Алексей Конаков «Табия тридцать два»

2081 год. Сбылась мечта иноагентов, по недоразумению зовущихся либералами. Россия проиграла войну, страну расчленили, армию распустили, электронику запретили, все деньги, полученные от продажи ресурсов уходят в особый фонд, контролируемый извне (что-то подобное произошло с Ираком и вот теперь, похоже, с Венесуэлой), установлен жёсткий Карантин — из страны никого не выпускают. Национальной идеологией стали шахматы, русская литература под фактическим запретом, поэтому вместо стихов первоклассники учат мат Легаля...

Прекрасно написанная антиутопия, заставляющая вспомнить, за что мы собственно любим русскую литературу, унаследованную от предков. Не стоит путать картину, описанную в книге с авторскими желаниями. Для шахматистов книга обернётся дополнительной порцией отдельного удовольствия. Автор, похоже, неплохо владеет предметом. Пересказывать бесполезно — надо читать.

Понятно, что книга не про шахматы. Называя вещи своими именами — речь про «демократию» для бедных, ставшую по сути инструментом, с помощью которого к власти в разных странах приходят внешние силы, а затем используют ресурсы этих стран для собственного процветания. «Прекрасный сад» удобряется горем и страданиями людей остального мира. И недаром же

Роман Алексея Конакова «Табия тридцать два» — это та интеллектуальная фантастика, которой очень не хватает в современной русской жанровой литературе. Достоинств у произведения много, а на недостатки, даже если такие имеются, хочется закрыть глаза.

Что по сюжету?

В произведении презентуется будущая Россия 2081 года, пережившая страшную катастрофу. Культура самоцензуры настолько сильна, что в это понятие пусть каждый вкладывает нужное сам. Страна помещена на карантин, изолирована от окружающего мира и принудительно отрезана от научно-технического прогресса, по уровню развития откатившись куда-то примерно в 60-е годы 20 века, разве что есть мобильные телефоны и СМС-ки. Русская литература признана главным корнем зла и «отменена», а нынешний извод русской идеи – это культ шахмат. Соответственно, весь контекст реальности этой новой России непростого будущего пронизан отсылками к игре – названия улиц, образные выражения, стиль мышления, и так далее. Такая своеобразная шахматоцентричность. Аспирант Кирилл изучает Берлинскую защиту как один из множества вариантов игры и пишет диссертацию на эту тему. Он молод, влюблен, а значит счастлив, все у него впереди. Как обычно, в интересах развития сюжета, есть одно жирное «но»: Кирилл пересекается с нигилистом Андреем, который подвергает сомнению господствующую идеологию и указывает на некого ученого-изгоя, знающего Страшную правду о шахматах. Соблазн слишком велик и Кирилл пускается во все тяжкие.

Роман небольшой, но очень хорошо, гармонично и изящно написан. Все три уровня текста согласованы между собой и усиливают эффект. Не все авторы уделяют этому внимание, однако Конаков работает с текстом уже на уровне стиля. Текст написан легким струящимся слогом, герой и остальные персонажи мыслят и действует в логике своего мира – категориями и метафорами шахмат («вот так комбинация», «не стой как конь у двери», «кто убирать будет, Ботвинник?»). Авторская и прямая речь виртуозно чередуются, перетекая друг в друга, действие динамичное, а сам текст написан на прекрасном русском языке, которым автор владеет глубоко, знает и умеет вставить нужную аллюзию, цитату и отсылку. Отдельный реверанс за латынь.

На уровне жанровом и сюжетном мы видим интересный детектив, одетый в модный и неизбежный костюм антиутопии. Здесь все по канонам. Есть система, есть герой, который пытается выйти за ее пределы, так сказать, изменить правила игры. Кириллу придется избавиться от массы иллюзий, и не только по поводу господствующей идеологии. Однако, не смотря на жанр, у Конакова в книге царит принципиально иное настроение: это светлая, летняя, полная надежд история об обычных людях. Здесь нет мрачных стражей, доносов, тайной полиции, систем контроля, как это часто встречается в антиутопиях. Наоборот, Россия будущего выглядит безопасной страной людей, которым наконец-то дали вздохнуть свободно. Да, многое напоминает о былой разрухе, но жизнь пациента вне опасности. Отсюда – референсы к оттепельной советской литературе и вообще рифмовка с тем настроением шестидесятников: ощущение надежды, мечты, факт будущего, которое есть.

На смысловом уровне начинается самое интересное. Во-первых, оригинально и свежо выглядит сама версия шахматоцентричности. Это настолько искусственно, что работает. Конечно, бросается в глаза условность такого приема и при желании можно его покритиковать. Не вся русская литература больна имперским вирусом, и не так уж идеальны шахматы как игра. Вспомним любителей «многоходовочек», макевиаллистские рассуждения о пешках в играх больших ферзей и прочее. И все же шахматы – блестящая, очень уместная метафора происходящего, идеально укладывающая именно в русскую культуру. Где-то мимо прошла тень Набокова.

Во-вторых, шахматная метафора глубже чем кажется. Игра – это своего рода магия. Понаблюдайте за играющими людьми: они пребывают в особом состоянии. Теперь, если представить, что этим регулярно занимается вся страна, от мала до велика, мы получаем грандиозный социальный эксперимент по моделированию особой реальности. Учитывая, что шахматы довольно сложная игра, требующая значительных умственных усилий, и учитывая, что играют русские люди, которые по своей натуре талантливые и творческие, к каким результатам можно прийти?

В-третьих, роман – конечно же – не о шахматах. Они лишь метафора, инструмент, с помощью которого автор показывает, что один «опиум» для народа можно бесшовно заменить другим, и все будет крутиться как прежде. Даже если шахматная легенда лжива, кому будет легче от осознания правды? Людям не нужна правда. Людям нужна удобная ложь, с которой можно просто жить. И самое главное, люди с готовностью ее примут, потому что готовы играть по этим правилам. Система сбалансирована и автономна. На любое воздействие она ответит равносильно. Совсем как Гомеостатическое мироздание у Стругацких в «Миллиарде лет до конца света».

Выводы можно и нужно делать самостоятельно. В сумме же стоит отметить, что «Табия тридцать два» — умный, изящный, задающий вопросы настоящий русский роман, наполненный (само) иронией.

Долгое время мы были самым читающим народом, алчущим Слова и откровения Пророка, который «глаголом жги сердца людей». Беспокойная мятущаяся душа словно нуждалась в оформлении духовного шатания в тексте, где мы хотели найти для себя ответы на важнейшие вопросы (кто виноват, что делать, тварь я дрожащая или право имею, и т.п.). Все это, по мысли автора романа, привело российский народ к отрыву от тяжести земли, к идеализации его отвлеченных устремлений, что вызвало некое пренебрежение сущим: индивидуальное было пожертвовано всеобщему, а фанатизм вытеснил практичность и прагматизм. Вся эта духовная жажда породила представление о своего рода исключительности, особом отношении к Истине, а значит и праве на поучение других. Итогом этого стала имперская политика, заведшая, по сюжету книги, Россию в тупик. В недалеком будущем романа страна переживает переходный период, смысловой основой которого является де-литературизация, рас-книживание, забвение великой традиции Слова и утверждение новой парадигмы, основанной на культе шахмат – тоже весьма славной в нашей культуре.

Автор замечательно показывает, как эта смена трансформирует язык (так, исчезли многие старые и появились новые пословицы и поговорки, образы, метафоры), а с ним и само бытие. Новая страна поначалу показалась мне привлекательной – да, в ней есть множество экономических и, главное, технологических ограничений, вызванных наложенными на побежденную страну санкциями, но в то же время в ней есть сила, надежда на будущее, вера в себя, оптимизм (во-многом это светлое ощущение связано с молодостью главного героя, аспиранта Кирилла Чимахина – юноши одаренного, умопытного, смелого). Даже мне, человеку далекому от шахмат было интересно читать и об их истории, о своеобразном внутришахматном юморе, знаковых в этом мире фигурах, попытках трансформировать игру.

В романе есть какая-никакая детективная составляющая, действо разворачивается в Петербурге, в пыльных спецхранах Центрального дома шахмат, где главный герой докапывается (не без помощи местного Люцифера) до главной тайны нового российского универсума, а значит…А что это значит, шах это или уже мат, каждый ответит для себя сам. Финал (по крайней мере финал аспиранта Чимахина) вышел несколько скомканным, но вот вопрос о том, что будет дальше, представляется весьма интересным для размышления, ведь ответ на него определит наше отношение к происходящему – светлая ли это утопия без «проклятых вопросов бытия» или мрачная черно-белая антиутопия, где каждый ход только подводит нас к печальному финалу.

Надеюсь, автор продолжит свои литературные начинания, буду следить за ним

А ведь это хорошо, сперва и вовсе прекрасно, когда с той лёгкостью, с какой двигают пешкой, Алексей Конаков (1985) начинает свой роман-партию. От страстной увлекательной игры получаешь чистое удовольствие. Так сразу и не припомнишь столь же интересный роман как «Табия тридцать два».

Даже экспозиция выстроена как умелый дебют, не оставляя и тени той странной придурковатости, с которой герои фантастических произведений объясняют друг другу нечто само собой разумеющееся. А объяснить требовалось немало: Россия после поражения в некой войне 2020-х изолирована от внешнего мира и вместо виновной во всём литературы переучреждена на основании шахмат. В 2081 году молодой историк шахмат Кирилл Чимахин становится учеником профессора Дмитрия Уляшова, ответственного за культурный разворот. Вскоре Кирилл натыкается на строго охраняемый секрет новой России.

Удивительно, но крымские параллели вовсе не раздражают. Поначалу кажется, что текст вообще высмеивает те вздорные постструктуралистские думки, которые до сих пор подозревают русскую литературу в причине всех бед:

«Бывало, идешь по городу, смотришь — как хорошо, избавились от литературы, а вдруг зацепишься взглядом за случайную крылатку или там бакенбарду, и все, никакого покоя! Ведь за той бакенбардой маячат уже боевые машины пехоты, и детские горькие слезы, и чудовищное насилие, и имперская опять во все стороны экспансия».

И хотя тон романа скорее согласуется с необходимостью детоксикации России, сам по себе текст допускает разные прочтения. Молодой гений Брянцев крамольно доказывает, что Россия не освобождена от тёмного логоса, а угодила в колониальное рабство. С помощью шахматного энтузиазма Запад превратил Россию в высокоэффективную колонию. Текст задуман так, что не получается ответить, правильная ли оказалась построена Россия или всё-таки нет, насмешка это или призыв. Непонятно даже антиутопия это или утопия, они чередуются в зависимости от взгляда, который податливо изменяет реальность… или фантасмагорию? Со стороны это кажется невероятно сложной структурой, но на деле роман очень схематичен, переключается буквально по щелчку часов, что делает его во многом условным. Если всеобщий шахматизм есть химера (ведь не может вообще всё быть выстроено вокруг шахмат!), то и критикуемый литературоцентризм точно такое же наваждение (ведь не заняты же мы 24/7 литературой!), и чему тогда могут быть противопоставлены шахматы? Миф против мифа слишком часто оборачивается уроборосом. Вот и получается, что даже в деколониальном прочтении роман Конакова невольно укрепляет ту империалистическую матрицу, которую, вроде как, было предложено надколоть.

«Табия» явно задумывалась не как предложение о переустройстве России, но как умозрительная партия, в которой важна красота игры. Для этого нужно было усиливать позицию всех повествователей, но мало того, что их мнения сгруппированы в монологи, которые резко переключают направление текста, так и сама драматургия «Табии» нулёвая, вообще отсутствующая, похожая на матч с заранее известным исходом. Простенький любовный четырёхугольник или очевидный демиург-Уляшов — это не те слагаемые, которые обещают захватывающую игру. Так, о профессоре сказано, что он плетёт «хитроумные интриги», но в тексте нет дьявольского макраме, Уляшов обстоятельно появляется в нём только два раза. Лишь частично это можно объяснить тем, что персонажи «Табии» суть декларация определённых идей. Всё-таки в романе важна детективная линия, которая требовала искусного сопряжения, но ключевые моменты в ней разрешаются с помощью Deus ex machina, превращая детектив в фантастическую оперетту. В нужный момент главный герой повстречает на улице нужного человека, с волшебным помощником проберётся в спецхран или останется один на один с «злодейским» монологом креатора. Это не было бы так фатально, если бы текст хотел быть чем-то однозначным — нотацией или даже NОТАМ, но ведь Конаков сознательно давал сложносочинённый авангардный узор, похожий на что угодно, но не рояль.

Насколько «Табия» хороша в своём фантастическом допущении, настолько она плоха в фабуле. Насколько «Табия» увлечена шахматами, настолько же она пренебрегает сюжетом.

В виде эссе, сновидческого рассказа, даже манифеста роман смотрелся бы лучше, так как самое важное в нём (фантастическое допущение) оказалось бы сжато до того итогового вопроса, который в «Табии» выглядит слишком отвлечённым. Посвящая много страниц теории дебюта, миттельшпиля и эндшпиля, Конаков то ли намеренно, то ли случайно построил свой роман-партию как прекрасное начало, неопределённую середину и полностью проигранный финал. Причём текст нацеливался на феноменологическую ничью, на принципиальную невозможность совершить в финале верный выбор, но из-за торопливости концовки, в силу фабульных причин отстоящей от основного повествования, весь патующий замысел сведён к взятию фигуры за фук. Ситуация, в которой оказывается Кирилл, не выглядит неразрешимой, ему есть куда ходить, но автор решает, что свободная клетка отсутствует, и заканчивает партию.

Кстати, вполне литературоцентрично, с оммажем забегу Ивана Бездомного.

Несмотря на ряд скрытых и явных отсылок, «Табия» устроена вполне нормативно. Единственным новшеством является каскад скобок, вкладывающих повествования друг в друга, такое как бы нарративное уравнение. Язык почти не претерпел изменений, хотя антиутопия должна была начинаться как раз с него. Дело не пошло дальше словоупотребления, а то и просто курьёза, где e2 — едва, а e5 — половое действие. Язык романа совершил рокировку литературных норм, сохранив морфемы и синтаксис. Раньше говорили медленный «как черепаха», теперь медленный «как шатрандж». Без взлома лексем роман не может достойно отыграть свою антиутопическую часть, что опять ставит под сомнение замысел: бороть-то надо иерархический строй языка, а не литературную на него нашлёпку. Из-за Сепира-Уорда (упоминается), текст, по-видимому, подразумевал, что выкликание Каиссы вместо Господи как-то повлияло на мышление россиян, но в чём оно проявилось непонятно не только из слабости речевой перестройки, но и теоретической разобщённости всего романа.

Так, Россия полностью объяснена шахматами: они заменили не столько литературу, сколько социальное взаимодействие. Наука, эстетика, разговоры, быт — все только о шахматах. Если кто-то что-то читает, то Ботвинника или Алёхина. При этом интеллектуалы спокойно оперируют не самым известным, но чрезвычайно важным именем Райнхарта Козеллека, великого немецкого историка. Что странно, так как Козеллек — это мост между историей и лингвистикой, которая в мире «Табии» занята обслуживанием шахмат и не может вооружить Клио новым оружием. О чём текст сначала сам говорил, а потом подзабыл. Главный герой не знает, что Берлинская стена когда-то разделяла столицу Германии, но при этом в охотку цитирует малоизвестного историка-конструктивиста Бенедикта Андерсона (как могла быть понятна его теория о печатном капитализме, если печать, за исключением шахматных вещей, в России игнорируется? Почему герои романа рассуждают о шахматах так, будто по-прежнему воспитаны в старом-добром логоцентризме?). Конакову не удалось выстроить иной — досочный, чёрно-белый, клетчатый — характер мышления. А ведь это и была та авангардная партия, которую следовало разыграть.

«Табия» — это умный, но изолированный роман, где гениальные догадки не состыкуются друг с другом, а интеллектуальная смелость не соответствует хлипким литературным решениям.

Так, шахматы-960 с произвольной расстановкой фигур приравнены к бугрству. Статья та же, 121-я. Шахматы Фишера гораздо более вариативны, что определяет тягу к ним аналитиков, заинтересованных в том, чтобы просчитывать шахматные ходы вечно. Получается, аналитики просчитывают гомосексуальные этюды? Нет, метафора на таком протяжении не работает. Шахматы Фишера-960 вещь прагматичная, а половое предпочтение — от природы, желания, чувств, разумом выбрать это в стране, где за нетрадиционную расстановку положен срок — нельзя (по крайней мере для идейных вдохновителей, не позёров). Но Конаков продолжает хохмить: вы поняли, да? Ну поняли же? Извращение! Нетрадиционные ценности! Да поняли, что это ещё одна подвешенная вещь, с которой мало что согласуется. Допущения романа отдалены друг от друга цитацией, замкнуты. При всей увлекательности роман Конакова состоит из различных автономных лакун, в которые автору нравится погружаться. Из-за чего роман может показаться лишь частично написанным: не ясно как соблюдается столетний карантин или почему при полной шахматизации страны в тексте ничего не говорится о… шахматных соревнованиях? Они, вроде как, не в почёте, но почему нет хотя бы профессиональных игроков?

Роман вполне осознанно даёт мало таких подробностей. Конаков пытается показать, что русская культура не эссенциальна, что это конструкт, значение которого различается в зависимости от прочтения. Когда Кириллу рассказывают, что раньше шахматы связывались с милитари-метафорами, он поражённо говорит, что ему шахматы казались «пространством самотрансформирующихся узоров». Сомнительно, но окей. Любые фактические предположения к финалу становятся совсем незначимыми. Лично рецензент полагал, что в мире «Табии» Россия на самом деле выиграла войну 2020-х годов, после чего сама отгородилась от внешнего мира, благо будущее прямо списывается с послевоенного СССР. Но роман уходит в мир идей, что правильно, но, как и в христианский рай, в новый мир хотелось бы попасть с телом, а не одним только бесплотным вопросом.

И вот это, пожалуй, важнее всего. «Табия» хотя бы потому хороший роман, что он глубже авторского устремления о том, что любой инструмент в руках государства (даже шахматы) становится идеологическим оружием. Текст позволяет судить иначе. Если допустить, что России и правда присущи некие состояния, то это, конечно, не шовинизм или империализм, а радикализм, вера в резкое конечное решение, которое оправдает всё. Мы вообще любители рискнуть всем. И Кирилл, познавший к финалу все тайны, вновь выбирает этот эссенциальный поступок. Что есть сильный разрыв с альтернативами, которые предлагал текст. Чем занят «извращенец» Броткин? Да он ведь гальванизирует труп: шахматы-960 ждёт та же судьба, что и классические. Просто наступит она позже. У Кирилла даже не возникает мысли заняться чем-то похожим, вильнуть в сторону. Он, как всякий русский мальчик, выбирает радикальное неразрешение. Что вновь продолжает старую линию отечественной культуры. В финале роман парадоксально прочитывается как защита литературы, как защита культуры вообще. В том числе русской.

«Табия тридцать два» — это не антиутопия, не либеральный и не актуальный роман, а умный, схематичный, хорошо написанный и бездарно составленный алхимический детектив. В нём знающие ищут тайную формулу, которая на сей раз превратит всё не в золото, а в камень (вопросительный знак).

Или всё-таки восклицательный?

Захватывающая книга; единственное определение, которое приходит на ум, хоть и банальное — интеллектуальный триллер. Базовое фантастическое допущение (мир, в утром вся культуранеслучайно основана на шахматах) изящно проведено через весь роман. Непрямые аллюзии к нашей реальности, и именно поэтому удаётся избежать как примитивных , так и спорных оценок и прогнозов. Культурно насыщенная книга с неотпускающей интригой. Ну и чистое наслаждение с откровениями для тех, кто держал в руках шахматные фигуры.

Гипермодернистский роман «Табия тридцать два» Алексея Конакова посвящен моделированию российской культуры и русского языка, в которых литературоцентричность заменили шахматоцентричностью. В начале 2080-х альтернативного будущего, где ООН поместила Россию в информационную и товарную изоляцию, аспирант-историк Кирилл Чимахин во время работы над диссером по пешечной структуре берлинской защиты знакомится с идеологом извращенных шахмат-960, а тот открывает ему губительную связку, в какую попало российское общество из-за неспособности властных любителей многоходовочек считать варианты.

Великолепная книга, я в восторге! «Табия тридцать два» – ни в коем случае не (анти)утопия-с-посылами о Проигравшей России, а чистейшее художественное развлечение автора, решившего довести призывы к отмене русской литературы до абсурдного конца: допустим, русская литература отменена – что тогда ее заменит и что из этого получится? Алексей Конаков предлагает – раз уж замыслил литературную игру – вместо чтения классики о хаотических порывах страстей играть в шахматы, никакого хаоса не допускающие. Текст устроен как шахматная партия (долгая расстановка фигур в дебюте, размены в миттельшпиле, попадание черного короля в смертельный цугцванг после неудачного маневра в эндшпиле), повествует о шахматах, до краев наполнен шахматными отсылками, цитатами, анекдотами и написан шахматным новоязом.

Года два назад я начал увлекаться шахматами, в основном как зритель – смотреть разборы классических и новейших партий, следить за турнирами и игроками – и «Табия тридцать два» показалась будто специально для меня написанной: в нее зашито все, что мне интересно и в самой игре, и в ее сообществе. Даже мой любимый берсерк Рашид Нежметдинов упомянут. Роман начинается с советских шахматных классиков и будто бы настраивает на ностальгический лад (автор же специалист по культуре СССР и логично ждать от него воспроизведения привычной ретро-тематики), но очень быстро сквозь отсылки к XX веку прорывается современность – отказ Магнуса Карлсена от шахматной короны, стримы Хикару Накамуры, обвинение Ханса Ниманна в анальном читерстве, всплеск альтернативных правил и, конечно же, компьютерные движки во главе со Стокфишем, полностью изменившие подход к обучению игре и анализу вариантов. Остранение шахмат 2020-х через восприятие Чимахина, для которого Крамник и Непомнящий так же далеки, как Алехин и Тартаковер, лишь добавляют читательскому удовольствию остроты.

Роман безупречно смоделирован. Алексей Конаков ловко отвечает на все вопросы к шахматизации России, которые возникают по ходу чтения, начиная с мотивов отмены русской литературы на государственном уровне (объяснение, почему только руслит имперский-токсичный, а вся иностранная художка правильная-гуманная – локальный пик иронии над «культурой отмены»). Это, наверное, даже не вторая, а первая причина, почему книга мне так понравилась, ведь детальное и непротиворечивое прописывание фантастических декораций лично на мой вкус важнее идей, которые на их фоне высказываются. Весь роман я пытался подловить автора то на одном, то на другом мутном моменте в устройстве российской шахматной идиллии, но Конаков рано или поздно их прояснял, причем с такой убедительностью и изобретательностью, что просто моё глубочайшее уважение.

Кроме того, «Табия тридцать два» написана замечательным воздушным стилем и чаще комична, чем трагична. Рассказчик-аспирант большую часть истории находится в приподнятом настроении (ибо молодость, любовь, радужные перспективы в науке), что весьма нестандартно для современной русской литературы, где действует запрет на белые поля и герои вынуждены или блуждать, как слоны, по однотонной черноте, или преодолевать чересполосицу черного и серого. Энергичная игривая книга на одну из любимых тем с трудолюбиво проработанными языком и миром от реально умного автора с огромным чувством юмора – что еще нужно для читательского счастья?

Буду надеяться, что Алексей Конаков еще вернется к сочинению художки, у него это великолепно получается. Такие авторы нам нужны.

Бинго плохой книги

Удивительно, как автору «Табии тридцать два» удалось собрать сразу столько признаков откровенно плохой книги

Начнем.

1. У нас тут клише «один персонаж рассказывает другому то, что тот должен был знать, но это нужно для читателя». Раскрыть фантдопущение через обрывки фраз, куски диалогов и любые другие косвенные признаки автору было не судьба, так что пожалуйста — инфодамп текстом почти на 30 страниц. Тэл донт шоу. Это потом повторится еще трижды. Персонажи просто ловят главгероя посреди улицы и начинают ему всё рассказывать про политику и шахматы на 20-30 страницах

2. Сюжет автор двигает случайностями. Герой постоянно вовремя оказывается в нужном месте и в нужное время, чтоб знакомый услышал его слова и помог с поисками, или батя девушки случайно оказывается возле него и направляет поиски в нужную сторону, или соседи по общаге внезапно будут говорить о том, что ему нужно. И вот так постоянно — дело сценаристов плохих российских сериалов живет и процветает. Авторская беспомощность в построении сюжета поражает. Как можно использовать прием «и тут нашему герою несказанно повезло» через каждые 40 страниц – одной Каиссе известно. Ничего в происходящем не является заслугой героя. В каком-то анонсе писали, что книга выстроена, как шахматная партия. Нет, она выстроена, как бросание костей. Персонажи просто ловят главгероя посреди улицы и начинают ему всё рассказывать про политику и шахматы на 20-30 страниц, а потом посылают туда, куда нужно по сюжету

3. Фантдоп. Автор на полном серьезе пытается представить ситуацию, что крупнейшее политическое поражение России не привело ни попыткам реванша (как в Германии после Первой мировой), ни к общему ПТСР. Люди просто пожали плечами и давай работать на благо западных государств фактически в статусе заключенных мирового ГУЛАГа. Еще автор искренне верит, что если убрать литературу из школьного курса, то ее перестанут читать, потому что, как подразумевается, сейчас ее читают только из-под палки. Напомню: русскую литературу тут не запретили, а просто «убрали на верхнюю полку», так что вопрос, как так по щелчку пальцев нация полностью перестала читать художку и начала играть в шахматы, остался нераскрытым. Еще интересно, почему демилитаризованную страну за 60 лет не захватил любой сосед с армией — нет ответа. Вопросы к фантдопу копятся, в один момент ты понимаешь, что фантдоп не работает и эмоционально отключаешься

4. Стиль. Тут удивительно. Перед нами страна, повернутая на шахматах, и 60 лет живущая под гнетом западных стран, а весь текст выглядит, как подростковый рассказ из журнала «Костер» (или «Пионер» — как он назывался?). Вот натурально, люди должны уже мыслить не текстом, а в духе шахматных записей K:с6, но вместо рубленных, но емких и глубоких фраз, у нас тут веселенький текстик про приключения мальчика Киры. Автор остановился на раскрытии фантдопа и продумывать стиль речи жителей России после более полувека национальной трагедии и перепрошивки мозгов не стал, и ограничился вставлением там и тут шахматных терминов и ФИО вроде «а ноги за тебя вытирать Ботвинник будет?» Ну и свой стиль не стал перепридумывать — любой сойдет

5. Герой. Тут классика. Герой не придуман. Пустое место. Главгерой не обладает ни одной уникальной чертой (ну кроме того, что он историк, который не знает истории и ему постоянно все рассказывают всё, что он должен был выучить на 2 курсе вуза. Нам говорят, что он историк шахмат, так что не должен знать политическую историю. Это очень смешно для страны, где власть держится на промывке мозгов и пропаганде и где «правильную историю» должны внушать с детсада). Он не вышивает крестиком, не мечтает о мировом господстве, не спасает котят, он просто человек. Какой-то. Какой есть. Сопереживайте ему. Ну вот автор был занят придумыванием истории России будущего, ему было не до персонажей. Пусть будут функцией для трансляции идей автора о шахматах и политике.

Еще наш герой ничего не хочет, кроме как немного узнать про историю и историю шахмат (и снова оказаться в постели своей девушки). Всё, мотивация главгероя находится около нуля и драматическое напряжение соответственно тоже. Читайте про политику и шахматы.

Ну и главное – перед нами Марти Сью, он почти никаких усилий не прикладывает, всё получается само собой, ему постоянно очень везет, а все мужчины почему-то его очень уважают (хотя его таланты в книге вообще никак не проявлены), а все женщины почему-то его очень любят (хотя он тут ни для одной ничего хорошего не сделал).

Ну и самое главное – отсутствие характера и мотивации персонажа позволяет автору делать с ним всё, что угодно, особенно в финале.

6. Мир. У мира книги нет деталей. Никакой детализации. Общага — это общага. Коньяк — это коньяк (ну он десятилетний — это максимум детализации). Цвета нет, текстуры нет, запахов нет (только приятные и неприятные. запах средства от тараканов — запах диклофоса). Текст беден на любые описания, потому что автор не видит свой мир, точнее он видит мир 80-90-00-ых, так что и передавать его не нужно. А за 60 лет ничего не изменилось, так что знать вам о деталях мира не надо, давайте побыстрее перейдем к шахматам и политике.

7. Финал. Просто очень плохо. Подробно — ниже

8. Хайп. Давайте будем честны. Сила книги в том, что автор уловил образ России будущего, которая для одной части общества — голубая мечта, а для другой — страшный сон. Галина Юзефович в рецензии написала, что «новая Россия, покоящаяся на прочном шахматном фундаменте, обладает странным и ностальгическим очарованием» — это про мир, где страна потеряла до трети своего населения. Но этот образ был актуален в краткий исторический миг и даже к моменту выхода книги в 2023 уже потерял все шансы стать и сбывшейся голубой мечтой, и вещим страшным сном. Еще через несколько лет мы сможем полностью оставить эту вероятность за скобками и поймем, что от книги в литературном плане не остается ничего. Даже как мысленный эксперимент «что если» книга тоже нам ничего не дает, потому что фантазия автора опять же ограничивается вставлением тут и там шахматных фразочек, а до наглядной демонстрации изменения мышления у него не доходят руки

Выводы: автор очень любит шахматы и у него есть некоторые идеи по поводу них, но всем было бы лучше, если бы этот сборник эссе, неловко обернутый в форму романа, превратился в полноценное произведение.

В остальном — издательство так вложилось в раскрутку, что я ждал чего-то удивительного, а в итоге сделал себе пометку не читать российскую фантастику еще лет пять

Про финал

Дебют, миттельшпиль, эндшпиль

Помните сеанс одновременной игры в Васюках из «Двенадцати стульев» и радужные перспективы, которые обрисовывает васюкинцам Великий комбинатор, вплоть до межпланетного шахматного турнира? Книга Алексея Конакова- это воплощенная фантазия Остапа о шахматах, как основе социокультурного кода нации. Исконный наш литературоцентризм, топящий собачек, бросающий от любви под поезд и убивающий топором старушек, признан агрессогенным, заменой ему стали старые добрые шахматы — мирные и рациональные. «Что, откуда мирные?- вы спросите, — Разве шахматы с их атаками и блокадами, завлечениями и маневрами, с их тактикой и стратегией, наконец — не аналогия военных действий?» Ну, тут все не так однозначно и зависит от оптики. Вот жил же СССР под лозунгом борьбы за мир, и никого не смущала оксюморонность.

В реальности «Табии тридцать два» страна в изоляции, около 80% богатств недр уходит в зачет жесточайших репараций на коллективный Запад, с оставшихся двадцати существование предельно скудное («вспоминаются враки Брянцева про людей, у которых есть целых два пальто: основное и демисезонное»). Но едва ли не хуже и не страшнее бедности физической — вынужденная интеллектуальная, под запретом интернет и компьютерная техника. И в этом ключ к основной интриге романа, которого я, конечно, не поверну, лишив вас радости самим решить все его задачи, но читавшие «MANIAC» Лабатута вспомнят завершающую главу про игру в Го с нейросетью.

Молодой аспирант СПбГУ Кирилл приезжает в Питер, чтобы писать диссертацию по истории шахмат под руководством самого Уляшова. апологета шахмат, как национальной идеи (очаровательная перекличка с Ульяновым-Лениным, главным идеологом 70-летнего культурного кода нации). Однако вместо великого человека, научруком становится один из его учеников, что несколько разочаровывает. Близость к интеллектуальной элите культурной столицы и вхожесть в номенклатурную семью любимой девушки Майи, исподволь открывают герою глаза на существование иных правд, критериев оценок и оптики — отличных от пандемос (для народа).

Все куда сложнее. и был, оказывается, гениальный ученик Уляшова, имя которого стерто с академических скрижалей после открытого бунта против отца-основателя. И этот самый Александр Сергеевич занимается страшным, противоестественным — практикует игру в шахматы-960: когда первая линия фигур расставляется в произвольном, а не каноническом, порядке, тем в миллионы раз увеличивая число возможных игровых комбинаций. И снова все окажется не таким, как представлялось. «Табия тридцать два» построена как ряд открывающихся ларцов, один в другом, где всякий новый уровень допуска переворачивает представления об истинах, казавшихся на предыдущем, краеугольными камнями мироздания.

Конаков большой молодец с чередой интриг, перманентно удерживающей читательский интерес, а с уровнем прописанности, логической непротиворечивости мира — так прямо гений. Что не отменяет станиславского: «Не верю», когда дело касается мотивированности персонажей. Да неужели, парень из провинции, который питается на талоны и живет в общаге, где морят клопов и добровольно-принудительно гонят мыть окна — неужели откажется от радостей принадлежности к элите (не сомнительной интеллектуальной, а подлинной, властной) когда и если выпадает шанс? Свежо предание...

У дистопии как жанра мало шансов дать миру по-настоящему великое произведение. Основной ресурс уходит на создание и поддержание фантдопуска, лежащего в основе иллюзорной реальности. Делать из букв живых людей — это все же про другое. Когда Уинстона Смита («1984») ломают, заставляя отречься от всего, составлявшего прежнюю его суть, когда рушится даже его любовь к Джулии, и ничего не остается в опустевшей оболочке, заполняемой токсичным газом любви к Партии — я верю абсолютно. Поведение Кирилла из области: надо как-то ударно закончить, пусть вот так.

С точки зрения модели реальности — убедительно, хотя лишь на поверхностный взгляд: нефте- и газодобыча, вообще любая современная разработка недр нереальна без расчетных технологий, равно как транспортная логистика. Как живая книга про живых людей — ну, как-то так.

Прекрасный постнабоковский роман ( с прямой цитатой к Лужину, понятно). Прописанный в деталях мир альтернативной России к. 21 века, мягкая антиутопия. Не поклонник и не знаток шахмат, впечатлен игрой автора с известными и придуманными фигурами, смешеньем цитат мэтров с апокрифами. Сцена в библиотеке — прямой ответ Умберто Эко, фигуры вокруг ферзя прописаны с тщанием. В.Н. и А.Б.С. такое пришлось бы по душе.

Лучший русский роман прошлого года, надеюсь, автор продолжит беллетристику

Очень милая книжка. В начале книги очень понравилось описание ненависти и любви к русской литературе, на которую способен только хорошо её знающий автор. И дальше целый ворох удачных моментов: и шахматы, и изоляция россии (отдельное спасибо автору за очень гуманное, по нашим временам, использование этой темы — она как бы упоминается для сюжета, но в тоже время идёт просто фоном для него, не заостряясь), и вот этот процесс метаний ГГ между точками зрения, который на практике может быть знаком, наверное действительно только людям, занимающимся наукой — в более прикладных отраслях деятельности мы не имеем такой роскоши. И всё это в довольно короткой книжке. Наверное, всем кто любит прозу должно понравится, идеальная отпускная книга.

Стиль как в некоторых рассказах Кортасара, тут автор хорош, ничего не скажешь. А вот когда доходит до изложения основ идеологии, тут крайне слабо.