В общем, прочитала я «Табию 32» Алексея Конакова. Если честно, книга вызвала у меня очень неоднозначные впечатления.

Определённое преимущество этой книги — Петербург. Кирилл, как и я, иногородний студент, который приехал покорять Северную столицу. И по ходу чтения узнавать места, в которых бывала, вычислять переименованные названия, представлять, как выглядели бы знакомые улочки, а также отмечать те, где мне ещё предстоит побывать, — доставило мне большое удовольствие.

Ещё мне понравилось, как здесь представлены шахматы, их история и практика. Но стоит отметить, что любителем шахмат я не являюсь, поэтому за достоверность описанных вещей ручаться не могу. Зато читать об этом — сплошное удовольствие. Отсюда следует третий плюс книги — язык, которым она написана. Читается она очень легко и быстро затягивает. К тому же интересно наблюдать за изменениями, которые, по мнению автора, произойдут с языком после повсеместного внедрения шахмат.

А что насчёт сюжета?.. Что ж, тут по ходу чтения возникали совершенно разные впечатления.

Во-первых, мне не импонировали взгляды ни одного из героев на происходящее в мире, из-за чего мне было трудно понять, ЧТО именно автор хотел донести. И дело даже не в том, что я не согласна с персонажами. В конце концов, литература вовсе не обязана предлагать взгляды, близкие читателю. Проблема скорее в том, что мне было сложно определить, как именно сам роман относится к идеям, которые в нём высказываются.

В начале книги у меня сложилось примерно такое представление о происходящем. Приходят к человеку и говорят: «Есть творог — хорошо». И он такой: «Значит, буду есть один творог!» И ест, ест, ест один творог. А вместо того чтобы ему стало хорошо, у него начинается запор.

И какой вывод из этого можно сделать? Что он слишком рьяно начал есть этот творог? Ну а сколько людей могут подумать, что из этого следует, будто творог вреден?

Вот примерно такая проблема у меня возникла с идеями романа.

Возможно, я слишком многого хочу от книги, но мне всё-таки хотелось бы понимать, какую позицию она занимает по отношению к происходящему.

Один из постулатов Уляшего, лежащих в основе книги, заключается в том, что нужно бережно относиться к Новой русской культуре. Однако у меня сложилось ощущение, что сам автор этому постулату не вполне следует. Хотя хорошо это или плохо, судить не берусь. Возможно, это специальный замысел — «на подумать».

В начале книги Кирилл придерживается позиции, которую я бы сформулировала примерно так: покаяние России перед Западом — это хорошо, отказ от русской литературы — тоже хорошо, шахматы — вообще замечательно, а когда карантин снимут, экономика начнёт развиваться и Запад нас примет, наконец-то заживём.

Эта позиция изначально вызывала у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я большой любитель книги неудобное прошлое. И я согласна с тем, что Россия не прошла необходимую работу над собственным прошлым: не переработала его, не переосмыслила до конца свои представления о себе и своей истории, а во многом просто закончила об этом говорить. Я также согласна с тем, что в русской культуре и в сознании многих русских людей присутствуют имперские представления, которые необходимо критически осмысливать.

Но вот вывод о том, что в этом виновата русская культура как таковая, кажется мне просто диким. Возможно, здесь сказывается и моя любовь к русской литературе, но я не понимаю, как из признания проблемных сторон культурного наследия можно прийти к необходимости отказаться от него целиком.

Можно признавать, что отдельные произведения воспроизводили имперскую оптику, что некоторые писатели оправдывали экспансию и что литература участвовала в формировании определённых представлений о мире. Но это не означает, что вся русская литература однородна или что само знакомство с ней делает человека морально виновным.

Для меня здесь принципиально различать критику конкретных идей и отказ от целой культуры. Первое может быть необходимым условием осмысления прошлого, а второе рискует превратиться в такое же упрощение, против которого изначально и выступает.

И вот здесь ещё интересно пронаблюдать как меняется, или деградирует, позиция самого Кирилла.

В начале книги, несмотря на его положительное отношение к происходящему, он всё-таки замечает, что экономически жизнь в России устроена очень плохо: еда по талонам, счастья недостаточно, люди в целом живут бедно. Он возлагает надежды на то, что после снятия карантина начнёт развиваться экономика и жизнь наконец наладится.

Но для меня здесь не хватает убедительного перехода. Я не понимаю, в какой момент и почему Кирилл начинает думать иначе.

Особенно странно на этом фоне выглядят

К тому же, после разговора с Броткиным политические взгляды Кирилла, наоборот, становились всё более сомневающимися.

Помимо Кирилла, в романе есть Уляшев и Брянцев, и их позиции тоже вызывают у меня вопросы.

Уляшев представляет идею

Брянцев, напротив, выступает против карантина. Но его риторика кажется мне типично империалистской: все против нас, все нас ненавидят, все хотят нас уничтожить, и только мы сами хорошие. К тому же Брянцев представлен как положительный, свободомыслящий персонаж. Он уверенный в себе человек, который делает что хочет и не идёт на поводу у общества. Такие персонажи обычно вызывают больше всего симпатии. Но при этом он высказывает пагубнык идеи.

И здесь возникает вопрос: не делает ли роман империалистические взгляды привлекательнее просто потому, что вкладывает их в уста персонажа, которому читатель склонен симпатизировать?

Конечно, привлекательный персонаж вполне может придерживаться неприятных или даже опасных убеждений. И автор не обязан делать его отрицательным героем только ради того, чтобы читатель понял, что его взгляды проблематичны. Напротив, сочетание положительных личных качеств с сомнительными убеждениями могло бы стать интересным предметом исследования.

Но тогда важно, как именно роман работает с этими убеждениями. Показывает ли он их внутренние противоречия? Демонстрирует ли последствия подобного мышления? Даёт ли читателю основания усомниться в словах персонажа?

Или просто представляет его как свободного, независимого человека, который говорит неприятные для общества вещи, — и на этом всё?

Мне кажется, здесь роман рискует сыграть не в те ворота. Если автор действительно хотел критически осмыслить империалистическое мышление, то, на мой взгляд, представление империалистских идей через привлекательного и свободомыслящего персонажа требует более последовательной работы с их содержанием и последствиями.

Иначе читатель, который уже придерживается подобных взглядов, может увидеть в Брянцеве подтверждение собственной правоты. Он заметит, что герой смелый, независимый и не боится идти против системы, и перенесёт своё восхищение этими качествами на его политические убеждения.

Несмотря на то что Кирилл, Уляшев и Брянцев придерживаются разных взглядов на политическое и экономическое устройство общества, все трое сходятся в одном: шахматы — это хорошо. Ни один из них даже не задаётся вопросом, правильно ли вообще превращать шахматы в основу культуры. Никто не сомневается в самой ценности шахматного порядка. Персонажи спорят о том, как должно быть устроено общество, но не о том, нужна ли ему именно такая культура.

И это можно было бы прочитать как интересный художественный приём.

Возможно, шахматы здесь представляют собой нечто настолько глубоко укоренившееся в обществе, что персонажи перестают воспринимать их как идеологически обусловленную ценность. Они могут спорить о политике, экономике и будущем страны, но при этом остаются внутри одной и той же системы координат.

Если так, то отсутствие сомнений в шахматах само по себе могло бы стать важной частью замысла. Ведь человек, выросший внутри определённой системы ценностей, далеко не всегда способен заметить её ограничения. Он может критиковать отдельные институты, но не задаваться вопросом, почему именно эти ценности стали основой его мира.

Для меня культура России — это прежде всего литературная культура. Я люблю русскую литературу и, наверное, не так часто задумываюсь о том, почему именно она занимает такое место в моём восприятии мира. Она сформировалась естественным образом, поэтому я воспринимаю её ценность как нечто само собой разумеющееся.

Но, возможно, именно поэтому мне и сложно представить, как можно отказаться от неё целиком.

Когда Кирилл узнаёт, что шахматная культура была навязана обществу, у него даже не возникает серьёзного сомнения в том, что она может быть неправильной или что на её месте могла бы существовать какая-то другая культура.

Почему так происходит? И почему персонажи не задаются вопросом об утрате литературной культуры, хотя её исчезновение, по идее, должно было бы иметь для них определённое значение?

Возможно, ответ заключается в том, что они просто выросли в другой системе ценностей. Но если роман действительно исследует, как формируется культура и почему люди начинают считать одни её формы естественными, а другие — ненужными, то мне хотелось бы, чтобы эта проблема была раскрыта более последовательно.

А какую позицию занимает сам автор?

Возможно, автор вообще не занимает определённую позицию, а просто показывает несколько точек зрения и позволяет читателю самостоятельно сделать вывод, однако это не означает, что произведение становится нейтральным.

Даже если автор не сообщает нам, какой персонаж прав, он всё равно решает, кому предоставить больше пространства для высказывания, кто будет вызывать симпатию, чьи идеи окажутся убедительными, а какие противоречия останутся без внимания. Но если роман действительно задуман как критика империалистического мышления, то, на мой взгляд, получилось не очень.

Так или иначе, книга остаётся достаточно интересной, особенно для дискуссий с друзьями. И для любителей Петербурга, конечно! :)