Владимир Маканин «Предтеча»

«Предтеча» – одна из самых светлых и окрашенных в тона надежды повестей Владимира Маканина», – это из издательской аннотации.

Ну, если это произведение светлое, то за остальные у автора мне и браться-то страшно… Нет, надежда тут есть, даже кажется, что и вся тема романа – надежда, но сама по себе она выглядит какой-то бесцветной, уже истлевающей и потому бессильной, как укол сквозь подушку.

Есть такие истории, в которых ищешь какого-то слова, фразы, как центральной точки, вокруг которой и начинает выстраиваться всё представление о романе, ключа, после которого все сцены и образы истории превращаются в своеобразный парад планет. Для меня она мелькнула тут во второй половине книги, заодно оправдав, наконец, и её название:

А вот главный герой истории, Якушкин, не гений, стало быть, а предтеча. И в этом есть какая-никакая надежда: значит, за ним и будет что-то большее, а он предтеча истины, предтеча большой всечеловеческой любви. Но это же и угнетает, так как, упершись в личность этого предтечи, не утихает неприятное: и шизофреник, и самолюб, и способен на чудо через какое-то угрюмое преломление человека, с тем видом волшебного дара, что кажется уже обречено на иссякание. И это – ущербно. И сама форма его чудотворства, само нехитрое полубредовое учение облечено в пошлую фразу: «народная медицина». Что может прийти за таким предтечей? Ровным счетом ничего. Да и приходить некуда. Нет в романе светлых героев – ни одного. Мир этим полубредовым чудом пользуется. Иногда явно, хапая и выбрасывая, иногда – прилипая, «испытывая тягу» (тут автор во многом предвосхитил перестроечный и постперестроечный рост сект – тягу одиночек быть нужными, влюбляясь в того, кто борется за жизнь, а значит, за них), но, как оказалось, временно, а значит, тоже – используя. И тихенькие, и шустрые – всё едино. И, кстати, Коляня (говорящая интонация) Аникеев (как автор разнес их по сторонам: Аникеев – Якушкин, А – Я), через которого и ведется большая часть наблюдений за чудотворцем – это что-то сочетающее их вместе: тихеньких и шустрых, далеких и близких

Может, робкая надежда есть в новом, более интеллигентном потоке народных целителей? Но автор больших намеков на это не делает – он касается их очень коротко для каких-либо намеков и надежд.

Отчасти в романе и вправду можно углядеть время с его состоянием культурной мысли. Таким образом, Якушкин становится образной народной интеллигенцией. Да, носителем дара, всевышней искры, но дара, уже искалеченного изначально. Да, к народной истине тянутся люди, в народную среду он изгоняет вылеченных, но всё опять ущербно, штучно, и с этим вот клеймом «шизофренично», с тем изломом, что отталкивает гораздо сильнее, чем привлекает. И это тоже печальный такой исход. И он, народная искра прозрения, которую он и теряет в конце-то концов, имеет столь же печальный исход –

Роман читаем. Он хорош в своём слоге, сочен в нём. Он мне долго напоминал Владимира Орлова с его «Альтистом Даниловым», наверно, в обоих чувствовалось влияние Булгакова с его обстоятельным живым слогом и легкой мистичностью. Хотя они противоположны в главном: Орлов весел в этом булгаковском слоге, Маканин (конкретно здесь) – нет. Читаем и сочен в слове, но удушлив (видимо, на каком-то уровне передавая тем и дополнительно характер героя, его шизофренический бубнеж), до легкого пота, и так же, как легкий липкий пот, он неуютный. И есть легкое ощущение, что не договорил автор, не довывел эту центральную точку, вокруг которой четко бы встала его мысль, главный его послы. Хотя, с другой стороны, будь это четко и ясно выведено, оно вполне могло бы сделаться прямолинейным до скуки и пошлости – так тоже бывает.

Роман Маканина можно воспринимать как некий итог эволюции образа советского интеллигента. Например, у раннего Аксенова и Трифонова, да и вообще у писателей 60-х годов интеллигент — активный носитель рациональных идеалов, способный изменять мир к лучшему. В 70-е, у того же Трифонова, интеллигент — по прежнему носитель идеалов, но уже не совместимых с реальностью конформизма, обреченный на поражение. В ранние 80-е у Маканина интеллигент — существо, одержимое уже не идеалами, а некими иррациональными силами; волей не столько к истине, власти, любви и жизни, сколько к смерти и разложению, которая исключает человека из нормального общества и реальности как таковой. Еще один шаг — и мы получим Сорокина и Масодова, у которых иррациональное будет не исключено, а вплетено в ткань обыденной жизни, рациональной на поверхности и абсурдной изнутри.