Светлана Таскаева «Дары и судьба»

Перед нами зарисовка, а не рассказ в привычном смысле: здесь нет сюжетного конфликта и движения к развязке. Вместо этого — череда подарков для новорождённого и несколько разговоров, в которых проступают характеры родичей-дарителей. Такой жанр требует особой точности: когда нет события, всё держится на детали и интонации — и автор с этим справляется.

Каждый подарок — это портрет дарителя. Средний сын отдаёт любимую детскую игрушку — собачку (это, кстати, подмигивание осведомленным толкинистам: собачка-то очень похожа на песика Роверандома в его бытность игрушкой) и желает брату много друзей и собак; старший приносит флакончик морской воды — «то, что я люблю больше всего на свете», — и в этой фразе уже весь его будущий путь. Дед-кораблестроитель дарит серебряный карандаш, потому что не терпит непрактичных вещей; бабушка — игрушечную золотую арфу, потому что дарит только то, что приносит радость. Эти двое составляют пару так же экономно и точно, как если бы им был посвящён отдельный текст.

Мир зарисовки — Нуменор времен расцвета, увиденный изнутри, скорее, с точки зрения «Алдариона и Эрендис», нежели «Акаллабэт». Автор без вопросов ориентируется в материале: имена на квэнья, будущее плаванье в Средиземью, эльфийский камень берилл — всё это органично вписано в нуменорский уклад, который автор не объясняет, а просто в нём живёт.

Пророческий сон в финале меняет регистр. До этого текст был светлым и домашним; сон вносит тень — не разрушая, однако, общей атмосферы. Сам по себе сон — свёрнутое оглавление будущих событий жизни Арундэля: не одна-две детали, а целая галерея символов, за которыми стоит уже продуманная судьба персонажа. Читатель цикла «Пути людей» каждый образ сможет расшифровать самостоятельно, незнакомому остаётся ощущение надвигающейся большой судьбы — и этого достаточно. Например, среди символов есть золотой человечек с раскинутыми руками — тэнгва «йанта», знакомая читателям «Чародея и Чернокнижника» как знак гильдии Малдана на его кольце-печатке. Это прямая нить между текстами, видимая только изнутри цикла.

Наконец, сама интонация зарисовки — негромкая, бытовая, почти намеренно негероическая — ощущается как осознанный выбор: показать героя в самом начале, до того как судьба возьмёт его в оборот. Отсюда и разница в читательском опыте. Для знакомого с циклом «Пути» зарисовка читается как пролог с двойным дном: светлая семейная сцена и тревожное знание о том, что будет дальше, существуют одновременно, и это напряжение между ними и есть главный эффект текста. Для читателя, пришедшего без контекста, зарисовка вполне самодостаточна — тёплая и хорошо написанная сцена с внятным финальным аккордом, — но часть её смысла остаётся закрытой. Это честная цена за принадлежность к циклу. Хотя, конечно, надо сказать, автор явно много утаивает и от читателей цикла.