Хьюберт Селби-младший «Последний поворот на Бруклин»

Точно помню, откуда узнал о книге: из рассказа Рэмси Кемпбелла «Черным по белому». Там любителя литературной экстремальщины и чернухи силы зла нанимают жрецом-библиотекарем.

Загадки с титульной страницы: везде указан год выхода 1964. Но в копирайте стоят 1957, 1960, 1961, и 1964. Странно.

По факту сборник из шести разрозненных рассказов.

«Они обступили его и принялись мутузить ногами. Он попытался перевернуться на живот и закрыть лицо руками, но, оказавшись на боку, получил удар мыском ботинка в пах и каблуком в ухо, закричал, заплакал, взмолился, потом, когда ему рассекли башмаком губу, умолк, продолжая тихо плакать, ах ты, разъебай, сопляк беспонтовый! – от сильного удара ногой в ребра он слегка повернулся и попытался приподняться на одно колено, а кто-то сделал шажок вперед и пнул его в солнечное сплетение, и он повалился набок, задрав колени, схватившись руками за живот, судорожно глотая воздух, кровь забулькала у него во рту, когда он попытался закричать, потекла по подбородку, потом вспенилась, когда он стал безудержно блевать, а кто-то втоптал его лицом в лужу блевотины, где в водоворотах крови забулькали немногочисленные пузырьки, он задыхался, а их башмаки с глухим стуком врезались говноеду в почки, он стонал, вертел головой в блевотине, разрывая волнистые кровавые узоры, потом ему сломали нос, и он стал ловить воздух ртом, закашлялся и начал тужиться, когда в рот ему вернулась часть блевотины, заплакал, попытался вскрикнуть, а Фредди наподдал ему ногой в висок, глаза трусливого ублюдка закатились, он на миг приподнял голову и, со всплеском и стуком уронив ее на землю, вырубился, а кто-то заорал: полиция!»

Первый рассказ «День прошел, истрачен доллар».

Пороки: праздность, гнев, насилие.

Ночные бездельники жестоко избивают солдатика с местной военной базы. Полицейский и местные жители выгораживают преступников.

«О боже, они меня достанут! Они же знают, что я не могу сидеть на голяке. Знают. Век бы их не видеть! Да и смотреть-то не на что. За что? Почему никто мне не поможет? Я не хочу быть в одиночестве. Я этого не вынесу, Ну помогите мне, прошу! У Голди есть хотя бы бенни. Я не могу сидеть на голяке. Все время в одиночестве. О боже, боже, боже… за что??? Мамуля! Мамуля! О боже, мне что-то нужно. Эти противные клиенты! Все время? Я не хочу быть натуралом. Мне просто что-то нужно. Я сойду с ума. Они держат меня на голяке. На голяке. Почему они хотят меня убить?»

Второй рассказ, видимо самый известный — «Королева умерла».

Пороки: похоть, праздность, пьянство, наркомания.

С одной стороны — беспросветные будни пассивного гомосексуалиста-«королевы», наркомана и пооститута. С другой стороны — неожиданно пронзительная история об одиночестве, придуманной любви и желании быть замеченным. Умерла ли в конце Джордж-Жоржетта, непонятно, но такая доза мета, кофе, виски и морфия могла бы слона свалить, а не только субтильную «королеву». Никогда ещё цитирование «Невермора» не было настолько уместно и атмосферно.

«Да и ребенок был просто здоровенный. Фунтов восемь, что ли. Точно не знаю, но что-то вроде этого. Она сказала, что это все равно что срать арбузом. Ребенка рожать.»

Третий рассказ «А с ребенком – трое».

Пороки: пьянство.

Свадьба люмпенов-байкеров. С бабелевско-одесситскими нотками даже где-то. Нитью проходит страсть одного бедняка к мотоциклу. И вот в день свадьбы знакомых он таки покупает старый полицейский моцик. В финале везет кататься женихи и глмика-травести. Самое интересное знаете что? Они просто покатались. Никто не погиб.

«Когда кто-нибудь подходил, чтобы завести пластинку, она улыбалась, расправляла плечи и откидывала волосы с лица. Так она стояла, пила, улыбалась и в конце концов ушла с пьяным солдатом. Почти всю ночь они дрючились, немного поспали, потом проснулись и снова принялись пить и дрючиться. Она провела с ним день или два, может, больше, точно она не знала, впрочем, это не имело никакого значения, потом он куда-то подевался, а она вновь очутилась в каком-то баре и принялась стрелять глазками. Мотаясь из бара в бар, она по-прежнему одергивала платье, чтобы оно было

в обтяжку, изредка, перед уходом из гостиницы, ополаскивала лицо, расплескивала выпивку, и вскоре, перестав стрелять глазками, уже попросту говорила: да-да, мол, насрать мне на все, – пододвигала к буфетчику пустой стакан и порой так и не удосуживалась посмотреть, что за пьянь угощает ее выпивкой, влезает ей на живот, слезает обратно и сюсюкает над ее сиськами; она попросту пила, потом раздевалась, раздвигала ноги и, едва ей успевали засадить, погружалась в сон или в пьяное оцепенение. Шло время – месяцы, а может, годы, как знать, и платье пропало, остались лишь затасканная юбка да свитер, и бродвейские бары сменились барами Восьмой авеню, но вскоре даже из этих притонов с их потаскухами, торговцами наркотой, сутенерами, гомиками и забулдыгами, вообразившими себя головорезами, ее прогнали пинками, и узорчатый линолеум превратился в доски, а потом пол покрылся опилками, и она засиживалась в портовых гадюшниках за бутылкой пива...»

«Траляля», рассказ четвертый.

Пороки: похоть, алчность, насилие.

Про честную как бы помягче сказать. Зная финал, хочется предупредить Тралялю, чтобы она поосторожней с бухлом-то и с щедростью телесной. Именно этот рассказ признали порнографией и запрещали. Ну хоть жива осталось. Но желание вымыть глаза и руки с мылом было после рассказа непреодолимым.

Стена текста Шелби, особенный ритм и темп производят гипнотизирующее впечатление. Ты как будто вместе с Траляля катишься под горку её жизни и не можешь это остановить, пока рассказ не кончится.

Рассказ пятый, «Забастовка», самый объемный.

Пороки: гордыня, гнев, пьянство.

У Гарри Блэка ярко выраженная посткоитальная депрессия. После секса ему хочется плакать, бежать куда-то. Позже выяснятся причины таких последствий секса с женой.

Гарри — токарь, цеховой староста, контролирующий на заводе выполнение требований профсоюза. Находится в прямой конфронтации с руководством завода, да и вообще тип не очень приятный.

И вот начинается забастовка. Неожиданно, но мне была крайне интересна внутренняя кухня настоящих профсоюзов. Не выхолощенных лизоблюдских советских подобий, и не коррумпированных мафией трейд юнионов, а реальной силы, ратующей за права рабочих. Это уникальная институция, которая помогла повысить уровень жизни простых работяг. Потом я, правда, вспомнил Ржавый пояс и Детройт, где непомерные требования профсоюзов послужили причиной кризиса и миграции производств в Азию.

Блэк горд собой до забастовки, но по-настоящему расцветает после ее начала. Жалкий маленький человечек наследует всему пласту литературы про маленьких людей, начиная с «Шинели». Забастовка и шальные деньги помогают Блэку понять, что ему нравятся «гомики» (так в тексте). Конец же забастовки явился и концом Блэка.

"– И СНОВА СТАЛ ОДЕВАТЬ ДЖОИ, А МЭРИ ОПЯТЬ ПОДОШЛА, ВИЗГЛИВО ЗАКРИЧАЛА НА НЕГО И ПРИНЯЛАСЬ ТОЛКАТЬСЯ, И ОН СТАЛ ОТПИХИВАТЬ ЕЕ ОДНОЙ РУКОЙ, ПЫТАЯСЬ ДРУГОЙ ОДЕВАТЬ ДЖОИ, А ДЖОИ СИДЕЛ НА КРОВАТИ, ДРЫГАЛ НОГАМИ И КРИЧАЛ, И ТУТ ПРИПОЛЗ ИЗ ГОСТИНОЙ МЛАДШИЙ РЕБЕНОК, ПОСИДЕЛ МИНУТУ ВОЗЛЕ КРОВАТИ И ТОЖЕ ЗАКРИЧАЛ, А ВИННИ ТОЛКНУЛ МЭРИ ПОСИЛЬНЕЕ, И ОНА УПАЛА НАВЗНИЧЬ, СПОТКНУВШИСЬ О МЛАДЕНЦА, РАСТЯНУЛАСЬ НА ПОЛУ, ТУТ ЖЕ ВСКОЧИЛА И ПРИНЯЛАСЬ ПИНАТЬ ВИННИ, А ОН СИЛЬНО, НАОТМАШЬ, УДАРИЛ ЕЕ ПО ЛИЦУ, И ДЖОИ ВЫВЕРНУЛСЯ ИЗ РУК ВИННИ И ЛЕГ НА ЖИВОТ, ПЛАЧА И ДРЫГАЯ НОГАМИ, И МЛАДЕНЕЦ, УМОЛКШИЙ НА МИНУТУ, КОГДА МЭРИ ОБ НЕГО СПОТКНУЛАСЬ, ЗАВОПИЛ ПУЩЕ ПРЕЖНЕГО, А МЭРИ СКАЗАЛА, МОЛ, ОСТАВЬ РЕБЕНКА, БЛЯ, В ПОКОЕ, И ВИННИ СХВАТИЛ ЕЕ ЗА ПЛЕЧИ, ВСТРЯХНУЛ, СПРОСИЛ: ТЫ ЧЕГО, СДУРЕЛА, ЧТО ЛИ? – И ОПЯТЬ ПРИЖАЛ К СТЕНЕ, А ДЖОИ УПАЛ С КРОВАТИ И СТАЛ, ПРОНЗИТЕЛЬНО КРИЧА, БИТЬ ПО ПОЛУ РУКАМИ И НОГАМИ, И ВИННИ, НАКЛОНИВШИСЬ НАД КРОВАТЬЮ, ПОДНЯЛ ЕГО И СНОВА НАЧАЛ ОДЕВАТЬ, ТОГДА МЭРИ ПРИНЯЛАСЬ КОЛОТИТЬ ЕГО КУЛАКАМИ...»

Финальный рассказ «Кода Край земли».

Пороки: гнев, похоть, жадность.

Беспристрастный взгляд автора, как призрак, скользит по квартирам и мыслям жильцов обычного многоквартирного дома в бедном районе. Пьющие и гулящие мужья; затюканные бытом, детьми и мужьями жёны; жестокие несносные дети. Ор, лень, усталость, мысли о сексе. На фоне юного и среднего поколения ангелами смотрятся представители поколения старшего: старая еврейка, тоскующая по умершему мужу и погибшему сыну и дедок, всем рассказывающий о жене-инсультнице.

Всё крайне беспросветно на «Краю земли».

В «Коде», наверное, одно из первых использований «капса», заглавных букв, для передачи крика.

Я могу распознать хорошую литературу даже за толстой коростой чернухи. Талантливого автора пёрло, когда он писал. Мне понравилось состояние транса, в который автор ввергал меня почти в каждом рассказе. Настоящий поток сознания и фиксации реальности. Спасибо, что при переводе ритмика не потерялась.

Роман можно было бы назвать «У грека». Это забегаловка, которая появляется в большинстве рассказов.

Как и любой «грязный реализм», «Последний поворот» потреблять лучше дозировано. По крайней мере для меня это так.

Все рассказы предваряются цитатами из разных мест Библии.

Интересна биография автора. См. вики.

Тяжелая, но честная и отличная проза про фрустрированных людей.

9(ОТЛИЧНО)

(убедительно просим увести ваших детей от наших голубых экранов!)

...Кругом одна мерзость и грязь. Куда ни глянешь — гады и сволочи, даже дети не без греха. И хотя где-то ещё слышится песнь и долетает надрыв сакса, вырваться из этого круга невозможно. -- Тиу-йааа! — наяривает джаз, а немного в стороне толпа морячков оттягивает дешёвую щёлку,

(фу, как некультурно!)

где-то идёт забастовка, где-то война, до которой никому нет дела, жизнь пуста и бесцельна, и нет никакого просвета.

«Последний поворот» не столько роман, сколько вереница историй из жизни шлюх, геев и молодой шпаны — в обрамлении библейских цитат, завершаемая — за неимением древнегреческого хора, под речитатив кумушек на скамейке — мощной кодой тоски и отчаяния.

Секс в книге подчёркнуто скучен и не эстетичен: это не потягивание гламурных цыпочек, но трах потасканных девиц возле помойки. Не стоны желания, но кровь, пот и выбитые зубы, запах мочи и кала, вонь дешёвого пойла.

(спокойствие, только спокойствие!)

Язык романа беден, но писательский арсенал разнообразен — исповедь-монолог-признание или повествование могут прерваться потоком сознания, текст может пойти без разбивки на абзацы, с «плавающим» CapsLock'ом или с пропущенными знаками препинания. И даже обычное для издательства «Глагол» изобилие опечаток воспринимается как естественный элемент игры.

(пустяки, дело житейское!)

Перевод адекватный, лексикон соответствует персонажам с небогатым внутренним миром, и когда на этом фоне вдруг прорывается мощный аккорд — «мрачной полночью бессонной, беспредельно утомленный. в книги древние вникал я и, стремясь постичь их суть, над старинным странным томом задремал, и вдруг сквозь дрему...» — это производит впечатление и внушает надежду, что в этом мире не всё потеряно, если читают не палп, а такую поэзию.

Можете не открывать книгу, если не приемлете эКСПЕРИМЕНТЫ С ТЕКСТом, «чернуху», или же просто опасаетесь за девственность своей ориентации. Это не шлягер и не гламур, а реквием, насыщенный сексом и насилием — заупокойная по мечте — энергичный, нестерильный и провокационный роман.

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю всё новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось!» (Откр. 21:1 — 21:6)

Само существование этой книги на свете — это прелюдия к библейским событиям. Буквально. А простое держание её в руках и, не приведи Г-сподь, чтение — наказание за ТВОИ, анон, грехи. И если ты держишь её в руках, твоя жизнь, скорее всего, уже никогда не станет прежней.

Добро пожаловать в Америку. Не в ту, которая диктует свою волю всем и каждому, а в другую, где на самом дне человеческого существования копошатся деструктивные элементы — воры, алкоголики, проститутки обоего пола и ориентации, тысячи их. На без малого четырёхстах страницах книги все эти так называемые люди: живут сегодняшним днём, беспробудно пьянствуют и дебоширят, дерутся чуть ли не до смерти, оббирают друг дружку и, конечно же, занимаются различными формами половых сношений. Последние, по слухам, даже у одного французского дворянина описаны гораздо пикантнее, чем здесь... Весь этот описанный буквально на одном выдохе нескончаемый праздник жизни сопровождается отборнейшим матом.

В чём может быть цель этой выставки уродов? Эстетика отвратительного? (своеобразной эстетики произведение отнюдь не лишено) Крик души? Завещание? Тест на дегенерата? Я не знаю, ребят, честно. Похоже на всё сразу. (да ведь получается, что книга действительно хороша!)

И что самое печальное — мне книга понравилась максимально. На серых танках грязи не видать (с)

Советовать нечто подобное кому-то ещё... а почему бы и нет-то? Читать всем без исключения!

P.S. А ведь где-то там, между притонами, под заплетающимися ногами, в спальнях с гудящими кроватями бродит Красота...

P.P.S. «Кто не без греха, пусть первым бросит в Меня камень...»

На самом деле существует еще одно издание на русском языке, и оно — первое. В короткоживущей серии «Революция №9», где были еще изданы оба романа Леонарда Коэна, сборник Керуака и мемуарный роман о юной Йоко Оно за авторством некоего Майкла Румейкера, в переводе Аркадия Кабалкина, который считается худшим по сравнению с работой Виктора Когана (я не сравнивал), эта книга вышла аж в 2002 году. И тогда же я ее и прочитал. Почти 20 лет назад, господитыбожемой!

Издание это примечательно еще и тем, что его предваряет предисловие самого Энтони Берджесса к первому английскому изданию. Там он хвалит дебют Селби, а также рассказывает историю первоначального запрещения романа в Англии. Вывод матерого романиста-хулигана таков: кто критикует этот роман за непристойность и греховность, сам и является тайным сосредоточием греха и мерзости. Трудно с этим спорить: сколько за эти годы мы видели политиканов со всего света, борющихся за нравственную чистоту своих наций, а потом изгнанных за непристойное поведение и всякие темные делишки.

Тогда, в начале века, в пору своей буйной молодости, я был страстным поклонником всяких модернизмов-постмодернизмов. И роман Селби привел меня в восторг. Не шокировал содержанием (после того, как я в 14 лет прочитал маркиза де Сада меня уже ничто в литературе не шокировало)), дегенераты и разнообразные подонки, описанные Селби, очень напоминали типов, среди которых я вырос в глухой провинции в «святые девяностые», так что все в книге было родное и привычное, а вот форма подачи весьма впечатляла, уносила меня на волнах искусства в эмпиреи духа. Я хотел так писать, я хотел быть русским Селби, ну или хотя бы найти почитать еще что-нибудь столь же крутое. И вскоре я нашел Чарльза Буковски))

Перечитал этот роман две недели назад в переводе как раз Когана. Книга ничуть не потеряла в своей мощи, не утратила силу воздействия и на прожженную психику многоопытного чтеца. Все про правду написано.

Мир жесток, а люди слабы и злы. Низвергнутый вниз по социальной лестнице перманентным кризисом, я вновь очутился среди героев Селби, я сам стал его персонажем. Одиноким брюзгой из ближайшего бара, наливающимся виски, чтобы растворить в нем ворох черных мыслей и бед. Поколение моих родителей, «перестроечной поросли», мечтало жить как в Америке. Я сейчас живу, как в Америке, только еще краше.

Каждую забубенную историю, поведанную в романе, предваряет эпиграф из Холи Байбл. В интервью, данном Лу Риду лет тридцать спустя после дебюта, Селби говорит, что Библия для него — сборник моральных констант, помогающих дать простые и внятные ответы на самые трудные вопросы жизни. Для него, возможно, так все и было. Но мне кажется это форменным издевательством. Это не работает. Этот моральный пафос древних учителей — мельница, крутящаяся вхолостую. Чтобы прекратился кошмар, изображенный в книге, требуется более сильное средство, чем религиозное камлание (слова невинной девочки, обращенные к только что поколоченной мужем матери и заключающие роман: «Мамочка, не плачь: Иисус нас любит!», выглядят, как плевок в рожу самодовольному читателю), даже забастовка не поможет, как в книге, ведь кошмары Селби — они о капитализме НА ПОДЪЕМЕ, а сейчас упадок и деградация.

Читая, я вспомнил другое произведение, его моральный пафос. Это «Облако в штанах», поэма, которую Маяковский написал — красивый, двадцатидвухлетний — в эпоху, очень похожую на нашу, в разгар Первой мировой войны. «Долой вашу любовь», «долой ваше искусство», «долой ваш строй», «долой вашу религию» — четыре крика четырех частей» (а у Селби есть еще и пятая — Кода, в которой это возгоняется до квинтэссенции) — потому что это не любовь, искусство, строй и религия — а извращение самых основ человечности, которые даже тому самому де Саду не снились.

Не знаю, кому могут быть сейчас интересны и полезны книги калеки и наркомана Хьюберта Селби-младшего, мне они помогают, как твердое дно под толщей мутной и грязной воды, от которого можно оттолкнуться и всплыть на ясный, чистый простор. Начать, наконец, дышать полной грудью.

Шоковая терапия? Нее-е-е-ет, хирургия. Без анестезии!

Думаю, что вся критико-рецензионная работа в отношении этой книги может свестись просто к попытке определить, является ли эта книга литературой вообще. Понятно, что все сомнения по этому поводу происходят от внешней, литературной основы романа, от того авторского стиля, которым она изложена, от того словарного многообразного однообразия, которым изъяснятся друг с другом и вообще (т. е. даже мысленно) практически все персонажи и герои «Последнего поворота...».

Т.е. нужно попробовать разобраться в соотношении формы и содержания и понять, зачем, почему и для чего автор избрал именно этот формат? Потому что одно дело, если за всеми этими матерно-неформатными словами и выражениями, из которых в основном и состоит эта книга, скрывается какая-то вполне определённая цель, которую ставил перед собой автор для того, чтобы решить какую-то вполне определённую задачу. И совсем другая история, если все эти словесно-поведенческие мерзости собраны в одну кучу просто так — либо для экстравагантного выпендрёжа, либо в силу неумения и неспособности мыслить и выражаться иначе (напомним, что это авторский дебют и всякое может быть), либо из простого литературного хулиганства…

Однако для начала всё-таки следует сказать о том, с какими чувствами и с каким отношением к читаемому столкнулся ваш покорный слуга в процессе перелистывания страниц и пробегания глазами буковок и словцов. Думаю, что вряд ли найдётся тот, кто получит какое-то особое удовольствие при чтении такого рода картин жизни — бессмысленные жестокие кровавые драки и избиения без повода, грабежи и разбои, секс продажный и секс просто так, секс групповой и массовое изнасилование, секс однополый и всякий прочий другой — но в любом случае секс не как выражение любви двух людей друг к другу, а просто как удовлетворение своей собственной прихотливой похоти — просто потому, что что-то у кого-то стоит и что-то у кого-то чешется. Насилие и секс, секс и насилие — и больше ничего.

И понятно, что все эти грязные по форме и по сути бытовые описания никакого удовольствия не доставляли. Однако постепенно по мере чтения, у читающего эту книгу (это я сейчас только о себе) складывалось ощущение безрадостной бессмысленной и мрачной картины жизни целого поколения в одном из рабочих районов города Нью-Йорк. Понятно, что автор совершенно намеренно сгущает краски и концентрирует в одном месте и времени все известные ему реальные случаи подобного рода (о реальности всех описываемых в книге происшествий говорит и сам автор в статье-послесловии). И понятно, для чего он это делает — чтобы громким отчётливым голосом рассказать всем людям своего времени о том, что именно с ними реально происходит здесь и сейчас, чтобы без прикрас и умалчиваний показать всем им все реалии их жизни, чтобы заставить их хоть на минуту усомниться в себе самих и дать им возможность «увидеть» в описываемых персонажах и героях самих себя — сутенёров и проституток, воров и грабителей, хулиганов и прожигателей жизни, педерастов и лесбиянок, шлюх и козлов по жизни. Чтобы попытаться хоть как-то воздействовать на эту жизнь и хоть чуть-чуть изменить её к лучшему.

Вот как-то так понял я эту книгу и замысел автора. Может быть я и ошибся при этом.