета Роканнона», но читается как самостоятельное произведение. Прекрасная сказка — и одновременно фантастический рассказ, часть ле-гуиновского канона гуманитарной, «мягкой» фантастики (которая выдержала испытание временем несравненно лучше, нежели вещи «твердые», перегруженные аналогово-ламповой техникой с рычагами и стрелочными индикаторами, не говоря уже о персонажах с психологией середины двадцатого века). Дальнейшее творчество Ле Гуин развивалось по двум направлениям (которые она справедливо предпочитала не смешивать) — Земноморье, фэнтези, и Хейнский Цикл, фантастика. Но в «Ожерелье Семли» оба эти направления присутствуют, и рассказ очень выигрывает от того, что в простой, почти прямолинейной, истории есть одновременно повествования с двух точек зрения — высокая наследница гордых Ангья, супруга Дархала, летящая верхом на крылатом звере, в поисках принадлежащего ей царского приданого пришедшая к самим Властителям Звезд — и этнограф-куратор антропологических исследований ВРаСу на базе сектора Новой Южной Джорджии, пытающийся понять обстоятельства и мотивы ее появления в сопровождении угрюмых приземистых карликов.

Рассказ показывает целостный, многомерный, красивый мир, полный образов и красок, экономя на его создании за счет заимствований из героических легенд и историй про феодальных героев, волшебных эльфов и жадных гномов — в то же время не теряя фокуса и настроек фантастического жанра:

Прекрасный эпизод, открывающий весь Хейнский цикл (в восьмидесятые годы, дождавшись перевода всего романа, многие были немало разочарованы — пролог оказался намного лучше «Планеты», но в цикл вошли и более сильные вещи).

О переводах: первое издание (и несколько последующих) — перевод Рыбкина, который совсем неплох, хотя и проигрывал переводу бОльших произведений цикла, вошедших в тот же зеленый «мировский» сборник в переводе Ирины Гуровой; однако он все же лучше, нежели более поздний перевод Тогоевой. У Рыбкина — гдема, «Земляные», у Тогоевой — гдемьяр, «Глиняные». Впрочем, оба перевода непостижимо содержат такие имена, как Дурхал и Дуросса (а следовало: Дархал, Даросса). Дурдом. Но чудесному рассказу не повредило даже это...

Предупреждение: отзыв-спойлер.

Рассказ — ряд фрагментов из жизни некоего Пима — жизни, протекающей без перерыва на виду у всех, с самого его появления на свет, и до самого последнего вздоха (в возрасте ста с лишним лет) — в режиме прямой трансляции. Вроде «Шоу Трумана», хотя в отличие от Трумана, даже не подозревавшего о том, что он — объект внимания (и постоянный источник развлечения) почтеннейшей публики, наш герой осведомлен не только об этом, но также и том, сколько зрителей у него в любой момент, и насколько горячо его, так сказать, лайкают. С самого, повторюсь, рождения: другой жизни он не знает, и, судя по всему, не желает. Подобный рассказ лет шестьдесят с лишним назад клеймили бы как «фантастику ближнего прицела» — берется мир сегодняшний, и в него прямолинейно привносится единственная деталь: поскольку мы нечто, в принципе, подобное видим вокруг нас здесь и сейчас: кто-то предпочитает жить в качестве центрального персонажа reality show собственной жизни — например, не приступает к трапезе, не засняв предварительно содержимого тарелки; совершив интимный акт (в одиночку или с кем-то), после загружает видеозапись на определенный сайт с высокой посещаемостью; посещая какую-то достопримечательность — большую часть времени проводит спиной к ней, снимая самое себя на ее фоне, и так далее. Самое тут главное — личность осознает собственную значимость лишь видя свое отражение в глазах зрителей. Основа самооценки и главный критерий — мнение окружающих. И это совсем не фантастика, а самая настоящая горькая правда, справедливая для очень многих.

Возвращаясь к Пиму, персонажу рассказа, который иной жизни никогда даже и не видел, мы узнаем: на своем пути достиг он некогда определенной вершины, апогея — в соитии с очень привлекательной (и популярной, с огромным числом постоянных зрителей) особой. После этого долгие годы искал он (и сознательно, и, чаще, бессознательно) повторения, или хотя бы напоминания — но тщетно. Ибо не дано нам войти в ту же реку дважды — вне зависимости, протекает ли наша жизнь на виду у всех, или же в тайне и секрете... Одно в мотивах персонажа остается неясным: в тот памятный момент, на вершине (как оказалось, более недосягаемой) счастья — было ли это потому, что девушка была его идеальной парой, или от того, что эпизод этот стал пиком его популярности? Скорее всего — и то, и другое вместе...

Начну с предупреждения: не столько отзыв, сколько полный спойлер: отложите его покамест, и прочитайте (или перечитайте) сам рассказ, а еще лучше — весь сборник «Алеф».

Отзыв можно открыть заключением рассказа: девятнадцатилетняя девушка была изнасилована и, потрясенная перенесенным позором, застрелила Аарона Лёвенталя, хозяина ткацкой фабрики. Однако застреленный не насиловал девушку. При этом невинной жертвой преступления убитый не был. Наконец, произошедшее не случилось внезапно, а было тщательно спланировано. Борхес дает нам проследить, шаг за шагом, весь ход событий, приведший к убийству, совершенно ясные причины которого на самом деле таковыми лишь кажутся, а подлинные мотивы остаются для всех тайной. Только благодаря рассказчику мы узнаем о том, что девушкой двигало выношенное в течение шести лет желание мести: Эмма тринадцатилетней девочкой узнала от отца, что он был несправедливо обвинен в краже и осужден из-за навета Лёвенталя, подлинного преступника. Вся прежняя жизнь сломана, Эмма вынуждена работать на фабрике, хозяином которой стал Лёвенталь. Годы спустя из другой страны приходит известие о самоубийстве отца, и Эмма знает самое главное: виновник его смерти не подозревает, что ей известно о его преступлении.

Во всех деталях истории, изложенной Борхесом, присутствуют двойственности: девушка всегда была противницей насилия, но решает застрелить хозяина фабрики. Тщательно обдуманный Эммой план был призван отвести от нее обвинения в предумышленном убийстве, но по сути привел ее в состояние готовности спустить курок. Действия Эммы психологически достоверны, но расчет на то, что ей предоставится возможность завладеть оружием Лёвенталя — по слухам, спрятанным в ящике стола — совершенно невероятен. В соитии с моряком она служит орудием его удовлетворения, в то время как он сам — инструмент ее плана. Для осуществления замысла требовалось хладнокровие, но она в полном смятении: разрывает в клочки деньги, полученные от моряка за секс, у тела убитого Лёвенталя вспоминает, что должна звонить в полицию — в основном из-за поднятого собакой шума. Принесенная Эммой жертва была сделана во имя отца, но, совершая все свои действия, она едва о нем вспоминает. Подозрение в умышленном убийстве на нее не падает, но жизнь ее разрушена. Наконец, для полиции и всех узнавших об убийстве — картина абсолютно ложная, однако жертва и крушение всего мира Эммы — неподдельны и реальны. Как и в других рассказах блестящего «Алефа», Борхес показывает нам уголки и грани нашего непостижимого мира, где каждая черта — не то, чем кажется, а на самом деле — тайна, загадка...

По словам Борхеса, одним из источников вдохновения для него был рассказ Уэллса «Хрустальное яйцо». Непризнанный поэт, от лица которого ведется повествование — alter ego самого Борхеса — упоминает в начале, вскользь, о, казалось бы, не относящейся к дальнейшему сюжету теме: с ходом технического прогресса человек получает механические возможности передачи известий на расстоянии, способы записи и воспроизведения изображений, методы систематизации информации, разнообразные средства, расширяющие границы человеческих возможностей... Можно ли сказать, что тем самым смертные делают шаг к обретению таких атрибутов Бога, как всевидение, всеведение и всезнание? Далее перед рассказчиком приоткрывается возможность едва взглянуть на чудесный предмет, который его случайный обладатель — обыденный, приземленный, бесталанный графоман, назвал именем первой буквы старейшего алфавита: «Алеф», поскольку поверил, что это — суть точка, в которой сходятся все точки земного шара, объект, заключающий в себе все другие объекты. Для каббалистов Алеф символизировал Эйн-Соф, беспредельное — один из атрибутов божественного. Создатель теории множеств Георг Кантор избрал Алеф для обозначения последовательностей чисел, представляющих мощность бесконечных множеств.

Центральная, если угодно — фокальная, точка рассказа — описание Алефа. Взглянув на него, наблюдатель может не только видеть все неисчислимые уголки и бесконечное многообразие мира, но также способен понимать, что именно он созерцает. Обладатель же Алефа, годами глядящий в него, использует увиденное как материал для своей нескончаемой поэмы, ибо он поставил себе целью описать в стихах всю Землю в самых подробных деталях. Борхес в этом рассказе, как и в других рассказах одноименного сборника, размышляет о человеческой ограниченности, о пределах, которые нам ставят наши способности восприятия, наша память, вся обусловленность нашего существования.

Рассказчик припоминает многочисленные примеры подобных диковин, известных из преданий и сказаний прошлого: волшебное зеркало Мерлина, упомянутое Марцианом Капеллой копье Юпитера, семикратное зерцало Кей-Хосрова.

В финале рассказчик признается, что с годами его память не способна удержать даже самые дорогие воспоминания.

Спустя десять лет после выхода в 1945 году книги «Алеф», лучший рассказ которой описывает средоточие мира, дающее наблюдателю возможность увидеть любую из частей Земли, Борхес окончательно лишился зрения. В том же году он стал директором Национальной библиотеки, содержащей более миллиона томов, увидеть которые он более не имел никакой возможности.

Предуведомление: далее сплошные спойлеры. Забегая вперед: вещь рекомендуется к прочтению.

Группа астронавтов высаживается на опасной, полной агрессивных форм жизни планете. Повышенное, почти тройное, тяготение, коварные изменения погоды, океанские штормы и прочие опасности испытывают экипаж на прочность. Повествование ведется от лица одного из двух пилотов экспедиции — это его дневник, который он начинает уже после того, как их корабль с частью команды (трое астронавтов, включая пилота-друга главного героя, погибли) оставляет планету и достигает базы на ее естественном спутнике. Смерти продолжаются: несмотря на предосторожности, среди членов экспедиции начинает распространятся вирусная инфекция... Взявшийся за перо пилот начинает вспоминать события на родной планете, предшествовавшие его с другом зачислению в состав экипажа. Весь рынок космических полетов поделен между государственной монополией и частным конгломератом, и пилоты, несмотря на профессиональное товарищество, вынуждены конкурировать: проигравшим конкурс предстоит выбор между безденежьем и тяжелой работой по частным контрактам. Собравшись в неприметном дешевом баре, соискатели решают разбиться на пары и бросить жребий — так они хотя бы смогут гарантировать, что тот, кому посчастливится, отправится в экспедицию со своим избранным товарищем — вместо напарника, назначенного комиссией. Главному герою везет не только с этим: получив первую четверть гонорара, перед началом подготовки он отправляется в роскошный оазис развлечений, где неожиданно для себя влюбляется во временную спутницу — нанятую им девушку-эскорт. После, во время написания дневника, в обстановке изоляции базы на безжизненном спутнике далекой планеты, под угрозой распространяющегося неизвестного вируса, пилот вспоминает свое тяжелое расставание с престарелым больным отцом, задается вопросом — ждет ли его нежданно встреченная любовь, снова возвращается к калейдоскопу впечатлений и пережитым во время экспедиции опасностям, и к гибели своего друга. Кроме того, у него есть другой повод к размышлениям: он узнал, что персонал базы — политические ссыльные, отправленные на спутник неисследованной планеты инакомыслящие, бросившие вызов авторитарному режиму, который скрывает от населения страшную правду: их общество обречено... Спустя более чем сотню миллионов лет записки эти найдены на Луне советской экспедицией. Марс, родная планета автора дневника, давно превратился в безжизненную пустыню. На планете, которую пилот и его спутники называли Арбинадой, первое государство рабочих и крестьян строит общество будущего.

Примерно так можно суммировать первое крупное произведение Виктора Невинского, увидевшее свет в 1964 году. При написании этого отзыва мне затруднительно отделить свое нынешнее восприятие от впечатлений подростка-любителя фантастики, которому в 70-е годы достался замечательный лениздатовский сборник: кроме «Под одним солнцем» в него вошли также «Непобедимый» и «Путь на Амальтею». Разумеется, роман Невинского — это не Лем, и не Стругацкие (и мне это было ясно даже тогда), но записки пилота Антора про экспедицию на Землю Мелового периода я полюбил и запомнил надолго. Не помести Невинский своих астронавтов на Марс сто миллионов лет назад, в пораженное упадком обреченное общество авторитарного капитализма — от истории осталась бы только средняя часть, приключения астронавтов на опасной планете: высаживаемся, исследуем, трали-вали семь пружин, как говорил один дед. Стало бы невозможным вывести коллизии, предшествовавшие полету: конфликт пилотов перед отбором участников, узаконенный судом смертельный поединок на дуэльном ринге, выкуп девушки из эскортного агентства. Антор говорит: «Мечты служить обществу — бред!.. Каждый из нас торгует, кто чем может... Один продает руки, другой — знания, третий — совесть, а мы, спустив однажды свои мечты оптом и подешевке, расплачиваемся последним, что у нас остается, — своими жизнями... Мы несем в космос то, чем живем здесь.» Для советского писателя через пару лет после XXII съезда КПСС поместить подобные события и такие взгляды в фантастический роман о будущем было невозможно.

Конечно, описание звериного оскала общества потребления, бытовавшего на Марсе сто миллионов лет назад — сущие мелочи по сравнению с тем, что мы понимаем в заключительной части из бесед на лунной базе с участием сосланных туда инакомыслящих: авторитарное общество подавляет обмен информацией и уничтожает несогласных. Один из сосланных говорит: «В школе уже давно не изучают подлинной истории, там вдалбливают в голову специально подобранные события, и далеко не самые важные.» Участник экспедиции, товарищ пилота, ученый, один из «интелей», делится тем, как власти отреагировали на неблагоприятные экспертные прогнозы: «Мы забеспокоились. Мы обратились в правительство, нам предложили молчать. Молчать было невозможно. Мы писали, но нас не печатали. Мы протестовали, и тогда с нами начали расправляться.»

Разумеется, даже поместив место действия в далекое марсианское прошлое, Невинский не мог надеяться на публикацию подобных вещей ни до, ни после «оттепели». Уже во второй половине шестидесятых рукопись бы «завернули» — с отзывом об излишнем пессимизме изображения технически развитого общества, овладевшего космическими полетами (с подразумеваемым официальным объяснением: марксистско-ленинские закономерности развития социально-политических формаций должны сделать построение коммунизма обязательным для любого общества), но по сути — из-за неизбежных аллюзий, к которым пришел бы любой думающий читатель. Невинский, сотрудник ленинградского политеха, работающий над диссертацией, не мог не слышать слов, которые в своей повести вложил в уста начальника экспедиции, нашедшего возможным поделиться с Антором следующими мыслями только перед собственной кончиной: «Советую вам — не увлекайтесь, это беспочвенные бредни. Не воображайте, что я горячий сторонник существующего... уклада, просто я отлично знаю, как силен, как великолепно отрегулирован весь этот механизм..., насколько он устойчив и какими мощными средствами поддерживается. Бороться с ним бессмысленно. Те, кто стремится здесь что-то изменить, несмотря на кажущуюся красоту их порывов, опасны... Они не принесут счастья человечеству, как наивно воображают сами, но убьют каждого, кто свяжет с ними свою судьбу... Они опасны для всех, против кого борются, и для тех, за кого они ведут борьбу.» Виктор Невинский сознательно отказался от писательской деятельности, уйдя в занятия технической интеллигенции эпохи развитого социализма: работа доцентом кафедры, постройка катеров, водно-моторный спорт... Мальчишкой в семидесятые я задавался вопросом: почему «Под одним солнцем» — единственное большое произведение Невинского? Спустя пять десятков лет мне остается только вновь поделиться теплыми чувствами в адрес этой повести и ее автора, и порекомендовать их читателям.